Панкейки с кленовым сиропом

Когда Финн не отвечает на сообщения три дня, Ноа практически не беспокоится за него. Практически. Ноа помнит, что Финн предупреждал о том, что хотел бы взять небольшой перерыв после выхода последней серии «Очень странных дел», отдохнуть от суматохи, популярности и бесчисленных сообщений фанатов на каждом углу. Это вполне логично и даже правильно, ведь финал сезона определённо навёл суматоху в Сети. Финн обещает, что будет отвечать на сообщения, но почему-то они так и остаются непрочитанными. Ноа и сам старается ограничивать время своего пребывания в Интернете и скролинга лент, потому что в социальных сетях можно найти не только поддержку, но и тяжелые и обидные слова. Шнапп сталкивался с хейтом напрямую, поэтому может заверить на все сто: соцсети — та ещё помойка, но порой забавная помойка. Когда Финн не отвечает неделю, Ноа начинает всерьёз беспокоиться. Он общается с Милли по видеосвязи практически каждый день. Они вместе подолгу обсуждают шумиху вокруг финала, теории фанатов о девятой серии и даже читают несколько фанфиков вслух по ролям. С Милли всё легко и просто. С Милли никогда не нужно бояться, что наружу всплывёт что-то, что может разрушить их дружбу, чего нельзя сказать о дружбе с Финном. Хотя, пожалуй, Ноа и сам ещё не уверен, что что-то действительно есть. — Почему бы тебе просто не поговорить с ним напрямую? Вы прекрасно ладите. Я уверена, что Финн умнее Майка Уилера и поймёт твои намёки, — Милли попивает коктейль из трубочки и весело подмигивает Ноа. — Милли-и, — тянет Ноа, закатывает глаза и возмущённо вздыхает. Говорить о своих чувствах с Милли — легко, ведь она была первой, кому Шнапп признался о своей ориентации. Он доверял ей целиком и полностью и даже больше. Но говорить о своих чувствах к Финну с Милли — это медленный способ самоубийства. — Я просто беспокоюсь о нём: он неделю не выходит на связь. — Да-да, конечно, — Милли хитро прищуривает глаза и двигается поближе к камере, будто намереваясь совершить какую-то пакость. — Уилл тоже просто беспокоился о Майке. Да. Пакость. — Я сейчас отключусь! — восклицает Ноа, поражённый столь нахальными намёками подруги. Он не знает, что его возмущает больше: её прямота или вероятность того, что она права. — Ладно-ладно, — Милли поднимает руки в примирительном жесте. — Финн иногда выпадает из реальности, сам знаешь, но не думаю, что это серьёзный повод беспокоиться, — поясняет девушка и внимательно всматривается в экран телефона, чтобы уловить реакцию Шнаппа по ту сторону экрана. Ноа вздыхает и кивает. — Да, наверное, ты права, но я всё равно переживаю за него, — говорит Ноа, опустив взгляд и теребя в руках браслет с левой руки. Милли знает, что Шнапп делает так только тогда, когда реально нервничает. — Тогда съезди к нему. Навести. Может, у него телефон сломался или что-то типа того. Спустя две недели молчания Ноа так и делает: собирает вещи и едет к Вулфхарду с тревогой на сердце.

