your mother's cruelty, your father's cowardice

1. Вьери Пацци был человеком, который знал, что может быть по-другому. Не находилось слов, чтобы описать это «по-другому», но это «по-другому» так сильно отличалось от того, что было сейчас, что Вьери был уверен, что оно существует. Такое «по-другому» он просто не мог придумать. 2. Вьери ненавидел Эцио Аудиторе. Трудно было вспомнить, с чего всё началось. В любом случае, вся Флоренция знала, что Вьери Пацци и Эцио Аудиторе ненавидят друг друга. Вьери чувствовал себя бешеной собакой, когда думал об их безумных кровавых драках. Их претензии друг к другу были основаны ни на чём — на шутках про матерей и сестёр, ради Бога, — но жгучая обида между ними могла бы питать десять поколений вражды между двумя менее привередливыми семьями. Как раз тот тип конфликта, который выставляет мужчин недалёкими дураками в кровавой мести. Вьери ненавидел Эцио Аудиторе. Это было легко. Аудиторе был заносчивым, невыносимым мальчишкой его возраста с чересчур хвастливой манерой поведения. Тот самый тип мужчин из женских романов. Тот тип мужчин, которые слишком харизматичны — настолько, что мир готов был простить им всё. Тот тип мужчин, способный очаровать любую даму своим одновременно дерзким и обходительным поведением. И, разумеется, способен выбить зубы тому, кого это поведение бесило. Вьери видел, как Эцио использовал последнее в невероятной комбинации с первым — Кристина Веспуччи стала ласковой, как домашняя кошка, когда Эцио избил того, кто приставал к ней, согласилась на второй шанс и простила этому козлу неловкое топтание вокруг неё при первом знакомстве. Вьери был там, он это видел, и тогда он решил, как мужчина, принять отказ от этой женщины, который она дала ему ранее — в конце концов, он не собака, чтобы подбирать объедки за Аудиторе, тем более не настолько собака, чтобы драться за девушку, как за кость. Может быть, он был трусом и разочарованием в глазах отца. Может быть, он дрался, как трус, с Эцио, используя зубы и грязные приёмы. Но он дрался. И гордость у него была. Вьери был трусом, но он был трусом, который не бежал от драки с этим ублюдком Аудиторе, и Вьери был разочарованием, но у него была гордость, которая позволяла принять отказ. 3. Костяшки, зубы, грязь в глазах — Вьери всегда дрался с Эцио так, как будто они были помоечными котами. Эцио мог быть сильнее, бить точнее, и кулаки у него были как два пуда, но никакая честь не защищала от зубов в плоти, от того, что кто-то пытался выдрать тебе волосы, от песка и пыли в глазах и рту. Эцио мог быть сильнее. Если бы они дрались честно. Вьери был трусом, сам Эцио его так назвал, и Эцио должен был знать, что, если трусы выбирают драку, они не сражаются честно. Закон природы, чёрт его возьми. 4. Он узнал про заговор против Аудиторе больше случайно, чем специально. Да, он был в ордене, но как же мало он понимал — отец, полный разочарования в них двоих, едва ли пытался хоть что-то им объяснить. Виола и не хотела ничего знать, а Вьери мог признать себе, что боялся спрашивать — рука у отца была тяжёлая. Отец умел бить больнее Эцио. 5. Боже, храни мою сестру. Отец, как любой приличный банкир, веры не имел, но жертвовал на нужды церкви столько, что хватило бы на спасение его души раза три. Хотя Вьери не был уверен, что Бога можно будет так же легко подкупить, как церковников — что Богу земные богатства, когда он тот, кто их создал? Веры у отца не было, он считал её чем-то вроде инструмента власти: по его словам, за идею своего бога люди были готовы ползти по углям и глотать ножи, ожидая спасения за свои мучения, которого там не было. Вьери в моменты откровений отца всегда подавлял порывы схватиться за крестик: медный кусочек металла от гнева отца не защищал, и выдавать собственную глупую веру казалось кощунством пополам