Я вижу ангела в ночи

Петя лежал на больничной койке и смотрел в окно. Матрас под ним был слишком тонким, пружины чувствовались даже через простыню. Он давно привык к этому ощущению — тело само подстраивалось, находило положение, в котором можно пролежать час, два, полдня, не чувствуя боли. Потолок он почти не смотрел. Окно было лучше. Окно всегда было чем-то вроде выхода, пусть и фальшивого. День был на удивление солнечный. Свет проходил через стекло и освещал всю палату золотыми лучами. Из окна веял свежий воздух и слышалось пение птиц, Гуменник не хотел прекращать эту идиллию, но отвлечься пришлось, пришла медсестра. Запах больницы никуда не исчезал даже в такие дни. Он просто отступал, становился тише, смешивался с чем-то живым, уличным. Петя любил эти редкие моменты, когда казалось, что палата — не камера, а просто комната, где можно жить. — Привет, Петя! — Произносит Вероника. Парень так много времени провел в больнице что может считать ее своей второй матерью — Чудесное утро, на так ли? Как себя чувствуешь? Её шаги он узнал бы из тысячи. Тяжелые, но быстрые, с характерным скрипом подошвы. Она всегда входила так, будто несла с собой движение, жизнь, шум — всё то, чего здесь катастрофически не хватало. Она ставит перед ним поднос с завтраком и выжидающе встает. На подносе всё стандартно: каша, чай, ломтик хлеба. Петя смотрит на это без раздражения. Он давно перестал ненавидеть больничную еду. Здесь вообще многое перестаёшь ненавидеть, когда понимаешь, что ненависть тоже ресурс, а ресурсов у тебя немного. — Доброе утро Вероника Анатольевна, — Улыбается в ответ Петя — Чувствую хорошо, утро и правда чудесное. Вы как? Его улыбка была спокойной, отработанной. — Ой, да я то отлично, — отмахивается женщина — Здорова как бык! И ты кстати видимо этим здоровьем заражаешься, щас еще пару неделек и мы тебя выпишем. Она сказала это легко, привычно, как говорят одну и ту же фразу каждый день, разным людям, в разных палатах. Петя знал эту интонацию. В ней не было лжи — была профессиональная надежда, удобная для всех. Он вежливо улыбается в ответ. Не выпишут. Он так уже 23 года по «еще пару неделек» в больнице провел. Эта мысль не вызывала злости. Скорее усталое понимание. Как расписание процедур, которое знаешь наизусть. Как ночь, которая всегда наступает после дня. Парень знал что долго ему не осталось. Уж вряд ли врачи что то придумали и действительно спасут ему жизнь. Нет. Гуменник умрет и уже скоро. Он чувствовал это телом. Не как боль, а как постоянную тяжесть внутри, будто часы тикали не в голове, а где-то под рёбрами. Не сказать что его эта новость пугала. Он был готов умереть и в восемь, и в пятнадцать лет. Конечно иногда становилось грустно, у парня были свои мечты и желания. Если бы не болезнь, то Петя бы пошел в спорт. Или информатику. Или музыкалку. Или хоть куда то, лишь бы видеть что то кроме четырех стен больницы. От них блевать тянуло. Но это уже ненадолго, скоро все закончится. Он представлял эти «если бы» без боли, почти отстранённо. Как чужую жизнь, которую можно было бы прожить, но не вышло. Без обиды. Почти. Конец. Эта мысль успокаивала Петю лучше любых позитивных прогнозов. — Ой! — Вскакивает медсестра — Побежала я! Там в соседней палате девушка скончалась, кошмар какой то, так мы за нее бились. Боже ж ты мой, что творится то. Её слова прозвучали слишком громко для такой палаты. Слишком живо. Слишком быстро. Как будто смерть была ещё одним пунктом в списке дел на утро. И она с лепетом под нос убежала, а Петя усмехнулся, позабавившись тому как Вероника сама опровергла свои слова о том что его скоро выпишут. Нееет, из этого отделения не выписывают, здесь лежать только живые мертвецы. Он снова повернул голову к окну. Птицы всё ещё пели. ••• Худенькое тело девушки умиротворено лежало на белых простынях. Комната была тише, чем остальные. Воздух будто застыл. Даже аппараты здесь молчали, словно понимали, что их работа закончена. Коля смотрел на него и пытался прикинуть сколько ей было. 13? 