***

Ноа нервно сглатывает, продолжая настойчиво давить на дверной замок лучшего друга, но ответа не следует. Липкое чувство тревоги сдавливает лёгкие, в голову непроизвольно лезут страшные мысли, хотя парень понимает, что почвы для них нет. С Финном всё в порядке. Это же Финн. Он всегда в порядке. Наверное, было слишком глупо и опрометчиво ехать сюда, не зная, где сейчас Вулфхард. С чего Ноа вообще решил, что Финн дома? Даже если и так, то почему Финн должен впустить его? Очевидно, что парень не выходит на связь, никому не отвечает, потому что хочет побыть один, а может и в компании каких-либо девушек, парней. Возможно Финн отправился в спонтанное путешествие и забыл предупредить об этом, а тут Шнапп, как дурак, надумал себе всякого и приезжает без предупреждения в надежде, что ему будут рады. Возможно их время прошло и пора двигаться дальше? Ноа изо всех сил старался уверить себя в том, что их дружба с Вулфхардом не закончится с финалом «Очень странных дел», что она станет исключением из правил и сохранится на всю жизнь. Она просто не может так закончиться. За годы съёмок они вместе прошли через многое, выросли вместе, переживали и славу, и падения друг друга. Только вот однажды Шнапп понял, что зависим от этой дружбы. Прямо-таки как Уилл Байерс зависим от Майка Уилера. Чёртовы Дафферы со своим чёртовым сценарием. Конечно, у Ноа есть Милли. Невероятная, потрясающая Милли, которую он всерьёз считает своей родственной душой, но… Но с Финном по-другому. Шнапп с тяжестью на сердце стоит у кнопки лифта, когда дверь квартиры Вулфарда медленно открывается, а затем в коридоре раздаётся знакомый голос. — Ноа? На лице Шнаппа появляется глупая улыбка. Он не знает, почему она непроизвольно возникает на его лице каждый раз, когда Вулфард зовёт его по имени. Он не знает, почему его сердце прыгает от счастья, когда он проводит время с лучшим другом. Наверное, так и должно быть. Так было у Уилла Байерса. Чёрт. — Финн! А я уж подумал, что ты решил съехать, не преду… — Шнапп начинает весело, но, когда он подходит к открытой двери и видит Вулфхарда таким, слова застревают в горле, а сердце пропускает удар, — предив. Может, он ошибся квартирой? Финн стоит на пороге в мятой футболке и растянутых домашних шортах, но пугает Ноа далеко не это. Тёмные круги под глазами друга свидетельствуют о том, что тот не спал несколько ночей (или, напротив, спал слишком много). И без того острые скулы, кажется, стали выделяться ещё больше на его бледном аристократичном лице. Губы были потрескавшиеся, в мелких кровоточащих ранках, а взгляд стал усталым и совсем стеклянным, но главное… Волосы. От привычных чёрных кудрей не осталось и следа. Их сменил короткий ёжик. Ноа замирает в удивлении и страхе. Нет, Вулфхард выглядит прекрасно, как и всегда. Никакие волосы этого не изменят — Ноа уверен в этом на все сто. По правде говоря, Финн нравится ему любым: в его изящной красоте сочетается что-то магнетическое, что-то утончённое, что-то очень сильно пьянящее разум, но такие резкие изменения во внешности… Пугают. Заставляют шестерёнки в голове лихорадочно работать, придумывая все возможные оправдания и объяснения. Финн замечает это. Финн всегда замечает слишком много. — Что? Неужели и тебе я теперь не нравлюсь с такой причёской? — усмехается он с некой горечью в голосе. Вулфхард скрещивает руки на груди, опираясь о дверной косяк. На его губах появляется слабая, почти вымученная улыбка. Его тёмные глаза внимательно скользят по лицу Шнаппа, словно пытаясь найти на нём ответы на все вопросы. Взгляд Финна не такой, каким был раньше. Он слишком… Потерянный. Ноа сглатывает. Сердце колотится, тревога и чувство вины расползаются по телу, будто яд, но реакция не заставляет себя ждать. Ноа Шнапп хороший актёр. Сейчас он сыграет свою лучшую роль. Он всё сделает аккуратно и нежно. Ноа не знает, что происходит сейчас в жизни лучшего друга, что заставляет его выглядеть так, но Ноа уверен в том, что вытащит его из этого. — Ты же знаешь, что ты мне нравишься любой, — улыбаясь, говорит Шнапп с нежностью в голосе. Об этом он не врёт. — А такая причёска тебе очень даже идёт. Ну что, впустишь меня? Или мне сперва тоже к парикмахеру сходить? Я могу! Давно хотел кончики подровнять. Напряжённое лицо Финна мгновенно расслабляется, складка меж бровей разглаживается. Он выпускает лёгкий смешок, опускает голову и слегка покачивает ею, улыбаясь. — Ты не исправим, Шнапп, ты знаешь? — Вулфхард понимает голову и смотрит своими тёплыми глазами. Он отходит от двери, пропуская друга внутрь. — А