с самоубийством — он боялся думать о том, что сказал бы отец, если бы узнал. С другой стороны, кто бы ему сказал и что бы он смог сделать? Отец не умел читать мысли и не мог приказать думать определённым образом — несмотря на все усилия, отец оставался всего лишь человеком. Вьери не знал, есть ли там кто-то на самом деле. Вера была его личным… бунтом, за неимением другого слова. По крайней мере, в начале. Вера была чем-то, что было у него, но не было у его отца. Сейчас он не мог сказать этого с той же уверенностью. Вьери не знал, есть ли там кто, слышит ли кто его тихие молитвы, но после каждой было немного легче на душе — по крайней мере, это было хоть что-то. Хоть какое-то действие, которое он мог сделать, когда был абсолютно беспомощен. Когда сестра болела так, что врачи в сочувствии качали головами. Когда отец, злой, как стая голодных волков, в гневе ходил по кабинету, когда орден. Когда этот Борджиа от лица ордена говорил, что надо сделать. Вьери ничего не мог сделать, кроме как молиться в такие моменты. Отец не запрещал ходить в церковь. Да и зачем ему? Верующий сын играл на его репутацию как никто. Вьери не обманывал себя: отец, вероятно, вполне догадывался о том, почему он это делает. Однако всё же выбирал тактику отрицания: пока Вьери прямо не говорил о своей вере и соглашался с ним по поводу религии в монологах отца, тот продолжал считать, что Вьери делает это только для репутации семьи. Репутация семьи была таким же хорошим предлогом, как и любой другой. Даже если там никого не было и Вьери продолжал беседовать с пустотой, по крайней мере, он был не один такой: вся Флоренция была полна людей, которые разговаривали с кем-то, кого там, вероятно, не было, и Вьери был уверен, что большая часть, несмотря на все свои молитвы, всё равно попадёт в Ад — он был уверен, что от Бога нельзя откупиться золотом. И если так, Вьери попадёт в Ад вместе со всеми. Во время общих молитв привычные гнев и страх отступали, как вода перед Моисеем, и в сердце упрямо билась робкая надежда. В такие моменты у Вьери появлялось немного храбрости, чтобы думать о побеге. Вот ещё немного. Ещё немного, и он сбежит. Может быть, он попадёт в Ад, как и все, но он попадёт туда свободным от отца, от ордена, от этого образа жизни сына банкира — он попадёт туда на своих условиях. Каждый раз в такие моменты в груди горела надежда. И каждый раз, как трус, делая шаг за пределы дома божьего, он запрещал себе даже думать об этом. У него была сестра. Он не мог бросить её с отцом — а сбежать вместе с ней казалось невыполнимой задачей. Виола во многом была как отец, и он говорил это в хорошем смысле: она тоже не верила, но не осуждала то, что он верит, она была равнодушна к другим, но никому не причиняла вреда от своего равнодушия, и Вьери считал, что она не заслужила быть дочерью их отца — тогда бы у неё была гораздо более лучшая жизнь. И если душа Вьери провалится в Ад, как камень, сорвавшийся с горы кому-то на голову, то душа его сестры была не в пример легче: душа его сестры ступенька за ступенькой поднялась бы наверх, так он считал. Боже, храни мою сестру. Как им выбраться из Флоренции, чёрт возьми? И вот тогда он узнал, что Аудиторе планируют казнить. Добропорядочный верующий что-то бы сделал, чтобы это предотвратить. Недобропорядочный трус, которым он был, думал, что хаоса после казни будет достаточно, чтобы сбежать с сестрой в тот же день, особо не скрываясь. И вот он разрывался между двумя путями, которые у него были, никак не решаясь что-то сделать. С одной стороны, Аудиторе, как минимум дети помимо Эцио, не заслужили смерти. С другой стороны, самому умирать не хотелось, а, зная отца, узнай он о том, что он помог врагам их ордена, не сдобровать ни ему, ни сестре. Так и стоял он в ночи, как неприкаянная душа, смотря на