По следу рыжего лиса

Холод в ту ночь стоял такой, что воздух звенел, как натянутая струна. Фингон шёл по тропе к Ледяной Скале, и каждый шаг отдавался в висках глухим ударом. Он не вёл жертвенную овцу, не нёс даров. За поясом у него был простой нож, в руке — факел из сосны, да в груди — камень, холоднее любого льда. Они забрали Ириссэ. Его сестру, чей смех был теплее летнего солнца. Забрали, потому что старейшины кивнули, а шаман пробормотал что-то о «старом договоре» и «рыжем голоде». Договор. Голод. Фингон сжал рукоять ножа. Он видел, как выглядели те, кого Дух возвращал. Если возвращал. Бледные, с седыми прядями в волосах и пустыми глазами, в которых плавал только лед . Они не говорили. Они тихо угасали к весне. Этого он Ириссэ не позволит. Скала возвышалась перед ним чудовищным черным зубом, укутанным в ледяные наросты. Тропа кончилась. Перед ним зиял проход в каменную пасть  пещеры, откуда тянуло таким холодом, что пламя факела съёжилось и зашипело. И запах... Запах старого пепла, мороза и чего-то сладковато-медового, от чего сводило скулы. — Ириссэ! — крикнул Фингон, и эхо унесло его голос вглубь, словно в горло чудовищу. Ответом была тишина. И потом… шорох. Не похожий на шаги. Словно по камню скользил тяжёлый шёлк. Из темноты на границу света выплыла фигура. Фингон ожидал монстра. Бледного тролля, ледяного призрака, зверя с клыками. Он увидел мужчину. Тот был высок, невероятно худ и бледен, будто годы не видел солнца. Длинные, спутанные волосы цвета догорающего заката падали ему на плечи. Он был одет в обрывки когда-то богатых, тёмных одежд, истлевших до состояния паутины. Но не это приковало взгляд. А хвосты. Три. Пышные, пушистые, цвета осенней листвы с рыжиной, но кончики их были седыми, будто припорошенными пеплом. Они медленно шевелились за его спиной, как отдельные живые существа. И глаза. Золотые, как у хищной птицы, с вертикальными зрачками. В них не было ни безумия, ни звериной ярости. Была бесконечная, всепоглощающая усталость. И голод. — Человек, — голос кицунэ был хриплым шёпотом, похожим на скрип веток на морозе. — Не та ночь. Твоя очередь… не пришла. — Где моя сестра? — шагнул вперёд Фингон, поднимая факел. Его голос не дрогнул. Существо  медленно склонило голову. — Маленькая девочка… с цветом ночного неба в волосах. Она спит. — Отдай её. — Не могу. — Почему?! — рванулся вперёд Фингон. Но не успел сделать и двух шагов, как один из хвостов метнулся вперёд с невероятной скоростью. Не ударил, а просто обвился вокруг его ног. Фингон рухнул на колени, факел вывалился из руки и с шипением погас в снегу. Его сковал невообразимый холод, исходящий от этого пушистого плена. Дух приблизился. Теперь Фингон видел в его чертах следы былой, леденящей красоты и глубокие тени страдания. — Почему, — повторил кицунэ его вопрос, и в голосе его прозвучала горькая насмешка. — Потому что ваш «договор» — ложь. Твои старейшины знают. Жертва не умилостивляет. Она… подкармливает. Немного. Чтобы я не сошёл со скалы и не пришёл в село сам. Чтобы я не выпил жизнь из вас всех до капли, пытаясь утолить то, что не утолить. — Он присел на корточки перед Фингоном, и его дыхание не было тёплым. Оно было словно воздух в склепе, неподвижным и холодным. — Я не дух этих мест. Я их пленник. Так же, как и она. — Что с ней? Что ты с ней сделал? — Я даровал ей сон. Без снов. Это… милость. Пока её жизненная сила подпитывает мои оковы. — Лис показал тонкое запястье. Под полуистлевшим рукавом Фингон увидел не цепь, а мерцающий на коже призрачный узор — светящуюся, голубоватую печать. — Когда её станет мало… она проснётся. Станет как те, кого возвращали. Пустой оболочкой. А я… я буду ждать следующую зиму и следующую жертву. Отчаяние, острее любого ножа, кольнуло Фингона. Он боролся, пытался выбраться из захвата, но хвост сжимался все сильнее. — Убей меня. Отпусти её. — Смерть не разрывает цепей, — отозвался кицунэ, и его усталость казалась древнее скал. — Только… переплетает их