ещё ты безумен. Ты приехал сюда… Ко мне. — Знаю, — победно отвечает парень, понимая, что до настоящей победы ещё очень далеко. Им надо многое обсудить, многое понять и сказать, но главной целью для Ноа становится моральное и физическое состояние его лучшего друга. — У меня немного грязно, — предупреждает Финн, — я давно, э-э-э, не убирался. Ноа не удивить беспорядком в прихожей. Пожалуй, прихожая — это единственное место в квартире, которое бесполезно поддерживать в чистоте. Шнапп оставляет сумку на комоде и проходит прямо в гостиную. Ноа далеко не первый раз в гостях у Финна, но таким дом Вулфхарда он видит впервые. Шторы закрыты наполовину, что не даёт солнечному свету проникать в комнаты и создаёт полумрак в квартире даже днём. Повсюду валяются хаотично разбросанные вещи, несколько пледов кучками лежат на диване, на полу носовые платки и бутылки из-под воды. Да что уж говорить — любимая гитара Финна на полу в углу! Вулфхарда нельзя назвать чистоплотным человеком, но такой хаос — это нечто странное. Не первая странность за последние несколько минут. Ноа старается игнорировать предчувствие в груди, лихорадочно соединяя все ниточки в голове. Однако внезапно из размышлений его выводит громкое урчание желудка. Не его — Финна. Шнапп с улыбкой поворачивается к другу, готовясь пошутить в их привычной манере, но встречается с чересчур серьёзным взглядом Финна. Слишком серьёзным для такой ситуации. Что-то здесь не так. — О, так ты голоден? — спрашивает Ноа, проходя из гостиной в кухню. Вулфхард направляется за ним и, кажется, хлопает себя по лбу. — На самом деле, я тоже проголодался с дороги. — Нет, Ноа. Подожди. Стой! — голос Финна срывается, и Ноа нерешительно останавливается у раковины. Их взгляды встречаются, и это пугает, потому что Вулфхард выглядит так, будто прячет труп в холодильнике. — Что-то не так? — Шнапп приподнимает бровь, внимательно следя за каждым движением друга. Неуверенно ломает пальцы. Избегает зрительного контакта. Выглядит излишне напряжённым для такой ерунды. Нет. Ну ведь не может быть, чтобы… — Нет. Просто… Если хочешь поесть, мы можем что-нибудь заказать, м-м? Взгляд Финна почти умоляющий. Острые скулы и тёмные круги под глазами создают вид потерянного человека, который переживает что-то очень серьёзное в душе. Но ведь Финн сказал бы ему… Но ведь Финн попросил бы о помощи, верно? Ноа должен проверить одну пугающую теорию, просто чтобы убедиться, что он не прав. Пожалуйста, пусть он будет не прав. — Знаешь, я так устал питаться доставками, — мягко улыбается Ноа, стараясь сгладить ситуацию и подвести к своему плану аккуратно, без лишнего давления. — Давай я лучше сейчас что-нибудь приготовлю нам? Надеюсь, у тебя есть бекон и сливки, потому что я научился готовить невероятную карбонару! Знаешь, лучшее лекарство от хандры — это вкусная еда. Так говорит моя мама, и я с ней полностью согласен! Ноа с воодушевлением подходит к холодильнику и искренне надеется поднять настроение другу вкусной едой. Не сказать, что он хорошо готовил карбонару (вообще-то, он не умел её готовить, но искренне помогал маме на кухне!), но сейчас ему по дурости захотелось сделать что-то… романтичное? Чёрт, а ведь вправду — романтичное. Как в дурацких фильмах: свечи, карбонара на двоих, самые душевные и искренние разговоры. Может, создав благоприятную интимную обстановку, Ноа удастся вытянуть из Финна что-то настоящее, поговорить с ним по душам, узнать, что случилось за время их последней встречи… Да, пожалуй, это должно сработать. Однако все планы Шнаппа рушатся, когда он открывает дверцу. Кажется, Ноа чувствует, что его сердце на секунду перестаёт биться. О нет. Нет. Нет. Нет. Он просто неправильно всё понимает, верно? На полках огромного холодильника валяется несколько банок колы зеро, заветренный и одинокий кусок ветчины, почерневшие от горя бананы, несколько убитых огурцов, пачка переплавленого сыра, энергетики и много-много бутылок воды. Холодильник выглядит так, будто его хозяин уезжал надолго, поэтому выкинул всё перед своим отъездом. Только вот Финн никуда не уезжал. Возможно, Финн просто устал от готовки и питается доставками? Так ведь? Ноа бегло оглядывает столешницу, кухонные полки и раковину, надеясь обнаружить коробки из-под пиццы, китайской лапши или готовых ланчей, но не находит ничего. Гора пустых кружек навалена в раковине, но тарелок и столовых приборов в ней нет. Ни одной вилки, ложки или хотя бы ножа для пиццы. Ни одной тарелки, контейнера. Ничего. Шнапп нервно сглатывает и чувствует, как сбивается его