спящий палаццо, и мысли скакали с одного Аудиторе на другого. Первым, конечно, в голову пришёл Эцио. Этот мерзавец Эцио, этот герой женских романов Эцио, этот невыносимый хвастливый петух Эцио — Вьери стоял и думал, хочет ли он ему смерти. Хочет ли он, чтобы жизнь этого, в сущности, юноши закончилась завтра, когда их схватят, или послезавтра, когда их казнят? Хочет ли он, несмотря на всю свою ненависть, такой конец для Эцио? А мадонна Мария? А младший, Петруччо, или девушка, Клаудия? Неужели они заслужили эту смерть? И кто такой Вьери, чтобы решать, что они заслужили, а что нет? Да даже Федерико — тень скользнула по крыше, тихая, как дьявол, и Вьери с напряжённой задумчивостью проследил, как ассасин прыгнул на крышу палаццо и исчез, спустившись вниз, — да даже их отец. Какая же это подлость — знать и ничего не сделать. Но что Вьери им скажет? Что он вообще может им сказать и станут ли они его вообще слушать? Вьери сын их врага, и Эцио даже не знает об ассасинах и тамплиерах — его отец слишком скрытен, чтобы семья знала, или слишком любит своих детей, чтобы открывать им всем истину так рано, когда они ещё так молоды. Молоды, да? А как же он сам? Вьери узнал об ордене в семь. Вьери это ненавидел. Вьери разрывало в разные стороны. В итоге победил страх смерти. Вьери постоял ещё немного, продолжая убеждать свою совесть, даже если знал, что это бесполезное занятие, развернулся на пятках и пошёл прочь — чувствовал он себя грязью под своими ногами. Сожаление появилось почти сразу. Тяжёлые думы не давали спать — он провалялся до самого утра, сжимая медный крестик в кулаке. Сердце было не на месте. Он уже сказал сестре о том, что они сбегут, и она ухватилась за эту идею, как самый отчаянный из тонущих хватается за протянутую соломинку. Он знал, что она ради этого шанса побега была готова на всё. Вьери в себе не был так уверен. 6. Как назло, в день казни ярко светило солнце. Погода стояла как для праздника. Он не смог с собой справиться. Он не смог. Толпа ликовала, солнце светило, он, забыв о своей дорогой одежде, в простых тканях и с капюшоном по самый подбородок, как какой-то ассасин, сидел под эшафотом, как крыса, и трясся — он подрезал верёвки. Он подрезал верёвки, но он знал, что этого было недостаточно, он не мог сделать многого, не за такое короткое время, которое у него было, поэтому он сидел под эшафотом с кинжалом в руке и трясся, потому что больше ничего сделать не мог — Вьери всё равно не смог бы уйти из-под эшафота незамеченным сейчас. Треск открывающихся люков показался ему оглушительным. Он услышал крик Эцио. Верёвка не порвалась ни одна. Он кинулся к младшему мальчику — секунда, и у него в руках оказался кашляющий и ошеломлённый, но всё ещё живой мальчишка. Старшие из семьи Аудиторе ещё были живы, и, если шея не сломалась, он знал, что человека эта верёвка может душить невероятно долго — он не стал медлить. Может быть, в хаосе драки и не заметили пропажу одного тела, но у него не будет много времени в любом случае. Перерезать верёвку Джованни оказалось сложнее — тот продолжал дёргаться, из-за чего верёвка лишь сильнее душила его. Он не стал его проверять, когда старший из Аудиторе упал на землю — на ногах устоял и ладно — толкнув мальчика в объятия отца, Вьери поспешил к последнему — Федерико как будто его ждал, послушно вися и не шевелясь. На секунду Вьери даже подумал, что срезает с верёвки труп. Но нет, Федерико был живее некоторых живых — спрыгнув на земле, тот почти сразу перешагнул через свои связанные руки. Вьери по инерции перерезал верёвку и там, а потом сунул кинжал в руки Федерико. Всё. Надо было бежать. Вьери сделал больше, чем нужно. Больше, чем он рассчитывал. Он спас всех троих, а не только Петруччо. Он спас их всех. Он дёрнулся бежать, но Федерико схватил его за руку выше локтя: — Нет, постой, друг, кто ты? Как нам тебя отблагодарить? Вьери дёрнулся сильнее, Федерико поспешно отпустил его, но это не помогло — капюшон немного слетел, и он увидел, как на лице Федерико медленно появилось узнавание. — Скажи своему братцу, — неожиданно хриплым голосом сказал он, — что, если ещё раз мою сестру оскорбит, я его кастрирую. Вьери мешком выкатился из-под эшафота, прежде чем побежать. Сзади он услышал треск досок. На несколько мгновений он оглянулся: Федерико нёс своего младшего брата на спине, и все трое убегали в другую сторону. Хорошо. Вьери выкинул их из головы. 7. Весь город верил, что как минимум часть Аудиторе с гарантией мертвы. Пропажа тел не волновала даже его отца – тот считал, что их забрали ассасины. 8. Вьери вернулся в тот день домой почти слишком поздно — лицо сестры при встрече было непроницаемым, но она, как обычно, не моргнув глазом соврала отцу о том, где он был. Она, кажется, не осуждала, пусть и понять не могла. Они собрались — быстро и молча. Лошади, уже готовые, ждали их в конюшне, они вскочили — времени у них было почти полчаса до заката, до закрытия врат. В тот день Флоренцию покинул Вьери де Пацци со «слугой» «по поручению отца». Скорее всего, отцу сразу же доложили, но тот навряд ли успел бы до закрытия врат. Никто бы ему их не открыл — Вьери сомневался, что тот вообще бы стал их искать. Через некоторое время в Сан Джиминьяно прибыли братья Валентино и Валерио да Фиренце. Начать новую жизнь. 9. Отец стоял в метре от него. Не больше. И он его не узнал. Вьери покинул Флоренцию всего четыре дня назад, и отец его не узнал. 10. Чуть позже, когда он будет об этом думать, он не будет уверен, почему вообще напал. Почему Эцио, этот ублюдок в белом капюшоне ассасина, так вывел его из себя. Почему вообще он закричал и кинулся, как бешеная собака, почему эта мантия, эта спина в этой мантии подействовала на него, как красная тряпка на быка. Наверное, дело было в том, что Вьери Эцио узнал, даже не видя его лица. И Эцио его узнал тоже. Лицо этого мерзавца исказилось, чистая ярость проступила в каждой черте его лица, и Вьери бросился в неё с головой, как в бушующий океан. Посреди всего этого кошмара их драка была убийственным танцем привычной горькой детской обиды и нового пламенного гнева — Вьери знал каждый удар, знал, куда будет целиться этот мудак, и знал, что тот тоже знал про него всё в этот момент. Это было… знакомо, за неимением другого слова. За столько лет драк во Флоренции они действительно узнали друг друга так, как не смогли бы узнать близкие друзья или даже члены семьи. Вьери знал, что не победит. Было бы глупо так думать: он знал, что он был слабее, медленнее, и он, пропуская всё больше ударов, стал задаваться вопросом, почему вообще выбрал эту драку, когда надо было бежать, но не мог остановиться. Это был Эцио. Это была их драка. Это был знакомый ритм, и каждый из них погрузился в него с головой, совершенно не думая, что это была очень-очень плохая идея. Болели нос, щека, губа, он знал, что неприятный жар в коже перерастёт в боль, как только он успокоится, он не мог нормально стоять из-за правой ноги, тяжёлый удар уже выбил воздух из лёгких — Вьери чувствовал жгучую, яростную обиду, и он знал, что не должен, знал, что должен забыть отца, забыть его равнодушие, его разочарование в нём, знал, что должен двигаться дальше и жить, назло отцу, но он не мог. Он не мог не думать, что отец его не узнал. Мысль пришла внезапно, как приходит любая хорошая мысль: убьёт. Эцио его здесь и сейчас просто убьёт. Больше мыслей не было вообще. Лёжа на земле, дыхание не было и время остановилось: он чувствовал холодную землю под своей спиной, чувствовал вес ублюдка сверху. Звуков не было, только звенящая тишина в ушах, и он, не отрываясь, следил за своей смертью в чужих