иначе. — Он вдруг принюхался, его тонкие ноздри дрогнули. Золотые глаза пристально вгляделись в Фингона. — В тебе… много жизни. Горячая. Настойчивая. Не как у других. — Что? — Ты пришёл не умолять. Ты пришёл сражаться. Даже сейчас, — хвост немного ослабил хватку, и Дух поднёс руку к лицу Фингона, но так и не касаясь. — В тебе есть огонь. Душевный. Редкий огонь. Он может… обжечь даже такие оковы, как мои. В голове Фингона, заполненной отчаянием и ясной от ужаса, вдруг всплыли строки старой бабушкиной песни, которую пели у огня, вознося тихие молитвы при словах про «лису»: «Спеши за мной, дыши со мной, узнай мою свободу… Иди, не стой, на запах мой, испей меня, как воду…» Это была не колыбельная. Это было предупреждение. — Что… что ты предлагаешь? — выдохнул Фингон. Кицунэ поднялся и отошёл назад. В его усталом взгляде промелькнула тень чего-то дикого, древнего, нечеловечески хитрого. — Игру. Пари, если хочешь. Я отпущу девочку. Она вернётся живой, целой, с памятью и душой. Но… кто-то должен занять её место. Чтобы печать не убила меня слишком быстро и я не потянулся в отчаянии к твоему селению. Ты предлагал свою жизнь. Я принимаю. Но не для съедения. — А для чего? — Для компании, — странная, недобрая усмешка тронула бескровные губы кицунэ. — Твой огонь… он может согреть даже сковавшую меня вечную зиму. Немного. На время. Ты будешь тем, кто будет «подкармливать» мои оковы, добровольно. Дышать рядом. Говорить. Наполнять тишину своей горячей, мимолётной жизнью. Пока она не иссякнет. А когда иссякнет… может, к тому времени я найду иной путь. Фингон смотрел в эти золотые, нечеловеческие глаза. Это была сделка с духом. С проклятым духом. Бабушкины сказки кричали, что так не делают. Это ведёт к погибели, к потере души. Но где-то в глубине пещеры спала Ириссэ. И где-то в глубине этих усталых глаз не было лжи, лишь бесконечное, одинокое отчаяние. — Как долго? — спросил он. — Пока не кончишься, — честно ответил лис. — Год? Десять? Для меня — мгновение. Для тебя… целая жизнь, прожитая в тени. Фингон глубоко вдохнул. Воздух обжёг лёгкие. — Верни её. Сейчас. И я твой. Рыжий кицунэ замер. Его хвосты перестали медленно колыхаться и застыли, словно листва перед бурей. В золотых глазах вспыхнула искра не то изумления, не то того самого древнего, хищного любопытства. — Твой выбор сделан? Без хитростей, без попытки обмана? — Его голос потерял оттенок ледяной усталости, в нём зазвучала сталь. — Знаешь ли ты, человек, что значит «быть моим»? Это не рабство. Это… сосуществование? - лис пытался подобрать верное слово. - Ты будешь дышать рядом, а я буду пить твою жизненную силу, твою волю, твой пыл. Медленно. Болезненно. Ты будешь слабеть. Будешь видеть сны, которые не принадлежат тебе. Слышать мысли, которые не твои. Твоя плоть будет помнить мой холод, даже у огня. И однажды ты проснёшься и не отличишь, где кончается твоя тоска и начинается моя. — Я знаю, — сквозь стиснутые зубы выдавил Фингон. Хвост всё ещё обвивал его ноги, но теперь он чувствовал не просто ледяную тяжесть, а странную пульсацию, будто чужое сердцебиение. — Но она ничего не должна. Её жизнь только начинается, — он посмотрел на тёмный проход пещеры, — Я уже сделал свой выбор. Я пришёл за ней. Кицунэ кивнул, медленно и почти почтительно. Он щёлкнул пальцами — тонкими, длинными, с неестественно острыми ногтями. Глубоко в пещере, во тьме, что была чернее ночи, вспыхнул мягкий синеватый свет. — Иди, — сказал дух. — Убедись. Она в глубине, в ледяном цветке. Прикоснись — и сон растает. Выведи её на солнце. А потом… вернись. Хвост разжался, скользнув по ногам Фингона как прощальное прикосновение. Холод отступил, сменившись леденящим онемением. Фингон поднялся, пошатываясь, и, не оглядываясь на неподвижную, бледную фигуру с горящими в полумраке глазами, зашагал на свет. В конце низкого грота, в центре ледяной сталактитовой чаши, словно в заколдованном лотосе, лежала Ириссэ. Её лицо было спокойно, ресницы опущены, на щеках играл