По следу рыжего лиса

Пока в ледяной гробнице рождался опасный и странный союз, внизу, в деревне у подножия Скалы, бушевала иная буря. Ирисcэ не спала. С тех пор как Фингон ушёл в ночь, а потом вернулся, чтобы отдать её и снова исчезнуть в метели, сон покинул её. В её груди горел холодный, яростный огонь решимости. Брат пожертвовал собой не для того, чтобы она проливала слёзы у окошка. Он сделал это, чтобы дать ей время. И она не собиралась тратить его впустую. Она начала с тихого, методичного саботажа. Когда старейшины собрались на совет, чтобы обсудить «милость Духа», отпустившего жертву живой, Ирисcэ подслушала у двери. Она слышала, как её дядя, самый ярый сторонник жертвоприношений, бормотал: — …нарушен древний обет. Дух сыт, но не той пищей. Это может разгневать его. Нужно усилить охрану границ. И… приготовить новую жертву к следующему полнолунию. На этот раз – взрослого мужчину. Холодок пробежал по её спине, но страх был тут же сожжён яростью. Новую жертву. Пока её брат был там, наверху, они уже готовились бросить в пасть чудовищу кого-то ещё. Она не стала кричать, не бросилась с обвинениями. Она просто ушла, её ум работал с лихорадочной скоростью. Фингон говорил, что нужно «договариваться о новых условиях». Она решила, что эти «условия» нужно продиктовать самой. Первым делом – информация. Она отправилась к старой Марте, знахарке, которая помнила больше, чем все старейшины вместе взятые, но к словам которой никто не прислушивался, потому что считали, что она тронулась умом. Или просто видела то, чего другие видеть не хотели. Марта жила на отшибе, в хижине, заваленной сушёными травами и странными костями. Она встретила Ирисcэ одним прищуренным глазом, будто ждала её. — Пришла о брате, — не спросила, а констатировала старуха. — Да. И о Духе. Ты знаешь о нём больше, чем говорят в совете. — Знаю, что он не всегда был Духом, — проскрипела Марта, усаживаясь на старую лавку. — И что Скала – не его дом, а его камера. Печать на нём – не для нашей защиты, а для его. Чтобы то, что осталось внутри, не вырвалось наружу и не потребовало свою долю сполна. — Что внутри? — присела рядом Ирисcэ. — Голод, детка. Древний, как мир. И обида. Кровная. Его род… его стёрли с лица земли. А его оставили помнить. И голодать. Наша «дань» — это крошки с барского стола, чтобы он не начал есть сам стол. Это совпадало с тем, что Ирисcэ почувствовала в ту ночь – не звериную жажду убийства, а бездонную, леденящую тоску. — Можно ли снять печать? Марта закатила глаза. — Снять печать Небес? Легче остановить солнце. Но… — она понизила голос, озираясь, будто стены могли слышать, — но её можно… обмануть. Переключить. Если дать ей иной источник пищи. Не жизненную силу, а… иную энергию. Силу веры. Или силу земного договора, скреплённого кровью и волей. Ирисcэ замерла. «Иную энергию». «Земной договор». В её голове щёлкнуло. — Если… если кто-то добровольно заключит с ним договор? Не как жертва, а как… союзник? Это сработает? Марта посмотрела на неё долгим, испытующим взглядом. — Твой брат уже заключил такой, глупышка. Он там. Но договор его – неравный. Он – пища. Чтобы договор стал щитом, а не петлёй, в нём должна быть воля двоих. И что-то, что их свяжет крепче, чем голод и страх. Что-то, что свяжет крепче… Ирисcэ задумалась. Её брат ушёл на верную смерть, но вернул её живой и невредимой. И, прощаясь, не выглядел обречённой жертвой. В его глазах была не покорность, а решимость, как у человека, который принял вызов, а не покорно лёг под нож. И потом, когда она оглянулась в ту последнюю секунду, уже на околице, она увидела, как он не пошёл прочь от Скалы, спасаясь. Он развернулся и пошёл назад. В самое логово. Не как пленник, которого тащат. А как… Как воин, возвращающийся на поле боя, которое он для себя выбрал. И странная фраза, которую он бросил на прощание: «Скажи, что я остался договариваться о новых условиях». Не «умилостивлять». Не «служить жертвой». Договариваться. Это слово подразумевало диалог. А диалог возможен только между двумя сторонами, у которых есть что сказать. Что, если Фингон не просто отдал себя на съедение? Что, если он сделал что-то иное? Вступил в какой-то иной, немыслимый для всех договор? И эта новая связь, пусть чудовищная и опасная, была уже сильнее простой цепи «жертва-палач»? В ней было намерение. Воля. А где есть воля двоих, там, как сказала Марта, может родиться сила, способная бросить вызов даже небесной печати. — Спасибо, баба Марта, — выдохнула она, вставая. В её голове созревал дерзкий план. Она не знала, что именно происходит между братом и Духом в той пещере. Но она верила в Фингона. И если он выбрал путь диалога, а не покорности, значит, в самой природе «Духа» должна быть какая-то трещина. Какая-то возможность. И она, Ирисcэ, найдёт способ эту возможность расширить — не силой, а тем, чего, возможно, не хватало всем этим века: пониманием. И тем, что крепче любых уз — кровью, верой и безумной, упрямой преданностью.