дыхание. Финн просто недавно помыл тарелки, верно? Всё не так, как кажется. Этого просто нелепое совпадение, что холодильник его друга пуст, а на кухне нет следов приёмов пищи. Это какое-то глупое совпадение. — Только не начинай читать мне нотации, ладно? — раздаётся усталый голос Вулфхарда за спиной, и это подрывает что-то внутри. Подрывает надежду на случайные совпадения. — Только не ты, прошу, Ноа. Ноа закрывает глаза. Десятки мыслей проносятся в голове. Сотни вопросов и ни одного ответа. Ноа не задумывается над тем, что привело Финна в такой тупик, но мгновенно начинает грызть себя виной за ошибки, которых он не совершал. Сердце пропускает удар. Чувство страха расползается по его телу липкими щупальцами. Почему он был так слеп? Почему не приехал раньше? Почему не заметил? Почему не знал? Шнапп больше не может притворяться. Пожалуй, игра в беззаботного друга на сегодня закончена. Наверное, он мог бы понять бессонницы, грязную одежду, выключенный телефон, найти объяснение даже неожиданной смене имиджа, подыграть Финну, что всё в порядке, но… Но не это. Это нельзя объяснить. Нельзя не заметить. Нельзя ошибиться. Паззлы складываются в голове и крепко слипаются друг с другом. Это не «лёгкая апатия». Это настоящая катастрофа. — Когда ты ел последний раз? — железным тоном спрашивает Ноа, повернувшись лицом к Вулфхарду. Финн сидит на диване, закинув голову назад, и смотрит прямо на друга. Шнапп не отрывает взгляд. Он не собирается читать Вулфхарду нотации. Это действительно так. Ноа знает, что это только оттолкнёт человека в нестабильном эмоциональном состоянии и нарушит доверие между ними. Он никогда в жизни не назовёт Финна глупцом, какую бы ошибку тот не совершил. Он никогда не отвернётся от Финна, даже если тот выставит его за дверь прямо сейчас — Ноа уверен, что он будет ждать у двери, как преданный пёс, но не уйдёт, зная, что его хозяину плохо. Финн сдаётся первый: не выдерживает зрительного контакта, прикрывает глаза и сводит брови, будто пытаясь побороть собственные мысли. — Ноа, — произносит он на выдохе, — прошу тебя, — звучит почти как мольба. Вулфхард сглатывает. Его кадык дёргается. Морщинка между бровей становится глубже. Губы приоткрываются и дрожат, будто слова вертятся на языке, но не могут выйти наружу. Шнапп видит, как парень крепко сжимает края шорт. Ноа хочет дёрнуться к дивану, прижаться к коленям Финна и, смотря на него снизу вверх, задать лишь один вопрос. Почему? Почему, Финн? Однако он силой останавливает себя от этого. Сейчас Шнаппу нужно собрать волю в кулак и показать Вулфхарду, что он не намерен играть с ним в игры — он намерен его спасти. Финн открывает глаза, слегка блестящие от слёз, и Ноа чувствует, как пропадает. Ох, чёрт. Этот взгляд. Этот щенящий взгляд. Эти большие карие глаза, тёплые, сладкие, как чашка горячего шоколада, способного согреть даже в самый холодный зимний день. Эти чёртовы глаза, которые Ноа не может выкинуть из памяти последние десять лет, с самого первого дня из знакомства. Пожалуй, он и Уилл Байерс похожи куда больше, чем Шнапп позволял себе признать. Пожалуй, его и Уилла Байерса объединяет глупая влюблённость в лучшего друга. Его Майка Уилера. Его Финна. Чёртовы Дафферы со своим блядским сценарием. — Когда ты ел последний раз? — настойчиво повторяет вопрос Шнапп, стараясь не потерять остатки твёрдости в голосе, хотя тревога просачивается наружу. Он одновременно хочет и не хочет услышать ответ. Ноа боится услышать что-то очень страшное. Что-то… — Два дня назад, — сдаётся Вулфхард и отвечает с тяжёлым выдохом. Что-то типо этого. Два дня. Два дня в организм этого невероятно красивого, умного и талантливого актёра, музыканта, начинающего режиссёра (Ноа уверен, что так считает не только он) не попадало ни крошки еды. Сколько таких чередующихся марафонов по самоуничтожению уже было в этой квартире? Ноа не плачет, но чувствует, как к горлу подступает предательский комок, а глаза вдруг становятся мокрыми. Его лучший друг, его Финн, страдает пищевым расстройством и морит себя голодом неизвестно сколько времени, а Ноа этого не заметил. Не досмотрел. Не углядел. Не предугадал. Шнапп молча подходит к дивану и садится рядом с Вулфхардом, который по-прежнему полу-лежит на нём с откинутой назад головой. Они оба делают тяжёлые, громкие, мучительные вздохи, но не говорят ничего. Каждый из них боится начать, боится расстроить другого. В этой тишине есть куда больше слов, чем они могли бы озвучить друг другу сейчас. Они ведут диалог вздохами-выдохами, зная, что обозначает каждый из них.