руках. Господи, помереть в драке, в которую залез по глупости. В принципе, он давно уже понял, что не доживёт до старости. Он бы умер, в любом случае, так что. Когда, если не сейчас? Он смотрел на кинжал в чужих руках, который приближался к его шее, и даже не пытался остановить сталь. Когда, если не сейчас? Прости, Виола. Прости дурака, если сможешь. Боже, храни мою сестру, молю. Сталь с оглушительным звоном встретилась с камнем мостовой слева от его шеи. Через мгновение в бок Эцио со всей дури влетело тело, сталкивая его с Вьери, и он с удивлением узнал в этом чернявом взъерошенном свирепом грязном мальчишке свою сестру. Он потянулся к ней, но она была быстрее: крикнув что-то яростное в лицо Эцио, она схватила его и даже смогла немного протащить, прежде чем он смог более или менее подняться и побежать. 11. Здесь оставаться было нельзя. Нельзя ли? А куда ещё идти? Отец не узнал ни его, ни её, и неужели Аудиторе настолько мстительны, чтобы прийти за ними? Он так не думал. Она сомневалась, но держала свои мысли при себе. Обсуждение всё равно не продлилось долго: из-за угла вынырнул ещё один ассасин в капюшоне и направился к ним, примирительно подняв руки. Они замолчали, настороженно наблюдая за ним, и он покрепче перехватил кинжал в своей руке — он увидел, как крепко она сжимает свой. Ассасин остановился, не дойдя до них двух метров, а потом медленно, демонстрируя свои движения, снял капюшон. Вьери почувствовал, как его хватка на кинжале ослабла: он не ожидал подлого удара от Федерико. 12. Он смотрел на неё и почти не мог поверить в то, что видит. Его сестра так отличалась от того, какой она была во Флоренции. Ему не стоило удивляться, не так ли? И всё же, смотря на неё, у него сжималась грудь: если бы не он со своими проблемами с отцом, если бы не их отец, пришлось ли ей быть здесь, в таком виде, работать, беспокоиться о еде, пришлось бы одеваться в мужскую одежду и притворяться юношей? Его удивляло, что ей это на самом деле нравилось. Он ещё никогда не видел сестру такой счастливой. Никогда ещё не видел её такой свободной. И всё, что для этого понадобилось, так это надеть штаны и срезать кинжалом волосы. Господи, как мало человеку надо для счастья. 13. Он боялся высоты. Вернее, не совсем так. Нельзя сказать, что он боялся высоты: высокие горы или высокие здания его не пугали, вид каждый раз просто поражал, завораживал своей какой-то магической красотой, несмотря на всю возможную простоту — долина или город, с высоты птичьего полёта всё становилось красивым, ведь все уродство перестаёт быть видны. Так что нет, он не боялся высоты. Но он панически боялся упасть. В какой-то момент красивый вид, которым можно было только восхищаться, всегда оборачивался тёмными мыслями. Мыслями о том, что будет, если он просто сделает шаг — шаг в эту красивую пустоту высоты. Никакое другое оружие не вытаскивало из глубин его души это желание собственной смерти, и вот так, стоя на краю и смотря в бездну, болезненная паника хватала его за горло, как бесчестный противник, — в одно мгновение любование красивым видом сменялось страхом смерти, ужасом перед кончиной собственного бытия. Он, если честно, половину времени даже не помнил об этой своей смешной особенности. Поэтому без задней мысли согласился посмотреть на Монтериджони с крыши виллы. В конце концов, что может пойти не так? 14. Лестница там, видимо, была специально для него — и он нисколько на это не обижался. В отличие от того же Федерико, взлетевшего по стене, как паук, он не мог похвастаться такими умениями. Да и впрочем, куда ему было торопиться? Он практически неспешно забрался на крышу самой виллы и, подначиваемый обещаниями Федерико о прекрасном, позволил себе подняться по лестнице на крышу мастерской. Что ж, по крайней мере, Федерико был человеком слова. Ветер