Помяни мое имя

Ши Цинсюань прождал до глубокой ночи. Тетушка заставила его переодеться ко сну и залезть в кровать, но он сопротивлялся дреме и тряс головой, как только начинали слипаться глаза. За окном качались лысые ветки, кажущиеся черными на фоне белой скалы. Они наклонялись к окну, как когтистые руки, и ветер завывал так страшно, что Ши Цинсюань сел лицом к стене. В почти полной темноте он на ощупь заплетал косички из красной кисточки, пришитой к уголку одеяла. Гладкие шелковые нити — почти все, что осталось от былой роскоши. Когда дела пошли на спад, родители распродали большинство красивых вещей, а половину того, что осталось, пришлось бросить при переезде. Еще несколько лет назад Ши Цинсюань ни за что бы не поверил, что одеяло станет его величайшей ценностью. Теперь оно не только хранило воспоминания об ушедшем счастье, но и защищало от холода. С тех пор как они поселились в деревушке у подножья горы, он постоянно мерз. Наверное, в храме на вершине было совсем зябко. Ши Цинсюань подумывал связать брату пару носков к Новому году, но шерсти не было. Он мог только распустить свою старую зимнюю накидку, но она так прохудилась, что пряжа вышла бы никудышной. Ночь выдалась такой морозной, что снег хрустел. Ши Цинсюань повернулся на звук. Вдоль дома, проваливаясь по щиколотку, крался человек в синем монашеском одеянии. Длинные волосы развевались, как плащ. Ши Уду горбился, сопротивляясь порывам метели. Когда он зашел, в комнате запахло улицей. — Спишь? — шепотом спросил брат. — Тебя жду. Ши Уду вдохнул, но не стал ругаться. Раздевшись до нижней рубахи, он прилег на край кровати. Ши Цинсюань накинул на него часть одеяла, пригрозив: — Только не трогай меня холодными руками. — Хорошо, — сказал брат, и прижал к его голени ледяную пятку. — Ду-Ду! — Не кричи, всех перебудишь. Перейдя на шепот, Ши Цинсюань повозмущался еще какое-то время, но злости не было. Он все же дождался брата. С тех пор как мастер из сотни учеников выбрал в помощники именно Ши Уду, они почти перестали видеться. — Ты завтра опять на весь день уйдешь? — спросил Ши Цинсюань. — Придется, — Ши Уду так устал, что прикрыл глаза, но голос оставался твердым. — Мне скучно без тебя. Можно я хотя бы схожу на плантацию? Там много детей. Я никому не скажу, что я мальчик, честно-честно! — Сяо Цин, — строго сказал брат, подчеркивая выдуманное имя, — последний раз, когда я это слышал, ты полез в речку в одном исподнем. — Я больше так не бу-уду, — Ши Цинсюань знал, что его лицо плохо видно в темноте, но все равно состроил большие грустные глаза. — Не это, так другое. Ты слишком беспечен. Оговоришься, кто-то подсмотрит, как ты писаешь, или мальчишки тебе юбку задерут… — Зачем? — Из любопытства. Они же считают тебя девочкой. — И что? — Я тебе в другой раз расскажу, ладно? Ши Уду лег на спину, сложив руки поверх одеяла. Его волосы были влажными после метели, и подушка напиталась сыростью. Ши Цинсюань подполз ближе, утыкаясь лбом в его плечо. На коже брата сохранился аромат благовоний. Этим же цветочным ароматом мама когда-то окуривала их домашний алтарь. — Тетушка хочет в город съездить, — сменил тему Ши Цинсюань. — Скоро ярмарка приезжает. Давай с нами? Там будут представления… — Учитель говорит, что лучше избегать не только телесных, но и духовных удовольствий. Сильные эмоции вредят совершенствованию. — Раз ты не приходишь, можно мне с тобой в храм? Будем практиковаться вместе. — Судьба была к тебе жестока, Сяо Цин. Не хочу, чтобы ты еще в чем-то себя ограничивал. — Но как же мы тогда вознесемся