Финн, почему? Зачем ты это делаешь? Почему не сказал мне?

Я не знаю, Ноа. Я правда не знаю. Наверное, я очень боюсь тебя потерять. Я не хотел, чтобы ты видел меня таким. Жалким. Неправильным.

Нет, Финн, ты не жалкий. Ты никогда не будешь жалким в моих глазах. Ты можешь рассказать мне обо всех своих страхах, и я сделаю так, чтобы они исчезли.

Я знаю, но иногда мне кажется, что страх сильнее меня. Я боюсь, что тьма поглотит меня.

Она никогда не достанет тебя, пока я рядом.

— Как давно это у тебя? — Ноа первым решается нарушить молчание, и Финн с облегчением улыбается от того, что этого не пришлось делать ему. Что ж, в конце концов они оба знают, что разговор неизбежен. Они закончат партию в шахматы сегодня. Шнапп сделал ход белыми. — Я не знаю, — честно отвечает Вулфхард. На самом деле он не врёт. Он и сам пытался разобрать в этом вопросе, найти истоки, однако путь привёл его в тупик. Финн отстраняется от спинки дивана и переносит тяжесть тела вперёд, уткнувшись локтями в колени и обхватив лицо руками. — Это всё слишком сложно. Я пытался разобраться. Я пытался найти причину. Я пытался сопротивляться, но это как будто всегда было со мной, — парень опускает руки и смело поворачивается лицом к другу. — Понимаешь? Это мой способ сбежать от реальности, когда она становится неконтролируемой. Ресницы Ноа дёргаются быстро, чтобы смыть с лица боль, страх и сожаления. Он утвердительно кивает головой. Где-то внутри сердце трещит по швам, рвётся, обливается кровью. Он понимает. Ноа не понаслышке знает, что иногда реальный мир слишком жесток к тем, кто отличается от него, к тем, кто не соответствует стандартам. Сбежать от реальности, заглушить боль, исчезнуть, спрятаться — вот выход из ситуации по мнению многих. Ноа и сам был в их числе, пока не решился на риск. Он был слишком измотан многолетними играми в прятки от самого себя, чтобы потратить на это всю будущую жизнь. У Ноа был другой способ ухода от реальности. У Ноа были бесконечные (но, по правде говоря, не всегда провальные) кастинги, отказы, тренировки сцен перед зеркалом, заучивание реплик, стремление к совершенству и разочарование в самом себе. Разбитые зеркала, неконтролируемая злость, желание разрушить мир, в котором он не мог найти себе места. Но он всё же нашёл. И во многом это произошло благодаря поддержке Финна (и, разумеется, Милли). Финн был рядом всё это время. Финн подбадривал его после каждого совместного дубля, восхищался актёрской игрой Шнаппа, когда тот был чересчур самокритичен. Финн был рядом, когда Ноа открыто признался миру, что он неправильный. — И какова же сейчас твоя реальность? Финн шумно вбирает в лёгкие воздух, как будто всю жизнь боялся именно этого вопроса. Вулфхард начинает непроизвольно дёргать ногой и постукивать пальцами по коленям, перебирая в голове слова, которыми можно было бы описать то, что он чувствует. Ноа замечает волнение Финна и кладёт свою руку поверх его левой руки. Ноа тёплый. Мягкий. Нежный. До боли знакомый и близкий. Это не может не успокаивать. Вулфхард легко улыбается и сжимает руку Шнаппа в своей руке, переплетая их пальцы. — Сумасшедшие вместе? — тихо смеётся Финн, вспомнив знакомую фразу из сценария. Когда-то это была фраза Майка и Уилла, но, кажется, она вышла за пределы их Вселенной. — Сумасшедшие вместе, — мягкой улыбкой одаряет Ноа в ответ, аккуратно поглаживая большим пальцем палец Вулфхарда. И есть что-то в этом жесте особенно интимное, от чего к бледным щекам Финна приливает кровь. Это заставляет его быстро отвернуть голову, будто стыдясь своих ощущений. Ноа замечает его, но руку не отпускает. Если бы Финн осмелился взглянуть сейчас в лицо друга, то увидел бы, что тот не менее смущён такого рода близостью. — Ты не ответил, — Шнапп прочищает горло и возвращает их диалог на несколько шагов назад. — Что же не так в твоей реальности? Вулфхард сдвигает брови и нервно покусывает губу. Объяснить то, что творится у него в голове, гораздо сложнее, чем морить себя голодом и неделями не выходить на связь с внешним миром. Подобрать слова, попытаться разобраться в чувствах, обнажить душу перед страхами, попросить кого-то о помощи — всё это далеко не так просто. Не для Финна, который привык со всем справляться самостоятельно. Один на один с проблемами. Либо он их — либо они его. Но горячая ладонь Шнаппа напоминает о том, что он не один. Не в этот раз. — Честно, я не знаю, как сказать об этом, — виновато произносит Вулфхард после долго молчания. — Это всё так сложно, так запутанно. — Попытайся, Финн, — мягко подсказывает Ноа и пододвигается ближе к другу. Шнапп вынужденно