От Икара до Лазаря

Илья знал об истории Икара. Когда-то давно, еще в детстве, папа перед сном рассказывал ему вместо сказок мифы и библейские сюжеты. Отец поведал ему, как Дедал, желая покинуть остров Крит и избавиться от тирании Миноса, сконструировал крылья себе и сыну Икару, предупредив, что нельзя взлетать близко к солнцу и лететь рядом с морем. Однако Икар, забывшись от радости полета, поднялся слишком высоко в небо, опасно близко к горячей звезде. Солнце растопило воск на его крыльях, и он упал в море. Дедал, потеряв самое ценное в жизни, проклял свое изобретение. Отец тогда в заключение наказал маленькому Илюше не забываться в собственной гордости. Даже достигнув заветных высот, не стоит забывать о том, что падать всегда больнее. Люди не всесильны, даже самые гениальные. Не будет роста без падений и падений без роста. Графиком обучения всегда будет синусоида, никогда не степенная функция. Теперь, спустя много лет, стоя в холодной раздевалке после произвольной программы, Илья понимает Икара от А до Я. Понимает, что тот чувствовал, когда впервые, вырвавшись из оков тюрьмы, смог полететь, что не под силу обычному человеку, потому что неестественно, потому что против природы. Люди при создании были одарены многим, недоступным остальным живым существам. То было и прямохождение, и способность создавать сложные орудия труда, и чувства. Но не полёт. Людям летать не дано, потому что излишняя вседозволенность губит. Должно быть равновесие. Кроме того, люди — существа осознанные. Однако в этой осознанности и находится корень множества проблем человечества. И в чувствах, конечно, в чувствах и эмоциях. Людям все больше кажется, что они уникальны и недосягаемы. Они, поддавшись эмоциям, начинают прыгать выше головы, что становится началом конца. Люди рушат свои и чужие жизни, развязывают войны, самоуничтожаются в зависимостях, потому что лишь однажды они поверили, что выше остальных. Вот и Малинин поверил, забыв наставления отца. Илья тоже полетел подобно Икару. Они одинаковы в своей боли и проблемах. Илья именно летел, закручивая четверные прыжки, не подвластные многим, словно дикие животные. Взлетая с каждым разом всё выше, Илья яснее чувствовал то опьяняющее чувство свободы, ту уверенность в своих силах, что сгубили Икара. Малинин возомнил себя чем-то божественным, закрепив это в никнеймах социальных сетей. Бог квадов. Таково его звание, титул, второе имя. А остальные верили. Все, кто хоть раз касался в своей жизни фигурного катания, были убеждены, что в настоящее время абсолютным королем мужского фигурного катания является Илья Малинин. Поэтому на Олимпиаде 2026 года в Милане исход результатов фигурного катания был негласно решен заранее. Почти все были уверены, что золото в мужском личном и командном займет США. Почему? Потому что там Он. Бог квадов. Ему равных ни в артистизме, ни в технике нет. Все были уверены. А уверенность подкреплялась идеальной короткой программой, где Илья исполнял нечто невероятное. Компоненты были чистейшими, чудесно сочетались между собой, а сам Илья источал такую уверенность, что не верить ему было нельзя. Командник также подкрепил веру всех. Илья кровью и потом добыл сборной золото. Даже допустить мысль о том, что он не займет призовые места было невозможно. Однако жизнь непредсказуема. Судьба строит свои козни, коим противостоять нереально. Если умеешь летать, крылья нужно беречь. Закон природы, писанный кровью. Илья же этого не делал. Для него крыльями выступали ноги, коньки и голова, которая должна оставаться ясной.  А у Малинина не так. Его мысли были полны идей собственного превосходства, а ноги дрожали от усталости, вызванной постоянными изнуряющими тренировками, выступлениями. Он себя не жалел. Свои идеи на практике подкреплял, чтобы не быть пустословом. Ответственность и чужие надежды окружали его, питали собственные. Однако противиться законам природы нельзя. А жизнь всегда ставит на колени, проверяет на прочность, испытывает людей. Теперь Илья Малинин знает это на практике, а не только благодаря рассказанным отцом мифам и сюжетам. Сидя на скамейке раздевалки, пытается собрать себя по осколкам. Он не упал в море, подобно Икару, не утонул. Пока. Все еще впереди. А сейчас пытается переодеться, снять коньки, собрать вещи и убраться отсюда в номер, пока никто не увидел Бога квадов разбитым. Какой он теперь Бог? Падший