вместе? — Ши Цинсюань привстал на локте, впервые вслух делясь опасениями. — Просто поверь, что я со всем разберусь. Не нужно совершенствоваться, если ты уже идеальна, сестренка, — полушуткой ответил Ши Уду. — Правда? — Вставай давай. — Что? — Вставай. Когда Ши Цинсюань открыл глаза, вокруг была только кромешная темнота. Зрение расплывалось. С трудом он выхватил красное на белом пятно, которое медленно преобразилось в женское лицо с накрашенными губами. — Рин-гунян? — узнал он и привстал. Расставшись с Милашкой Ю, он шел в противоположную от сыхэюаня сторону, пока не кончились силы, а с наступлением ночи лег под стенами незнакомой усадьбы. Где-то здесь он бродяжничал, прежде чем попал в Постылый дворик. Отвыкший спать на голом камне Ши Цинсюань прижал ноги к груди и, засыпая, вспомнил про любимое одеяло. Лучше, чем оно, грели только объятья Ши Уду. — Ты помнишь правила нашего дома? — А-Рин наклонилась, заложив руки за спину, будто говорила с ребенком. — Не говорить со слугами и не спрашивать о господине, — припомнил Ши Цинсюань, не понимая, что происходит. А-Рин кинула: — Но никто не запрещал оставаться на ночь. — Извините. Ши Цинсюань измазался в грязи, глаза резало после истерики, лицо, наверное, распухло. Разозлившись на Милашку Ю, он осознавал, что вредит сам себе, но все равно проигнорировал совет подруги. Теперь он готов был провалиться сквозь землю. — Как вы узнали, что я здесь? — Ши Цинсюань нащупал за спиной костыли. — Вы меня искали? Предположение казалось смехотворным, и А-Рин отреагировала соответственно — скривив губы, развернулась и пошла к дому. Ши Цинсюань поковылял за ней, приглядываясь, не оттягивает ли ее рукава ноша. Неподалеку жил лекарь, и мало что, кроме болезни, могло вытащить человека на улицу в столь поздний час. Убегая из Постылого дворика, он, казалось, брел несколько часов, но теперь на пути почти сразу появились знакомые дома, и Ши Цинсюань не успел прогнать из головы остатки сна, как перед ним снова отворилась необычная калитка господина с моноклем. Хотя вся улица тонула во мраке, во дворе было светло: горели уличные фонари, в окнах плясали свечи. Ши Цинсюань еще не видел здесь столько народу за раз. Под покровом ночи слуги приводили жилище в порядок. А-Нин, возвышаясь над двумя низенькими южанками, тыкала пальцем, заставляя их выпалывать траву на мощеной дорожке. Створки были распахнуты, впуская в основную постройку свежий воздух, псарню закрыли на щеколду, чтобы животные не мешались под ногами. От кухни распространялся запах свежей еды. И без уточнений было ясно, что господин едет домой. — Кому мне помочь? — спросил Ши Цинсюань. А-Рин не ответила, двигаясь сквозь сыхэюань. Они добрались до угловой постройки, откуда на памяти Ши Цинсюаня еще никто не заходил и не выходил. Она отделяла конюшню от домика, где жили слуги. По логике там должна была располагаться кладовая или коморка для инструментов, но помещение оказалось полупустым. Большую его часть заняла деревянная лохань. Стены, обшитые изнутри утеплителем, не выпускали пар, и воздух казался мутным. — Раздевайся, — скомандовала А-Рин. — Зачем? — Ши Цинсюань по привычке прикрыл рукой грудь, будто все еще находился в женском теле. — Ты видел здесь свинарник? В таком виде тебя не пустят даже к псам. Лезь в воду. Хотя А-Рин произносила грубые слова, ее голос оставался ровным, как у плохой актрисы, читающей текст в первый раз. Когда Ши Цинсюань не пошевелился, она отвернулась от него, переключая внимание на ящики у стены. В них хранилась одежда. Последний раз он окунался в