разрывает их сплетённые руки (кажется, Вулфхард выдыхает почти с разочарованием), но лишь для того, чтобы теперь взять обе ладони Финна в свои и взглянуть в его глаза почти с мольбой. — Ты можешь мне довериться. Я пойму тебя. Я всегда буду пытаться понимать тебя. Их взгляды встречаются. Зелёная листва и могучие ветви. На секунду кажется, что разряд тока пробегает сквозь соединённые воедино руки. Дыхание сбивается. Ноа безумно хочется сделать глупость и поддаться вперёд. Это абсурдно. Абсурдно, потому что Шнапп не знает, что Финн желает того же. Наконец Вулфхард разрывает зрительный контакт и опускает взгляд. Была не была. — Тебе когда-нибудь казалось, что ты зря стал актёром? Что это не твоё. Но не твоё не потому что тебе не нравится, а потому что ты не справляешься с обратной стороной? Ноа думает пару секунд. Конечно, ему казалось, что актёрство — это не его. Много раз. Постоянно, честно говоря. Но это никогда не было связано с изнанкой. Сомнения Шнаппа всегда были напрямую связаны с его талантом и мыслями, что он недостаточно хорош. А обратная сторона популярности ему определённо нравилась. — Нет. — А мне кажется, — горько улыбается Финн. — Правда в том, что я люблю быть разным. Мне нравится сниматься. Мне нравится проживать другие жизни. Но то, что творится за кадром… Я не справляюсь с этим. — Я не понимаю… — шёпотом произносит Шнапп, будто бы боясь, что эта глупость всё разрушит. — Я знаю. Это сложно объяснить. Пожалуй, это звучит глупо, но… Я не хочу, чтобы на меня смотрели. Я не хочу выделяться. Я не хочу, чтобы фанаты восхищались моей внешностью, а не моей игрой. Я не хочу быть привлекательным для них. Я не хочу, чтобы меня постоянно хотели трахнуть. Голос Финна предательски срывается на последней фразе. Боль, спрятанная внутри, разрывает его тело на части. Горячие слёзы капают с глаз на ладони Ноа. Голова беспомощно опускается на грудь. Тихие всхлипы раздаются в тишине кухни. Вулфхарду кажется, что он позорно падает в пропасть, что внизу его ожидают штыки, которые пронзят его тело насквозь, что его израненное тело будет гнить там так долго, что стервятники исклюют его плоть. Однако… Финн не сразу осознаёт, что Ноа прижимает его к своей груди, обеими руками обхватывая Вулфхарда за спину, поглаживая нежно, но настойчиво, будто показывая — я здесь, я рядом, я защищу тебя. И Финн верит. Правда верит, обнимает Шнаппа в ответ так сильно, будто он был чертовски голоден по этой близости всё это время. Некоторое время они оба плачут. Финн всхлипывает от облегчения, а Ноа от обиды. За Финна, за всю ту боль, которую ему пришлось пережить, за все те мерзкие вещи, которые он видел в Сети про себя. Но, пожалуй, не одна из этих вещей не была настолько мерзкой, как факт того, что всё это заставило Финна прибегнуть к таким методам. Отстричь волосы, морить себя голодом — всё, чтобы стать менее привлекательным в глазах безумной толпы, которая одержима его телом, которая была готова осквернить его ещё ребёнком. Ноа должен сказать правду. Методы не сработали. Финн по-прежнему невероятно красив. — Ты прекрасен, Финн, — шепчет Шнапп куда-то в изгиб шеи Вулфхарда и чувствует, как тот хмыкает сквозь слёзы. — Ты красив всегда. Абсолютно всегда. Я могу повторять это бесконечно: ничто не сделает тебя некрасивым в моих глазах, потому что для меня ты идеален как внешне, так и внутренне. Я хочу, чтобы ты запомнил это. Ты не испортишь себя, как бы не пытался. Ноа одной рукой держит Финна за талию, а другой гладит по коротким волосам. Он чувствует, как Вулфхард всхлипывает на его плече. Тяжело представить, что сейчас творится в голове у Финна, но в одном Шнапп уверен точно — он не позволит ему снова закрыться в себе, не позволит голодать, не позволит изводить себя. Ноа будет рядом каждую минуту, будет готовить Финну любые блюда и есть вместе с ним. Кормить с ложечки, чёрт возьми, если это понадобится! — Приготовишь мне утром панкейки с кленовым сиропом, пожалуйста? — бубнит Вулфхард в плечо, всё ещё шмыгая носом, но Ноа уверен, что он улыбается. Сердце пропускает удар от осознания того, что Финн готов попробовать полноценно поесть, возможно, впервые за долгое время. Ноа никогда не сталкивался с пищевым расстройством, но он абсолютно уверен в том, что такие слова не даются легко. Такие слова не звучат просто так. Это значит одно: Финн будет бороться. А Ноа научится готовить всё, что Финн попросит, даже если это будут поломанные надвое спагетти. — Конечно, — с улыбкой отвечает Шнапп, отстраняясь. Они смотрят друг друга в глаза некоторое время, и в их взгляде, по обыкновению, читается всё.

