Pretty When You Cry

Илья умеет сделать больно. Ударить туда, где ноет и скулит сильнее всего, пользуясь своим превосходством. Илья так и сделал. Втоптал Гуменника в грязь, и от образа холодного, сосредоточенного Петра остался жалкий, беспомощный Петя. Все, что ему остается, безнадежно кататься на российском льду и после окончания карьеры жалеть, что не попал на международную арену. Жалеть, что проебал время, здоровье и жизнь на дело, которое не принесло ничего, кроме золота Чемпионата России и травм. Наверное, это все, чего достоин Гуменник. Рвать себе душу и сходить с ума от собственной беспомощности, потому что оказался не в том месте, не в то время. Все оказалось не тем. Рваным, избитым, абсолютно ненужным и тупым. А Малинина ожидает слава после окончания карьеры, если не посмертная. Бог четверных, невероятной красоты и артистизма человек. Родился в коньках, черт бы его побрал. Виртуозно катается, выполняет свою работу на сто процентов, отдавая льду всего себя. Был молодцом, пока не разбился об Олимпийский лед. Из-за собственного высокомерия пал ниже пьедестала, пал даже ниже Гуменника, но отбросить гордыню не счел нужным. — Твоя гордыня тебя же и погубит, — говорит Петя после короткой программы. — Сомневаюсь. Я всегда был и буду первым. Я поцелован Богом. У меня есть все, — говорит Илья, каждую фразу отрезая с особой надменностью. Внутри у Пети разливается липкая ненависть. — Смотри, как бы это все в один момент не проебать, И-л-ю-ш-а, — чеканит Петя. Гуменник оказался прав. Илья потерял все, разочаровав родителей, тренера и свою страну. Сломался из-за собственной гордости, повесив на себя золото слишком рано. Своими же руками задушил в себе все человеческое, захлебываясь в гордыне. Сломавшись, Илья решил добить и Петю, хотя казалось, что это невозможно. Он был близок с Ильей, одновременно держа его на расстоянии. Но Илья ударил туда, где скулило сильнее всего. Орал, что шестого места Петя не достоин и катился бы он в свою Россию обратно, участвовать в соревнованиях для говнарей. Илья был в ужасе после произвольной программы. Злился, потому что был ниже Пети в десятке лидеров. Ненавидел Гуменника так сильно, что скрипели зубы. — Все сказал? Проваливай, — указывает пальцем на дверь Петя. — Ты этого не достоин, — как мантру повторяет Илья. Будто что-то изменится. Будто он встанет выше Гуменника. — Проваливай, — говорит Петя, стискивая зубы от злости. Илья сначала стекал по рукам сладкой патокой, а после разливался внутри жгучей ненавистью. Заставлял хотеть, а после чувствовать омерзение, от которого хотелось блевать. Лучше бы этих Олимпийских игр никогда не было. Лучше бы они никогда не встретились. Лучше бы они не переспали. «Лучше бы» у Пети в голове слишком много. Странные, аддиктивные, неправильные отношения сломали обоих. Илья сломался, потому что утонул в них, забывая о спорте. Петя сломался под гнетом унижения. Илья на следующий день после произвольной и истерики с кулаками приполз к Пете пьяный и чуть ли не плача, приговаривая, что он испортил всë. Петя не успокаивал, нежными словами не одаривал, а лишь молча слушал, борясь с желанием разорвать Илье душу сильнее, чем он разорвал Пете. Малинин убил в нем все человеческое, ураганом подняв все самые ужасные чувства, не оставив места для любви и успокоения. Петя перестает себе напоминать, что Бог такого не прощает. — I blew it, — повторяет Илья, надеясь, что это сон. — Бывает, — все, что отвечает Гуменник. Потому что он заслужил. Заслужил всю ту боль, которую сейчас испытывает. Заслуживает горечь, которая растекается по его грудной клетке. Пете не жаль Илью, ему жаль себя. Илья в делирии целует Петю, и тот трескается окончательно, куски себя навсегда оставляя в этом Олимпийском номере. Петя его наспех раздевает, слыша, как тот задыхается. Из-за проигрыша, из-за обиды и из-за того, как хочет Петю. Илья хочет почувствовать его последний раз, потому что рядом с ним ломаются предохранители и срывает тормоза. — I wanna fuck you 'til you scream and cry, — говорит Петя на самом близком Илье языке. — Do it, — мирится Илья. С тем, что больше не такой великий, каким был раньше. С тем, что больше не Бог. С тем, что потерял все, что имело смысл. Потерял себя. Илья последний раз стонет под Гуменником, хватаясь за подушки, умоляя продолжать ещё и ещё, пока сил не останется совсем. Глубоко внутри у него огонь любви к Пете, размером с пламя спички, а снаружи снежный ком обиды и ненависти, за то, что тот оказался лучше. За то, что превзошел и не извинился. Илья на прощание кидает самую мерзкую фразу: — Езжай на свои веселые старты. Пока-пока. Ещё и на русском говорит. Идеально, без акцента. У Пети челюсти от злости замкнуты. В попытках прийти в себя пролетает практически месяц. Так получилось, что они никогда не встречались, но Петя думает о нем до сих пор. Так искусно искалечить еще нужно уметь. Внутри как-то уживается ненависть и нездоровое обожание, сжирая Гуменника день за днем. Илья в свою очередь раскидывается нелестными комментариями в сторону Пети для американских и европейских сми, очерняя его репутацию еще сильнее. Браво. Снова бьет туда, где все уже в ссадинах и гематомах. Он чувствует себя поистине разбитым, но все равно летит на Чемпионат мира, чтобы расковырять немного, но зажившие раны. Хотя у Пети из зажившего только порез на руке, полученный на Играх в результате падения на тренировке. Сил прийти на арену не находит и смотрит прямую трансляцию, сидя в номере, каждый раз замирая, когда Илья заходит на прыжок. Каждый раз сжимается сердце. Петя хочет победы ровно так же, как ненавидит его. Нездоровая одержимость убивает здравый смысл.