ангел, изгнанный с небес. Возможно, уже простой люд, порочный и грешный. Илья слышит звук открывающейся двери. Злые слезы давно высохли, стянув кожу щек, оставив после себя лишь красные глаза как память о провале. А Малинин все прекрасно помнит. Однако помнит он не причину, по которой так все случилось, не то, как выглядел, когда падал с прыжков, которые ранее получались безупречно. Он ясно, как день, помнит, как лед треснул под ногами. Не в прямом смысле. В голове что-то щелкнуло, а лед ответил тем же. И голова, и лед были против Малинина в этот момент. Перед глазами снова встала ледяная крошка, брызнувшая в лицо. Резкий, до скрежета на зубах, звук тормозящего ото льда лезвия — и пустота под ногой. Потом удар. Сначала глухой, всем телом, а потом звонкий — в висках. Гул арены, стихающий до ватной тишины. В тот момент в голове не было ничего. Только боль, пронзающая место удара. Они посчитали, что ему пора спуститься с небес. Ему там больше не место. Илья считает вселенской несправедливостью то, что предали самые близкие товарищи. Лед и голова. Возможно, Илья предал их еще давно, когда посмел подумать, что он божество. Илья не хочет, чтобы его видели в таком состоянии, и сам никого видеть не желает, однако кто-то все же заходит в раздевалку. Илья, зарывшись пальцами в волосы, все же решается поднять голову, чтобы разглядеть вошедшего. Вряд ли то могли быть журналисты. Скорее всего спортсмены или тренеры. Однако Малинин был уверен, что большинство разошлось, потому что с награждения времени прошло прилично. Петр Гуменник. Фигурист из нейтральной сборной. Шестое место. Чистая произвольная программа. Крохи имеющейся информации всплывают мыслями, но ясности не дают. Для чего он здесь? Явно не за вещами: выступал много раньше Ильи, должен был уже все взять и переодеться. Нехорошее предчувстие, словно змея, все крепче вило свой клубок, пугая Илью, наполняя его неоправданной злостью, заранее располагая Малинина к собеседнику недоброжелательно. Илья зыркает на Петра исподлобья, давая понять, что не рады тут ему. Однако тот будто не замечает, все так же спокойно закрывает дверь и идет прямо к Илье. Плохой знак. Явно что-то надо. А тот всё ближе подходит. И садится напротив Ильи. На колени. Перед Ильей. Как при молитве Богу. Хотя возможно Малинин просто помешан на божественности после потери статуса, придуманного самостоятельно. Если быть честным, из них двоих на Бога похож больше Пётр: аристократичная внешность, темные густые волосы по плечи, тонкая шея и длинные пальцы. Красивый. Утонченный. Подходит своему герою Онегину. То же спокойствие и невозмутимость. Однако Илья не думает, что Гуменник устал от светской жизни, несмотря на то что женским вниманием явно не обделен, как и герой пушкинского романа. Гуменник в целом не похож на человека, который устал. Ему будто бы все в радость. Все, что ни делается, к лучшему. Простая философия, для которой не нужно погружаться в риторики Канта, Руссо, Ницше и Конфуция. Это скорее то самое буддисткое спокойствие, отказ от желаний. Хотя Илья не думает, что Петр буддист. О чем Илья вообще думает. Но Петр, противоположно Малинину, действительно искрится спокойствием, заражающим окружающих. У него и музыку отняли, и выступать поставили одним из первых. Не дали даже права на флаг и представление Родины. Нейтральная сборная. А он спокоен. Все нипочём. И сейчас он сидит напротив Ильи. Удивительно. Пётр смотрит и смотрит прямо в красные глаза Малинина, который устало поднимает бровь и спрашивает: --Что надо? --Ничего. Как чувствуешь себя? Он издевается? Илья раздраженно окидывает его взглядом и саркастично выплевывает: --Просто чудесно! Сижу, отмечаю свое восьмое место и провал на льду. Хочешь составить компанию? Вокруг Ильи чуть ли молнии не сверкают от злости. Однако он понимает, что агрессия направлена не на собеседника, а на самого себя, но не хочет этого признавать. После того как мир его разбился на сотни тысяч осколков, о которые он постоянно режется, нанося новые и новые травмы, Малинин не хочет ничего. В душе, кроме злости и непонимания, пустота, которую нечем наполнить. Его душа будто заболела и требует помощи. Но Гуменник на злобу и бровью не ведет. --Хочу, а ты не желаешь прогуляться и освежиться? Малинин чуть ли не воет. Потому что да, хочет. Но одному, чтобы слабости никто не видел, а в одиночестве ему просто