Помяни мое имя

Следующая поездка заняла четыре месяца. За это время Ши Цинсюань наловчился во всех видах работы по дому и, что куда важнее, продвинулся в лечении. А-Нин оказалась не лекарем, а настоящим тираном. Она заставляла его вставать на больную ногу, ходить по лестницам, разрабатывать руку с каучуковым мячом и деревянной палкой, спать на животе, подложив подушку под неразгибающуюся ступню, и делать, казалось, тысячу разных упражнений. Боль преследовала его днем и ночью. Временами Ши Цинсюань снова мечтал отрезать больные конечности. Нога то синела, то отекала, как лапа неведомого зверя. Он жалел себя, пропуская занятия, если А-Нин не смотрела, но это случалось редко. Несколько недель он едва мог шевельнуться — ногу ломило, как у пораженного стрелой солдата. Единственным, что помешало ему сбежать обратно в Постылый дворик, стали небольшие успехи. Ши Цинсюань вскрикнул от радости, когда сделал два шага по комнате без костылей. Еще приятней было спускаться, а не плюхаться в ванну. За лето он наконец размягчил подошвы ног и выпарил из них остатки грязи. Отросшие волосы пришлось подрезать, чтобы сравнять концы, но теперь он носил аккуратный хвост. У Ши Цинсюаня были высокие стандарты по части красоты, но он все равно считал это тело хорошеньким. Хозяин вернулся осенью, когда сад растерял привычную красоту. Ши Цинсюаню было обидно, что господин Ли не оценил плоды его многомесячных трудов, но он все равно радовался. При работодателе слуги мелькали в разы чаще обычного, псы почти не сидели взаперти, чаще пахло едой. Сыхэюань наполнялся жизнью, и в этой атмосфере боль сносилась легче. Возможность переброситься с хозяином хотя бы словом выпала не сразу. Ли Пан почти все время проводил в кабинете, под окнами которого росли увядающие цветы. Ши Цинсюань каждый день убирал из клумбы скрюченные лепестки и заодно заглядывал внутрь. Хозяин сидел за столом из черного дерева, орудуя то пером, то кистью. Ши Цинсюань удивился, разобрав на листе не какие-нибудь счетные записи, а чертеж корабля. Видимо, господин пропадал надолго, потому что контролировал строительство и спуск на воду. Голос хозяина послышался, когда это было нужней всего. Так как клумба совсем облысела, Ши Цинсюань выдирал вместе с корнями сухие стебли. Причин подходить к окну больше не было. Он думал, что заглядывает в кабинет последний раз, но услышал: — Хватит пыль поднимать. Зайди, приберись здесь. Задача оказалась не так проста, как показалось на первый взгляд. Ши Цинсюань нашел в кладовке деревянную лохань, набрал немного воды, принес все необходимое в кабинет, но, намочив тряпку, понял, что не может ее отжать. Рука поднималась недостаточно хорошо, чтобы занести ее над тарой, да и силы не доставало. Ли Пан должен был видеть его мучения боковым зрением, но молчал, продолжая заштриховывать фигуры на рисунке. «Я докажу, что не бесполезный», — подумал Ши Цинсюань. Прижав узкий край тряпки ребром ладони к бортику, он взялся за противоположный здоровой рукой и медленно скручивал, пока вода не перестала капать. Можно было по-быстрому обтереть пыль вокруг предметов, но Ши Цинсюань прибирался честь по чести, убирая с тумб все лишнее, а затем составляя обратно. В основном полки, шкафчики и другие поверхности заполняли безделушки: денежная лягушка, два чайных набора, фарфоровые статуэтки, медная курильница, картины-миниатюры и даже статуэтка Будды из зеленого кварца. Эти вещи не сочетались с образом мрачного хозяина-минималиста. Их будто разом