Петя

У меня завтра похороны там, где ты находишься

Отправляет Малинину сообщение, чтобы напомнить о себе, но, если учитывать количество интервью, в которых Илья упоминает Петю, кажись, и не забывал. Это сообщение как укол. Как напоминание о каждом слове, которое ножом вставлено в спину Гуменника. Петя ждет его на ресепшене отеля, чтобы позлить. Чтобы посмотреть, как Илья будет себя вести. Первое, на что Петя обращает внимание, — это то, что Илья изменился. Внешне стал еще злее и надменнее, чем был до этого. Придурка жизнь ничему не учит, проиграет же снова, разочарует родителей и будет рыдать, как последняя шавка, а после все по новой. Илья едет к обрыву на огромной скорости. Малинин даже спустился с небес на землю и решил поздороваться. Спросить, какими судьбами здесь. Петя отвечает честно, не лукавит даже на секундочку: — По тебе соскучился. Илья улыбается так, словно между ними не было ультранасилия. Словно все, что случилось, Илья стер из памяти и готов начать снова. У Пети внутри ломается что-то похуже костей. Из-за того, что Илья творит с ним невообразимые вещи. Из-за того, что они снова идут в номер Малинина и целуются так, словно не виделись полжизни. — Когда мы целовались в Милане, когда я уложил тебя на тот неудобный стол и мы отдались друг другу без остатка, скажи, ты чувствовал тоже самое, что сейчас? — Yeah, — выдыхает Илья в губы Гуменнику. Илья по Пете тоже с ума сходит, чувствуя, что он в его ДНК проник, и эхом отдается в венах. Настолько он равнодушный, что хочется ударить. Настолько горячий в своем самообладании, что Илье хочется упасть перед ним на колени. И он падает в отеле Праги, чувствуя, как внутри смешивается обида со злостью и любовью. У Пети эйфория растекается по венам, когда он смотрит на падшего Илью. Падшего во всех смыслах. — Почему не ответил мне? — спрашивает Петя, запуская руку в мягкие волосы. Такие же мягкие, как тогда в Милане. Илья такой же податливый, как тогда в Милане. Гуменник после Милана не живет, а существует. На автопилоте делает все, что раньше приносило удовольствие. Без Ильи не так, хоть с ним и больно там, где грудь. Их отношения — фатальная ошибка. Недоразумение, возникшее из-за глупости и разжиженного мозга. — Не посчитал нужным, — честно говорит Илья. Но стоять перед Петей на коленях в отеле и стягивать брюки, губами прикасаясь к молочной коже — посчитал вполне себе нужным. Важным. Стержневым. — Почему? — I still hate that you turned out better. Илья бьет сильно, но Петя это ощущает как поцелуи. Илья хочет Гуменника так же сильно, как ненавидит. Хочет чувствовать над ним власть, но отдавать ее в постели. Хочет быть с ним, потому что с другими, кроме Пети, у Ильи не получается. Они глумятся друг над другом каждый раз, когда оказываются рядом. Гуменник Илью на руки подхватывает и кидает на кровать, садясь сверху. Кусает его тело почти до синяков, а Илья снизу болезненно хнычет, пытаясь подмахивать бедрами, чтобы Петя помог закончить. Чтобы Петя входил аккуратно, словно Илья фарфоровый, и с ним никак, кроме нежно, нельзя. Хочет почувствовать Петю внутри. Ощущать, как тот болезненно распирает его. Илья стонет американское, модное “fuck me”, а Петя от этого сходит с ума. Их связь грязная, неправильная и удушающая обоих, но вожделенная и ощущается как пульс. Без него — не жилец. Петя некрепко сжимает руку на шее у Ильи и чувствует, как двигается кадык. — Ты выглядишь так круто, что я хочу умереть, — шепчет Петя на ухо. Илья улыбается, и в эту улыбку складывается весь смысл. Пете без него только сдохнуть. Потому что Илья въелся в мозг. Потому что Петя привык к пожару рядом с ним. И плевать, если Илья не чувствует того же. Плевать, если Илья просто балуется. Плевать, если у него кто-то есть. Гуменник плевал на все, пока Илья под ним стонет и просит ещё, как шлюха. Они лежат на кровати без сил. Петя для себя отмечает, что Илья еще привлекательнее, когда молчит. В голове эмоции мешаются в кашу, грозясь выйти не то слезами от горя, не то рвотой от омерзительности ситуации. Петя не верит, что Илье наплевать настолько. Петя не верит даже в то, что смог бы вспороть себе горло, лишь бы узнать, будет ли Илья его оплакивать. Малинин заставляет думать, что оставить все позади — это легко. Хочется начать разговор, вытрясти душу Ильи наружу и вскрыть черепную коробку, чтобы узнать, что там внутри происходит. Чтобы узнать, что Илья чувствует. — С другими, кроме тебя, у меня не получается, — говорит Илья. Это бьет по голове наковальней. — У тебя и со мной не получается, — безэмоционально говорит Петя. Выходит, что Илья чувствует больше, чем страсть и ненависть.