15? Она точно была слишком юна для смерти. Парень проводит по ее рукам, они худые словно это только кости обтянутые кожей, волосы у нее тонкие и жиденькие, а цвет кожи около зеленеватый. Больше всего Коля ненавидел когда смерть начинала забирать душу раньше чем тело умирало. Тем более столь юную, парень представлял ее страх и отчаяние в последние месяцы. Он знал этот момент. Знал его слишком хорошо. Когда тело ещё здесь, а человек уже давно ушёл внутрь себя, туда, где боль тише, а мир меньше. Он берет девушку за плечи и начинает трясти. Трясет ее до тех пор пока она не просыпается. — Ах! — Громко вдыхает воздух она — Что произошло! Уже завтрак? Воздух врывается в её грудь резко, как после долгого нырка. — Привет, — Ласково произносит Коля. Он садится на колени что бы быть с ней на одном уровне. — Кто вы? — Девушка испугано скользит по нему взглядом. Белая как мрамор кожа и черные словно ночь волосы. Девушка отмечает то несколько парень был красивым. Черты его лица были нежными, словно вырезанными из кафеля, а глаза большие и черные, стоит в них заглянуть и отвести взгляд уже не выйдет. На нем надета обычная белая футболка, сливающая с его кожей, а за спиной два огромных крыла. Пациентка цепляется за них глазами и тихонько выдыхает. Мир вдруг складывается в цельную картину. Страшную, но понятную. — Я что, — ее голос дрожит — Умерла? Коля сжимает губы. Он мог пережить и истерики и отрицание и агрессию от своих мертвецов, но смирение и абсолютное спокойствие девушки перед ним было под дых. Хотелось обнять ее и укрыть от всего. — Не бойся, на этом конец твоей боли, — Произносит он — Как тебя зовут? — Алиса, — отвечает она — И куда я теперь? — В лучшее место, — Коля встает в полное место и берет Алису за руки — Давай, можешь встать? Девушка предпринимает попытки и чуть не падает, но Коля ее ловит. Он поддерживает Алису за плечи, позволяя опираться на себя, и выводит из палаты. На последок девушка смотрит на свое бездыханное тело оставшееся на койке. Скоро прийдет медсестра на утренний осмотр, и поняв что девочка не дышит, позовет врачей что бы констатировать смерть. Алиса думает о своей семье. Папа будет плакать, точно будет. Мама плакать не будет, но будет винить себя за то что не смогла спасти дочь. Слезы подкатили к горлу, но плакать нельзя, нет. Она ведь сильная, она справится. Ангел ведь пообещал что скоро конец. Алиса ему верила. Они идут по коридору, мимо снуют пациенты и врачи — живые, шумные и тяжелые. Кто-то смеётся, кто-то кашляет так, будто лёгкие вот-вот вывалятся наружу. Никто не обращает на них внимания. Никто не видит, как Алиса держится за чужую руку, как её босые ноги не касаются пола. — А они… — она кивает на проходящую мимо медсестру, — они нас правда не видят? — Нет, — спокойно отвечает Коля. — Для них ты уже ушла. Алиса молчит. Коридор кажется бесконечным, лампы гудят, как пчёлы в улье. Где-то хлопает дверь, где-то зовут врача. Всё это вдруг становится далеким и ненужным, как чужая жизнь, в которую больше не нужно возвращаться. Они проходят мимо палаты с приоткрытой дверью. Петя лежит на койке и всё ещё смотрит в окно. Солнце уже поднялось выше, свет стал ярче, почти режущим. Он думает о том, что птицы поют одинаково и для живых, и для умирающих. Справедливость, наверное. И вдруг он чувствует это. Не звук или движение, а лишь присутствие. Это ощущение приходит не извне, а будто изнутри, из самой груди. Как если бы воздух в палате стал плотнее и внимательнее. Петя замирает, не двигаясь, не дыша глубже, чем нужно. Он уже слишком хорошо знает своё тело, чтобы перепутать это с очередным симптомом. Парень медленно переводит взгляд к двери. В проёме стоит некто в белом. За его спиной крылья, огромные, нереальные, будто вырванные из детской книжки, которую забыли закрыть. Рядом с ним девочка, такая прозрачная и слишком тихая для этого мира. Свет из коридора не падает на них так, как на всё остальное. Он словно обходит фигуры стороной, не решаясь коснуться. Петя чувствует, как внутри всё вдруг становится удивительно спокойным, почти пустым. Их глаза встречаются. Коля замирает. Он не должен был задерживаться. Не должен был позволять себе смотреть так долго. Живые редко видят их, а если и видят — это всегда плохо заканчивается. — Ты… — выдыхает Петя, почти без удивления. — Ты настоящий? Голос выходит тихим, но ровным. Без страха и истерики. Ангел смотрит на него долго. — Да, — отвечает он. Алиса сжимает руку Коли сильнее. — Он тоже? — шепчет она. Петю она знала, вся больница знала Петю. Он тут с самого детства и всегда поддерживал пациентов. Особенно новеньких, особенно тех лежал с ним в одном отделении. Коля закрывает глаза на секунду. Всего на секунду. — Ещё нет, — говорит он. — Но скоро. Петя улыбается. По-настоящему, без привычной усталости. — Значит, я не сошёл с ума, — тихо говорит он. — Круто. Ангел