Я не брошу тебя одного никогда. Ты дорог мне. Ты так дорог мне, что я не могу представить свою жизнь без тебя.

Я нуждаюсь в тебе, как в воздухе. Я долго пытался прятаться и бороться с собой, но теперь я понимаю, что ты — это всё, что мне нужно.

Я люблю тебя, Финн.

Я люблю тебя, Ноа.

***

Ноа не помнит, как они перемещаются в спальню Финна. После откровенного разговора и моря пролитых слёз они оба чувствуют себя вымотанными и уставшими. Особенно это чувствует Финн, который не ел два дня. Несмотря на уговоры и мольбы Ноа, Вулфхард отказывается от того, чтобы тот ехал искать в округе круглосуточные магазины на заправках, чтобы купить Финну хоть что-нибудь поесть. Шнапп горячо убеждает, что это не составит для него ни малейшего труда, но Вулфхард остаётся непреклонен и просит подождать до утра. Он не отказывается от слов, сказанные ранее, и обещает Ноа поесть утром. Ноа сдаётся, но только на этот раз. — Можешь побыть со мной, пока я не усну? Я плохо сплю последнее время. Совершенно не могу уснуть, — Финн падает на большую кровать, заправленную шёлковым постельным бельём, и жестом приглашает Ноа к себе. Смутившись, Шнапп ложится рядом. — Конечно, если тебе это поможет. — Поможет. Ноа ложится на прохладную простынь и подушку и чувствует себя в полной растерянности. Им с Финном приходилось засыпать в одной постели в перерывах между долгими и изнурительными съёмками, когда они были детьми. Но никогда Ноа не приходилось засыпать в слабо освещённой тусклым светом спальне Финна, в постели Финна, вместе с Финном. Пожалуй, это смущает куда больше, чем кажется на первый взгляд. Шнапп старается не дышать, когда Вулфхард прижимается к нему своим телом и горячо дышит в шею. Затем он неуверенно поднимает правую руку над телом Ноа и замирает. — Можно? — Да. Финн опускает руку, обнимая Ноа за талию. Шнапп готов поклясться, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Он, наверное, мог бы сосредоточиться на чём-то другом, но мысли не идут в голову. Да и они здесь не нужны. Ноа не знает, сколько времени они лежат в объятиях друг друга в полной тишине, но по ощущениям проходит час или даже целая вечность. Постепенно его собственное сердце перестаёт барабанить о рёбра, а дыхание Финна становится ровнее и тише. Они оба привыкают к обстановке, Вулфхард ещё немного вертится и меняет положение, устраиваясь поудобнее, а затем и вовсе затихает. На какое-то время Шнапп и сам погружается в лёгкую дрёму, но уснуть по-настоящему ему не дают мысли о Финне, которые вырисовываются в причудливые сюжеты даже во снах. Когда Ноа просыпается от неожиданно громкого звука на улице, в спальне уже совсем темно, и лишь свет огней большого города тонкой полоской проникает в комнату сквозь неплотно закрытые шторы. Лицо Вулфхарда, тускло освещённое лунным холодным светом, мирно покоится на соседней подушке, его глаза закрыты, дыхание спокойное и ровное, мышцы расслаблены, и лишь правая рука теперь уже по-хозяйски покоится на груди Шнаппа. На самом деле огромная часть Ноа безумно хочет остаться здесь и проспать до самого утра в кровати Вулфхарда, но внутренний голос продолжает давить на совесть. Вообще Шнапп всегда уважает личные границы, старается не задевать комфорт других людей, а комфорт близких — особенно. В конце концов Финну сейчас и без того тяжело, а его моральное состояние уязвимо как никогда. Этот вечер для них обоих был богат на эмоции, поэтому им нужно время, чтобы перевариться окончательно. Возможно Вулфхард будет не очень рад проснуться с Ноа в одной кровати, смутится, накрутит себя, закроется или хуже всего — оттолкнёт Шнаппа после этого. Финн итак сегодня вывернул душу наизнанку. Он был более уязвим, чем когда-либо. Ничего из этого Ноа не хочет, поэтому несмотря на собственные чувства и внутреннее желание, аккуратно снимает руку Финна со своей груди и медленно, стараясь не издавать ни единого звука, садится на край кровати. Внезапно в голове пробегает мысль, что он просто обязан не облажаться утром и приготовить Вулфхарду самый вкусный завтрак не свете. Правда, для этого придётся проснуться пораньше, сходить в магазин, не разбудив хозяина квартиры, и научиться готовить лучшие панкейки в мире с первой попытки по рецептам из ютьюба… Да, он так и поступит, но сперва поспит в гостиной. Однако не успевает Ноа сделать и шага, как длинные пальцы Вулфхарда обхватывают