ласково трепал его волосы, и он не мог не насладиться зрелищем: узенькие улочки, аккуратные дома, казавшиеся гораздо красивее здесь, с высоты, крепостное стены и башни, требовавшие ремонта, но здесь, без своих видимых вблизи недостатков, они казались просто очаровательными. Он перевёл взгляд ниже, туда, где его сестра учила Эцио не недооценивать противников меньших габаритов, испытал чувство гордости, особенно за тот подлый удар в колено, а потом перевёл взгляд ещё ниже. Себе под ноги. И всё очарование мгновенно испарилось. Голова закружилась, он почувствовал слабость в коленях — и совсем не понял, как ему удалось вообще сделать этот шаг назад от края. Слова Федерико, с восторгом рассказывающего о Монтериджони, слились в один белый шум — он не слышал его, когда высота поместья внезапно показалась ему безумной, не слышал его, когда отходил от края, и точно не слышал его, когда буквально рухнул на тёплую черепицу спиной. Через мгновение голубизна неба сменилась обеспокоенным лицом Федерико. 15. Он отказывался вставать. Федерико пытался убедить его, что он может встать, что Федерико подстрахует и поймает, но испуганный мозг не верил ни одному слову — мягкий наклон крыши казался безумно крутым, и он вцепился в черепицу так, будто от этого зависела его жизнь. Будто фантазия его мозга о том, как он падает и разбивается в кровавую кашу, не была просто фантазией. В какой-то момент стало даже почти смешно — он со всей своей саркастичной серьёзностью заявил Федерико, что останется тут навсегда, Федерико в ответ фыркнул. Может быть, он бы ему даже поверил, если бы не искреннее беспокойство на лице последнего — Федерико, в отличие от него, совсем не находил ситуацию смешной. Хотя стоило бы: это был настоящий абсурд. В какой-то момент он смог преодолеть свой ужас — достаточно, чтобы всё же принять протянутую руку и попытаться встать. Впрочем, даже после того, как он снова оказался на ногах, он продолжал с силой сжимать чужую руку, боясь отпустить. Федерико улыбнулся, и он на секунду завис — достаточно, чтобы тот попытался сделать шаг назад. Это, наверное, была ошибка: почувствовав, как чужое прикосновение пытается ускользнуть, он с силой толкнул себя вперёд — и равновесие исчезло. Они свалились за край. 16. Он позволил себе крик. Громкий. Пронзительный. Такой крик, который обычно издают на грани смерти: лёгкие сжались, желудок подпрыгнул к горлу, а сердце наоборот — свалилось вниз. Падение длилось всего мгновение. Ощущалось, как вечность. Чужая хватка казалась стальной, и он потянулся к теплу, в чужие объятия — помимо холодных объятий смерти, в последнее мгновение иррационально хотелось ощущать что-то более приятное. А потом, так же быстро, как началось, падение закончилось. 17. Ноги у него дрожали. Он не пострадал, если честно, и, выбираясь из сена, даже не знал, кого за это благодарить: Дьявола или Бога. Люди не могли бы выжить после такого падения, но он сам был свидетелем, как ассасины прыгали и с гораздо большей высоты. Вряд ли бы они это делали, если бы не выживали, не так ли? Однако, в разумность подобного прыжка всё равно было трудно поверить — вот он и не верил. Гораздо легче было считать, что им невероятно повезло остаться в живых, что это милость какой-то высшей силы, чем в то, что ассасины давно разгадали какой-то особый секрет человеческой биологии — тот, который позволяет не умирать при самых экстремальных обстоятельствах. Он тяжело дышал, ноги дрожали, и он совсем не хотел пробовать всё это ещё раз. Жить хотелось как-то без этого — без этого выброса адреналина в крови, без этого ненужного риска собственной жизнью. Без прыжка с разнообразных высот вниз. 18. Как же мало он знал о будущем. Как же мало он знал о том, что прыжки с разнообразных невыносимых высот станут регулярной частью его жизни.