вглядывается в молодое лицо. Живой человек не должен видеть его. Но время забирать этого парня еще не наступило. Он видит в Пете то, чего давно не видел в живых: принятие без злости, без просьб, без торга. — Я вернусь за тобой, — говорит он. — Обещаю. — Я подожду, — Петя снова смотрит в окно. — Мне некуда спешить. Он говорит это легко и непринужденно. Коля отступает назад. Алиса оглядывается на Петю, неловко машет рукой как дети машут родителям перед тем как уехать навсегда. — Пока, — говорит она. — Пока, — отвечает Петя. Дверь палаты тихо закрывается сама собой. Никакого скрипа. Никакого хлопка. Просто тишина, которая аккуратно занимает своё место. Коридор снова наполняется шумом, шагами, голосами. Мир продолжает жить, будто ничего не произошло. А Петя лежит и улыбается. ••• Остаток дня Петя читает и слушает музыку. Ровно как и все дни до этого. Он не знал правда ли этим утром к нему наведался ангел, или это лишь больное сознание на грани жизни и смерти шалит, но хотелось бы верить в первое. Он ловит себя на том, что прислушивается к каждому звуку за дверью. Не в ожидании чуда, а просто из любопытства. Впервые за долгое время ему интересно. Однако спросив у своей медсестры какая именно девочка умерла этим утром, Вероника подтвердила его мысли о том что это была Алиса. Именно Алису Петя сегодня с ангелом и видел. Сердце болезненно сжалось. Девушка была ещё совсем крохой и так отчаянно боялась смерти. Петя закрыл глаза. В груди тянуло — не болью, а чем-то другим, тупым и вязким, как сожаление, которое не знаешь куда деть. Он вспомнил, как Алиса пару недель назад сидела у него на краю койки и ела больничную манную кашу, морщась так, будто это была самая страшная пытка в её жизни. — Я когда вырасту, — говорила она тогда, — уеду к морю. Там всё солёное и настоящее. Не как тут. Петя усмехнулся в темноту. Выросла, — подумал он. — Уехала. Он открыл глаза. Солнце клонилось к закату, свет стал мягче, теплее, будто кто-то нарочно убрал резкость у мира. В палате пахло лекарствами, подоконником и чем-то ещё — свежим и уличным, как после грозы. Петя вдохнул глубже. — Ну и ладно, — тихо сказал он, не обращаясь ни к кому. — Зато не больно. Вечером ему стало хуже. Это всегда происходило незаметно: сначала просто тяжело дышать, потом шум в ушах, потом ощущение, будто тело медленно отстаёт от самого себя. Врачи суетились, ставили капельницы, говорили привычные слова — «держись», «сейчас станет легче», «мы рядом». Он кивал. Он всегда кивал. Ночью палата погрузилась в полумрак. Лампочка под потолком еле горела, тени тянулись по стенам, как длинные пальцы. Петя не спал. Сон вообще перестал быть чем-то обязательным — скорее редкой привилегией. Он слушал, как больница дышит ночью. А потом он снова почувствовал это. Присутствие. Не страшное. Тёплое. Как будто рядом сел кто-то очень тихий и просто молчит, чтобы не спугнуть. — Ты пришёл, — сказал Петя в потолок. Голос вышел хриплый, но уверенный. Коля стоял у окна. В темноте крылья почти не были видны, но Петя знал, что они там. Знал так же точно, как знал своё имя. — Да, — ответил ангел. — Пришёл. — За мной? Коля не сразу подошёл. Он смотрел на мальчика, который слишком долго жил в ожидании конца и почему-то всё равно остался добрым. — Если ты готов, — сказал он честно. Петя подумал. Совсем недолго. — Я устал, — признался он. — Но мне не страшно. Это нормально? — Нормально, только не в твоем возрасте, как правило — тихо ответил Коля. Петя улыбнулся. Слабой, но настоящей улыбкой. — А Алиса… она там правда не боится? — Нет, — Коля подошёл ближе и опустился на колени что бы быть на одном уровне. — Она у моря. Сказала, что солёное и настоящее. — Мммм — Как то не определенно тянет Петя. Гуменник лежал на койке и смотрел в потолок, рядом с его головой была голова Коли, лежащая на руках. Тишина между ними была мягкой, почти не ощутимой. — У ангелов есть имя? — спрашивает парень, не поворачивая голову — Меня зовут Коля — Отвечает ангел. — Святой Николай? — Я предпочитаю просто Коля. — улыбается он. Петя поворачивает голову, теперь их лица совсем близко, но парень не чувствует жара от присутствия Коли. Холод был странным. Не неприятным, просто инородным. — Скажи, Коля, ради чего стоит жить? — Голос темноволосого стал гораздо тише, но пока не переходил в шепот. — Ради любви, я думаю, — так же тихо отвечает Коля. Он разглядывает лицо Пети, его темные волосы лезущие в глаза и тонкие