небезопасно оставаться, впрочем, в этом он никому не признается, поэтому он с недоверием отвечает: --Что ты до меня докопался? Оставь. --Симпатизируешь мне. Ты оделся? Пошли. Так легко и просто говорит. Вау. Еще и тянет куда-то. --Куда? Илья вздыхает тяжело, но Петр тянет его за руку, поднимая. Малинин не знает, почему ведется. --Дуомо пойдем смотреть или ещё что. Не знаю. --Давай просто до деревни. А Илья чертовски устал. Напряжение, скапливаемое на протяжении нескольких недель, внезапно обухом падает на плечи, делая их тяжелыми. И Малинин больше не может держаться: он внутренне умирает. И слезы непроизвольно начинают катиться по щекам, чего Илья сдержать не может. И ему стыдно-стыдно. За то, что позволил показать эмоции, за то, что не способен справиться со своими тараканами в голове. А Гуменник замечает заминку и оборачивается, а увидев разбитого Илюшу, просто притягивает и обнимает. Нежно-нежно. Ласково-ласково. Будто Илья самое хрупкое, что он когда-либо видел. Не спрашивает ничего. И так понятно. Устал. Не справился с ношей, которую он взвалил на свои плечи, а окружающие помогли. Когда Петр касается руками лопаток, Илью будто пронзает сквозная пуля. Это не боль, нет. Не в привычном смысле. У Ильи заново вырастают крылья. Но теперь они не обожгутся о Солнце, не растают. Это крылья любви. Прочнее всего. Они держат человека, не позволяя ему падать даже в самые тяжелые моменты жизни. Илью натурально ведет. Он будто заново родился. Всего-то нужны были чувственные объятия. Но Илья-то понимает, что дело больше в человеке. Петр Гуменник -- воплощение слова спокойствие. Тишь и гладь. Илья -- это бунт, эмоции, бьющие ключом. Вулкан, которому свойственно время от времени тухнуть и успокаиваться. Они, как разноименные электрические заряды, притягиваются друг к другу. Как родственные души. Потому что даже законы физики гласят, что противоположности притягиваются. А люди никто, чтобы спорить с природой. Поэтому Илья повинуется чувству и кладет голову на чужое плечо. И пытается дышать. Ему кажется, что он впервые дышит так. Свободно, наверное. Он чувствует лёгкий аромат духов Пети, затмевающий и одновременно с тем очищающий разум. А Петр шепчет на ухо и гладит спину: --Ты не виноват. Так бывает. Взлёты и падения. Скоро снова начнется твоя светлая полоса. Это ли чувствовал Лазарь, когда к нему, давно мертвому и забытому, пришел Иисус, поддерживаемый Богом? Когда Христос воскресил его. Они же были друзьями. Болезнь одолела Лазаря, и он не справился, не смог сопротивляться. А Иисус шел к гробнице и плакал. А после молитвами Сына Божьего Лазарь вокрес. Занаво родился. Прямо как Илья. Только Лазарю на это потребовалось четыре дня. Илье хватило и четырех часов. Илья больше не хочет размышлять над божественным. И себя больше к ним не причисляет. Незачем. Он обычный человек со своими чувствами и загонами. Не божество, как считал. Чтобы это понять, потребовалось упасть. Больно и неприятно. Но здесь, на Земле, он нашел что-то важнее, что-то существеннее. Он больше не стремится на небеса. Больше не хочет взлетать выше и выше, обжигая крылья о Солнце. Теперь на Земле у него собственное Солнце, вовсе не смертельно опасное. Теперь он летает благодаря крыльям любви и счастья. Илья больше ни Икар, ни Лазарь. Просто Илья Малинин. Человек. И он благодарен жизни за все: за счастье и боль, за любовь и разочарования. Жизнь не делится на черное и белое. Она полна различных ярких и тусклых красок. Полна радостей и разочарований. Она не кончается на неудаче, а течет дальше. Теперь он это понимает. Поэтому крепче сжимает Петра в объятиях, а после тянет за руку к выходу. --Пойдем, Петь, прогуляемся. А Петя так заливисто смеется, что звук ласкает. Для Ильи, чьи уши всё еще были заложены ватой недавнего отчаяния, этот смех показался не просто звуком. Он был похож на луч света, пробившийся сквозь щель в тюремной решетке, где Илья был заперт последние часы. А может и последние годы жизни. Красиво. Весь он. Может быть, Петя его Иисус... Нет. Хватит. При выходе из здания Илья не чувствует привычной тишины в мыслях. Улица наполняется гулом разговоров, песен, в воздухе витают ароматы выпечки, а закатное солнце красиво играет на итальянских зданиях. Илья раньше этого не замечал. И пусть процесс возвращения к жизни не быстрый. Плевать. Теперь Илья знает, что справится, что у него есть поддержка.