скупили на рынке и расставили по кабинету «для живости». Ши Цинсюань предположил, что это подарки от дальней, не обделенной вкусом родни. Последним с тряпкой познакомился сундучок. Он стоял впритык к рабочему столу, и когда Ши Цинсюань протирал крышку, то почувствовал запах туши и, снова, моря. Когда он неосознанно подался вперед, Ли Пан резко развернулся к нему полубоком. — Я закончил, — зачем-то озвучил Ши Цинсюань. Он бросил тряпку в лохань; в лицо прилетели брызги. Он шевельнулся, чтобы вытереть их. В монокле хозяина отражалась масляная лампа. — Вижу. Приказа уйти не было, поэтому Ши Цинсюань встал подле господина, сложив руки перед собой. Чертеж был наполовину закончен. Ли Пан обвел основные линии, и теперь закрашивал детали, наносил обозначения, размеры и стрелки. Некоторые разрезы корабля были такими сложными, что Ши Цинсюань не понимал, на что именно смотрит. Он-то думал, что баочуань от рыбацкой лодки отличается только размером и парусом. Страшный позор для человека, в чьем храме раньше молились моряки. «А ведь места Повелителей Воды, Ветра и Земли теперь не заняты», — подумал Ши Цинсюань. Эта очевидная мысль впервые пришла ему в голову. Рано или поздно взаимен ушедшего божества приходит новое. Он не слышал о вознесениях, а значит, его дворец еще пустовал. Есть ли шанс в него вернуться?.. Один из путей совершенствования — тяжелый ручной труд, но по сравнению с тысячами других работяг Ши Цинсюань ничем не выделялся, да и на роду ему было написано умереть в нищете. Наверно, Се Лянь останется единственным в истории богом, вернувшим потерянный титул. — Перья очинять умеешь? — спросил Ли Пан, вырывая его и размышлений. — Да, мой господин. — Тогда подрежь те, что в шкафу. — Но господин, их надо сначала выварить и обжечь… — А-Рин все сделала. Возьми нож, — Ли Пан достал из ящика и положил на край стола маленькое перочинное лезвие. Ши Цинсюань не стал спрашивать, почему А-Рин не закончила работу. Открыв дверцу, он нашел деревянный лоток с десятком тупых перьев. — Где я могу это сделать? — Здесь, — сказал Ли Пан, никуда не показывая. Оглядевшись, Ши Цинсюань присел на тот самый сундучок. Только в этой части комнаты было достаточно света. Хозяин не отреагировал, так что Ши Цинсюань принялся за работу. Перья были белоснежные, отличного качества: маховые, крупные — явно вторые или третьи в ряду. Такие и должны идти на письмо, хотя после смерти родителей, когда Ши Уду прислуживал в монастыре, он писал отбракованной мелочью. Ши Цинсюань подготавливал для него эти кривые стерженьки, и до сих пор помнил порядок: сделать ощеп, потом ровненький желобок. Когда он взялся за третье, Ли Пан прокомментировал: — Ловко получается. — Спасибо моему брату. Он всему меня научил. Удар по столу был столь неожиданным, что Ши Цинсюань выронил перо. Чернильница с тушью качнулась, но чудом не разлилась. — Что?.. — испугался Ши Цинсюань. — Нашел кого благодарить, — прорычал Ли Пан, не разжимая кулака. — Вспомни, каким я тебя нашел: грязный, голодный калека. Да ты мне ноги целовать должен за все, что я сделал. Господин не повышал голоса, но от этого выговор звучал даже страшнее. Ши Цинсюань не понял, почему нельзя одновременно восхвалять и хозяина, и брата, но, наверное, Ли Пан требовал от слуг безграничной любви. Не потому ли почти все лишились языка? Переживая о собственном, Ши Цинсюань поспешил сказать: — Господин Ли, я каждый день благодарю богов за то, что они послали мне вас. Вы добрейший и достойнейший человек