теплую воду еще в Небесной столице. В Постылом дворике бродяги периодически грели воду, чтобы обтереться мокрыми тряпками да прополоскать волосы в тазу. Большинство мужчин без стеснения раздевались догола, но Ши Цинсюань максимум протирал подмышки, сунув руку под рубаху, да тер подошвы, пока с них не сходил хотя бы верхний слой грязи. Лицо уже взмокло от пара. Убедившись, что А-Рин на него не смотрит, Ши Цинсюань сел на край лохани и стянул сначала верх, а потом штаны и исподнее. Первое время такая простая вещь, как переодевание, была для него пыткой, но он давно наловчился правильно удерживать равновесие и не заваливаться набок. С погружением в воду было сложнее. Ему повезло, что у лохани оказались широкие края и устойчивое дно. Помогая себе здоровой рукой, Ши Цинсюань закинул обе ноги на бортики, затем опустил их в воду. На миг ему показалось, что сейчас отвалится кожа. Кипяток обжег до костей, и Ши Цинсюань дернулся назад, но из этого положения он никак не смог бы выпрыгнуть из лохани. К счастью, боль стихла. Вода была горячей, но не настолько, чтобы навредить. Собравшись с духом, он взялся за дальний бортик и, ерзая, сбросил себя вниз. Поднялись брызги. Изо рта вырвалось невольное «о-о-о». Вода раскачивалась, доставая ему сначала до подбородка, потом до шеи, и в конец замерла на уровне груди. Ши Цинсюань зажмурился, привыкая к температуре, и слишком поздно заметил движение спиной. — Рин-гунян? — позвал он и прикрыл руками гениталии. — Отмокай. Нужно вычесать вшей. Кончики волос упали в воду, но А-Рин аккуратно вытащила их и разделила на несколько частей. Ши Цинсюань не посмел возражать, ведь паразиты быстро перебираются на других людей. С тех пор как господин срезал колтуны мечом, волосы успели запутаться снова, но руки А-Рин были ловкими, как у ткачихи. Причесав косматую шевелюру, она взяла более мелкий гребень и стала тянуть от самых корней, с силой проходясь по скальпу. На удивление, боли не было. — Может, я сам? — предложил Ши Цинсюань, не понимая, как старшая служанка не побрезговала чернорабочим бродягой. — А много ты одной рукой сделаешь? Не вертись, — А-Рин повернула его голову, сжав затылок двумя пальцами. Казалось, процедура длилась вечно. Ши Цинсюаня разморило в теплой воде, и он соскользнул ниже. Еще немного, и вода попала бы в ноздри, но А-Рин растолкала его. На бортике появились кусок мыла и мочалка. Не обычная тряпка, а жесткая волокнистая губка из тех, что продаются в портовых городах. — Я пошла встречать господина. Будь готов, когда я вернусь. Меньше всего на свете желая разозлить А-Рин, Ши Цинсюань скреб себя, пока кожа не побагровела. Вода потемнела. Хотя пар рассеялся, она была достаточно теплой, чтобы полежать еще немного, но Ши Цинсюань поторопился, чтобы его снова не увидели голым. Старая одежда пропала, зато на ее месте обнаружилась стопка мягкого, но прочного хлопка и простые сандалии без шнуровки. Ши Цинсюань разложил обновки, рассматривая. Ему дали рубаху на запах с тесемкой на воротнике, широкие штаны крестьянского покроя и светло-голубой халат. Наряд отличался по стилю от тех, что носили остальные слуги, и был гораздо светлее. Так как хозяин носил черное, Ши Цинсюань предположил, что так А-Рин подчеркнула его низкое положение в местной иерархии. Ощущать прикосновение новой ткани к чистой коже было подобно восхождению на небеса. Ши Цинсюань неумело скрутил волосы в пучок, что бы не намочить одежду, и на костылях подобрался к выходу, ожидая А-Рин. Встав около входа, он расслышал стук копыт. Господин наконец-то прибыл.