черты, будто бы выведенные графитом — Любви к себе, к людям, к жизни, детям, родителям, ради любви к этому миру в конце концов. — А ты любишь? Вопрос повис в больничном полумраке. Любовь для Коли всегда была чем то слишком сложным что бы ее можно было осознать сразу. Он всегда думал что любовь и эстетическое удовлетворение человеком никогда рядом не стояли, но сейчас разглядывая парня лежащего через чур близко Коля понимает что возможно он ошибался. Конечно ошибался, как он может говорить о любви, ангелам это чувство неведомо. — Если бы у тебя был бы шанс, как бы ты его потратил? — Спрашивает он. — Я бы постарался полюбить жизнь, — Честно отвечает Петя — Себя, и возможно кого то еще. Он засматриваемся на парня перед собой. Тот словно бы соткан из света, казалось стоит только коснутся его или повысить голос так Коля рассеется, а оставаться одному Пете не хотелось. — Я могу подарить тебе этот шанс — Говорит наконец то Коля. — За жизнь нужно отдать нечто равноценное, — спокойно отвечает Петя, словно бы загипнотизированный черными глазами Ангела. — Верно. — Ты тоже отправишься к морю? — Я…не знаю — Отводит взгляд парень — Ангелы не умирают, Как правило. И не любят… Они еще недолго молчат. Коля думает, а Петя просто любуется им. — Не бросай меня — Просит он — Пожалуйста. — Я буду навещать тебя, — Улыбается Коля в ответ и медленно прислоняется своими губами к губам парня. Поцелуй на вкус соленый и влажный, словно после дождя. От ангела веет холодом, этот холод обжигает губы Пети, ему на секунду кажется что он целуется с мраморной статуей. В этом холоде не было смерти. В нём была тишина. Когда же он открывает глаза то в палате больше никого нет. Ангел исчез. ••• Спустя неделю Петю выписывают. Само это слово звучит неправдоподобно. Парень видит счастье на лице родителей и Вероники Анатольевны, никто из них уже не верил. Он сам уже давно перестал верить. Следующие года своей жизни Гуменник посвятил учебе и попыткам найти себя. В мире было еще столько всего о чем раньше парень и не позволял себе думать. Одним из самых постоянных его увлечений оказалось вырезание скульптур из мрамора и фигурное катание. Камень и лед — все это напоминало ему о соленых и холодных губах. Ангел его не бросил, он действительно был с Петей каждую ночь, в лице белой статуи что вечно стояла в его снах. Эти сны приходили всегда одинаково. Без резких переходов или вспышек. Петя просто оказывался в пространстве, похожем на зал без стен и потолка. Свет там не имел источника, он был везде сразу, мягкий и холодный, как утро без солнца. И в центре статуя. Она стояла неподвижно, чуть наклонив голову, словно прислушивалась. Крылья застыли в полураскрытом движении, как если бы их остановили на вдохе. Лицо Коли было спокойным, почти равнодушным, высеченным из того самого мрамора, который Петя позже научился узнавать на ощупь и на слух. Ни дыхания. Ни тепла. Только идеальная форма. Петя подходил к ней каждый раз медленно. Он проводил ладонями по холодным плечам, по линии шеи, по щеке. Камень всегда был ледяным, но Петя упрямо прикладывался губами к мрамору, будто надеялся передать тепло изнутри наружу. Петя ухаживал за ней, и целовал, каждый раз надеясь что боги услышат его и словно Пигмалион Галатеею, Петя сможет превратить своего ангела в живой организм. Он разговаривал с ней. Иногда вслух, но чаще мысленно. Рассказывал о дне, о людях, о том, как впервые упал на льду и рассмеялся вместо того, чтобы испугаться. О том, как камень под резцом сначала сопротивлялся, а потом начинал поддаваться, будто соглашаясь быть чем-то большим, чем просто глыбой. Он верил, что если повторять одно и то же достаточно долго, если любить достаточно упорно, реальность рано или поздно сдастся. Иногда ему казалось, что губы статуи становятся мягче. Что в пальцах появляется едва заметная отдача. Что камень помнит прикосновения. Он просыпался с этой мыслью, держался за неё днём, возвращался к ней ночью. Но боги его не слышали. Сны оставались снами. Статуя — камнем. Коля приходил к нему ночью, говорил, смотрел, улыбался, но с рассветом снова исчезал, оставляя после себя только холод и ощущение недосказанности. Любовь, которой не хватало тела. Близость, которой не хватало жизни. Петя постепенно понял: чудо, которое ему дали, было не только в подаренной жизни. Он жалел о своем решении. Жалел что не ушел тогда к морю вместе с Алисой. И всё равно он продолжал целовать мрамор.