его за запястье, заставляя вздрогнуть от неожиданности. Чёрт, всё-таки разбудил. — Ты куда? — тихо бормочет Финн, приоткрыв один глаз. Шнапп оборачивается на него через плечо и не может сдержать улыбки. Сонный Финн в домашней одежде вызывает у него прилив нежности и какого-то необъяснимого, более глубокого чувства. Финн невероятно красив. И никакая причёска или худоба не могут этого изменить. — Тш-ш, — шепчет Ноа, свободной рукой поглаживая Вулфхарда по коротким волосам, и замечает, как Финн подставляет голову под его ладонь. Ластится, словно котёнок. — Спи-спи. Я буду недалеко, в гостиной. После этих слов Финн внезапно распахивает глаза и смотрит прямо на друга, будто тот сказал что-то непозволительно дерзкое. — Не уходи, — тем же шёпотом говорит Вулфхард и сжимает пальцы вокруг запястья Ноа сильнее. — Останься со мной. Пожалуйста. О-ох… Когда-нибудь Ноа обязательно научится сопротивляться этому щенячьему взгляду, этим чарующим карим глазам, этому глубокому голосу, но… Точно не сегодня. Сердце в груди Шнаппа вновь отбивает ритм. Он сглатывает подступившие к горлу слова и не сводит глаз с Финна. — Я всегда с тобой. Финн легко улыбается и тянет Шнаппа за рукав поближе к себе. Ноа не сопротивляется и снова ложится на кровать рядом с другом. На этот раз Вулфхард смелее прижимается к его груди, прячет лицо в изгибе шеи, по-хозяйски закидывает ногу на ноги Ноа, будто делал так сотни раз. Шнапп чувствует, как земля уходит из-под ног, а горячее дыхание Финна обжигает сонную артерию. Однако парень берёт себя в руки и ответно прижимает друга к себе. Если он нужен Финну, он навеки забудет о своей собственной жизни. Какое-то время они лежат молча, наслаждаясь теплом и близостью друг друга. Ноа даже кажется, что Финну снова удалось уснуть, но спустя минуту после этой мысли тот ёрзает на постели и слегка отстраняет лицо, определённо прожигая Шнаппа взглядом — он чувствует это даже с закрытыми глазами. А ещё Ноа чувствует, что дыхание Финна становится неровным. — Ноа? — шёпотом зовёт Вулфард. — М-м-м? — мычит Ноа, по-прежнему не открывая глаза, но настойчиво поглаживая Финна по плечу. — Ноа, — на выдохе говорит парень, и Ноа чувствует его дыхание на своих губах. Его горячие вздохи опаляют щёки Шнаппа. Кажется, будто лицо Финна находится в нескольких миллиметрах от его лица. От этого Ноа сильнее щурит глаза, будто боясь, что это лишь плод его воображения. — Я хочу сделать кое-что глупое, но боюсь, что это всё испортит между нами, — признаётся Вулфхард тем же едва различимым шепотом. — Так сделай и узнаешь. Финн сокращает расстояние между ними и касается губ Ноа своими. Быстро, легко, почти неощутимо, тут же отстранившись, но почему-то губы моментально вспыхивают огнём, как и остальные части тела. Шнапп открывает глаза, чтобы убедиться, что это не бред его фантазии, и встречается с лицом Вулфхарда, расположенным в нескольких сантиметрах от его лица. Ноа чувствует неровное дыхание Финна и смотрит прямо ему в глаза. — Было глупо? — шёпотом спрашивает Вулфхард. Его кадык дёргается, а глаза лихорадочно блуждают по лицу Шнаппа. Финн абсолютно в ужасе от того, что натворил. Ноа абсолютно в ужасе от того, что сам не сделал этого раньше. Губы Ноа расплываются в глупой улыбке. Наверное, это то, чего он хотел каждый день, проведённый с Финном. Наверное, это тот самый поцелуй, о котором мечтал Уилл Байерс много лет. Поцелуй, который расставит все точки над i, поможет понять себя и свои чувства. Наверное, лицо Финна никогда не было более прекрасным, чем в это мгновение. — Вовсе нет. Ноа поддаётся вперёд, оставляя более смелый поцелуй на губах Вулфхарда и тут же падая обратно на подушку. Он готов поклясться, что видит, как загораются огни в глазах Финна. Огни надежды. Огни любви. Огни будущего, в котором он не одинок. — Теперь ты точно должен мне завтрак в постель сегодня утром, — лицо Финна озаряется самой искренней улыбкой. Он падает на грудь Ноа, а тот мгновенно прижимает его к себе. Грудь к груди. Сердце к сердцу. Они оба смеются и улыбаются, как дураки. Самые счастливые дураки на планете в эту секунду. — Сколько угодно. Финн знает, что не соврал. Он определённо хочет завтрак в постель. Путь к восстановлению будет отнюдь не простой, но стоит начать с малого — хотя бы с панкейков с кленовым сиропом на завтрак от Ноа Шнаппа.

Я люблю тебя, Финн.

Я люблю тебя, Ноа.