из всех, кого я знаю. Смилуйтесь над этим слугой. — Хорошо, — слишком быстро сдался чиновник, будто и сам понимал, что вспышка была неоправданной. Улыбнувшись, Ши Цинсюань сполз с сундука на колени. Это было все еще неудобно со сломанной ногой, но она, хоть и болела вдвое сильней, стала лучше гнуться. Как только он оказался на полу перед хозяином, Ли Пан отпрянул, прижавшись к спинке стула. — Я образно говорил! — Что? — Ши Цинсюань не сразу вспомнил про «целовать ноги». — Ох! Я… я перо поднять хотел. Оно зацепилось за ворсинки ковра. Ши Цинсюань потянул перо слишком сильно, и теперь белый гусиный пух топорщился в разные стороны. Для письма сгодится, но богатый человек его выбросит. — Хорошо… Ли Пан не отрывал от него глаз. И без того черные, они казались темнее обычного — будто два блестящих уголька. Ши Цинсюань узнал этот взгляд: Мин И тоже с ума сходил, видя его на коленях. Язык хозяина скользнул по губам. Ши Цинсюань должен был испугаться, но вместо этого ему льстило, что за год в новом теле кто-то впервые посчитал его желанным. Стоило догадаться, что господин предпочитает мужчин: Ли Пан предложил ему работу, только когда срезал волосы, чтобы оценить лицо. — Не подумайте, я могу вас поцеловать, если хотите, мой господин. «Святые небеса, что я говорю». Ши Цинсюань прочесал пальцами длинный ворс персидского ковра. Разве он виноват, что ляпнул это, если Ли Пан — единственный, с кем ему разрешено разговаривать? Когда-то Ши Цинсюань флиртовал со всеми подряд, даже с Небесным Владыкой. К тому же, господин Ли был хорош собой: молодой, загадочный и подтянутый. Ши Цинсюань был достаточно честен с собой, чтобы признать: он не пошел бы на службу к уроду. «Главное, чтобы было красиво» — вот его девиз, как ни крути. — Буду иметь в виду, — ответил господин; грудь приподнялась от медленного, но глубокого вдоха. Ли Пан сидел, раздвинув ноги. Подол разошелся, открывая свободную брючину. Ши Цинсюань провел по ней пальцами, не касаясь тела. — Надеюсь, вы больше не будете сомневаться в моей признательности. Я умею быть благодарным. А вот это было лишним. На лицо Ли Пана словно опустилась черная тень. Брезгливо раздув ноздри, он спросил: — Умеешь? И когда научился? Пока бродяжничал? Может, он сам виноват, что его вечно обзывают шлюхой? Ци Жун и тот как в воду глядел. — Господин, — Ши Цинсюань медленно отстранился, прижал руку к груди. — Простите, я неправильно выразился. Я не хотел… — Чего? Предлагать себя, как уличная девка? Да что ты, не стесняйся. Мне нужно знать, кого я пустил под свою крышу. — Я никогда… — Что? Не спал с мужчиной? Ши Цинсюань мог бы соврать, но не стал. Правильно брат говорил — честь нужно беречь. Он столько раз предлагал себя Мин И, что до сих пор вспоминал его, запуская руку под пояс глубокой ночью. Пока сердце обливается кровью, развратное тело не помнит предательства — только тепло, зубы, ногти, влагу, дыхание, пальцы, губы… Болезненный рывок заставил Ши Цинсюаня поднять голову. Ли Пан схватил его за волосы, заставляя посмотреть в глаза. — Почему ты молчишь? — таким тоном обращаются только к человеку, которого готовы убить. — Сколько их было? Говори! — Один… Только один, клянусь. Снова облизнув губы, Ли Пан отпустил его и развернулся к чертежу, будто ничего не случилось. Только хватка на кисти была неверной — так держат нож, а не писчий инструмент. Переведя дыхание, Ши Цинсюань пятился к выходу. Он бы остался, прикажи господин закончить работу с перьями, но Ли Пан позволил ему уйти.