отблеск голубого света. Она выглядела зачарованной. Фингон, превозмогая дрожь, шедшую изнутри, протянул руку и коснулся её лба. — Рисэ. Проснись. Ириссэ Лёд под ней с тихим звоном дал трещину. Девушка вздохнула, глубоко, как будто после долгого ныряния, и открыла глаза. — Финьо? Где я? Что… — Всё хорошо, — перебил он, подхватывая её на руки. — Всё кончено. Идём домой. Он нёс её по тёмной пещере, чувствуя на спине тяжесть чужого взгляда. Кицунэ не двигался, стоял у входа, как молчаливый страж. Его силуэт был виден на фоне бледного света зимней ночи. Фингон прошёл мимо, не глядя ему в глаза. Дорога обратно в селение была сном наяву. Ириссэ цеплялась за него, тихо плача, задавая сбивчивые вопросы, на которые у него не было ответов. Он молчал, чувствуя, как с каждым шагом от Скалы что-то внутри него натягивается, как тетива. Невидимая нить. Обещание. Он довёл сестру до околицы, до первых заиндевелых изб, откуда уже бежали люди с факелами, с криками и плачем. — Скажи им, что Дух отпустил тебя. Что он… сыт, — тихо сказал Фингон, отстраняясь от её объятий. — Скажи, что я остался договариваться о новых условиях. Чтобы они не боялись. Чтобы не искали меня. — Финьо, что ты говоришь? Идём со мной! — в её глазах загорелся ужас, страшнее, чем в пещере. — Я не могу, — он отступил на шаг, потом на другой. — Это цена, Рисэ. Моя цена. Живи. Живи долго и счастливо. И… помни. Развернувшись, он побежал прочь от огней, от криков, обратно в объятия темноты. В спину ему раздавался отчаянный вопль сестры, но он уже не слышал. В ушах звенело. В груди та самая невидимая нить натянулась до предела и… не порвалась. Она вела его. Тянула обратно к Скале, к ледяной пасти пещеры, к тому, кто ждал. Дух стоял на том же месте. Казалось, он не двигался с момента их ухода. — Быстро, — отметил он, и в его голосе снова появился тот странный, хриплый оттенок. — Жалеть будешь уже завтра. — Знаю, — выдохнул Фингон, останавливаясь перед ним. Он был без факела, без оружия. Только он сам. — Я здесь. Исполняю договор. Кицунэ протянул руку. Но на мгновение остановился. - Как тебя зовут, человек? - хоть он и слышал как этого юношу зовут сестра, но он был уверен, что то обращение разрешено только для семьи, поэтому поинтересовался каким именем он обычно представляется. - Фингон. А тебя? - Хмммм, зови меня Руссандол, - сам себе кивнул лис и положил ладонь с холодными, как мрамор, пальцами на грудь Фингона, прямо над сердцем. — Тогда дыши, Фингон. Дыши глубоко. И смотри. От ладони ледяной волной по всему телу Фингона разлился холодный огонь. Он не причинял  боль, а заставил впасть в оцепенение. Перед его глазами поплыли образы: не его воспоминания. Бескрайние леса, не тронутые топором. Битва под звёздами, незнакомое, прекрасное и яростное лицо, кричащее клятву. Жгучая боль потери. Холод скалы. Долгие, долгие годы одиночества. Голод. Вечный, ненасытный голод по теплу, по жизни, по тому, что было отнято… Это была тоска Руссандола. Его проклятие. Его природа. Фингон задыхался, пытаясь вдохнуть, и упал на колени. Руссандол не убрая руки. — Вот она, моя свобода, — прошептал кицунэ над ним, и его голос звучал уже не извне, а где-то внутри головы, сплетаясь с мыслями Фингона. — Холодная, как эта ночь, и бесконечная, как падение. Испей ее сполна. И Фингон вдохнул. Не воздух. А самую суть этого холода, эту древнюю печаль. И в ответ из самой глубины его души, из того самого «огня», что заметил Руссандол,  вспыхнуло яростное, человеческое, мимолётное тепло. Оно хлынуло навстречу ледяному потоку, не пытаясь победить, а просто горя. Руссандол вздрогнул и впервые за много веков закрыл глаза. На его бледных, резких чертах появилось выражение, похожее на боль. И на облегчение. Снаружи, над Ледяной Скалой, завыла настоящая метель, поднятая всплеском сливающихся сил. А в пещере два существа — одно, древнее и проклятое, и другое, смертное и яростно живое — начали свой странный, новый цикл. Хвост к хвосту. Дыхание к дыханию.