***

Следующие дни она потратила на подготовку. У старейшин был свой план? Отлично. У неё будет свой. Она украдкой собрала по деревне всё, что могло пригодиться: прочный тонкий шнур из лосиных жил, мешочек с солью (старая защита от нечисти), острый охотничий нож покойного отца, а главное – несколько старых, потёртых свитков, которые её дед, бывший деревенский летописец, хранил на чердаке. В них были не только записи об урожаях, но и отрывочные легенды, карты окрестностей, нарисованные дрожащей рукой, и странные символы, похожие на те, что она мельком видела на стенах пещеры. Она училась. Она сопоставляла. Легенды говорили о «Рыжей Беде», пришедшей с севера после «Великого Разлома». Карты показывали, что Скала – не единственное странное место. На севере, за Мёртвыми трясинами, на одной из карт было нарисовано полустёршееся изображение дерева. Но не простого. Древа с серебристой листвой, подписанное старословом «Ясень Мира». Легенда на полях гласила: «Корнями держит землю, ветвями подпирает небо. Сок его – жизнь, пепел – забвение». Жизнь и забвение. Ирисcэ задумалась. Если печать питается жизнью, может, ей можно подсунуть «забвение»? Или наоборот – укрепить «жизнь» так, чтобы её нельзя было высосать? Но для этого нужно было попасть к этому Ясеню. А путь лежал через трясины и, судя по всему, через земли, где хозяйничали не только звери. План вызревал, дерзкий и безумный. Она не могла снять печать сама. Но она могла найти то, что ослабит её. Или даст Фингону и Духу... Нет, Руссандолу (она узнала его имя из самых старых свитков) – шанс. Однажды ночью, когда деревня спала, а луна была скрыта тяжёлыми тучами, Ирисcэ совершила первую вылазку. Не к Скале – она была не готова встретиться с братом, не имея в руках хоть какого-то козыря. Она отправилась к краю Мёртвых трясин, чтобы посмотреть своими глазами. Запах гнили и тины ударил в нос ещё за полверсты. Воздух стал густым и неподвижным. Даже звуки здесь глохли, поглощаемые вязкой, чёрной жижей. Но на самой границе, на кочках, поросших чахлым мхом, она увидела их. Бледные, почти прозрачные огоньки, которые медленно плясали над водой. Духи трясин. Блуждающие огни. В легендах говорилось, что они заманивают путников в топи. Ирисcэ не испугалась. Она осторожно вынула мешочек с солью и насыпала небольшую горку на камень перед собой. — Я не враг, — прошептала она. — Я ищу путь. Путь к Ясеню. Огни замедлили свой танец. Один из них, побольше, отделился от группы и медленно поплыл к ней, остановившись в воздухе над черной водой. Ирисcэ почувствовала на себе пристальный, бездушный взгляд. — Д-е-р-е-в-о м-е-р-т-в-о, — проскрипел голос, похожий на шелест сухих камышей. Это был не звук, а мысль, вложенная прямо в её голову. — К-о-р-н-и г-н-и-л-ы-е. Н-е-т п-у-т-и. — Я должна попробовать, — твёрдо сказала она вслух. — Мой брат… он в ловушке. И я думаю, Дерево может помочь. Огонь колыхнулся. — К-р-о-в-ь з-а к-р-о-в-ь. П-л-а-м-я з-а п-л-а-м-я. Ч-т-о т-ы д-а-ш-ь, ч-т-о-б-ы п-р-о-й-т-и? Ирисcэ сжала кулаки. Она знала, что в таких историях всегда требуется плата. — Что вы хотите? — П-а-м-я-т-ь, — проскрипел дух. — Я-р-к-у-ю п-а-м-я-т-ь. О т-е-п-л-е. О с-м-е-х-е. О с-о-л-н-ц-е. З-д-е-с-ь т-а-к-о-г-о н-е-т. Д-а-ш-ь п-а-м-я-т-ь – п-о-к-а-ж-у т-р-о-п-у. Память. Они хотели украсть её воспоминания. Ирисcэ почувствовала холодный укол страха. Но перед глазами встало лицо Фингона – уставшее, но с той самой упрямой искрой в глазах. И образ Руссандола, того, кого все считали чудовищем. Она взяла нож, приложила лезвие к ладони. — Я дам вам не просто память. Я дам вам… чувство. Чувство, что кто-то помнит. Что кто-то идёт. Возьмите немного. И проведите меня. Она провела лезвием. Кровь, тёмно-алая в лунном свете, капнула на соль, потом на чёрный мох. Огоньки замерли, а затем устремились к этому месту, впивая не кровь, а что-то иное – эмоцию, что стояла за её жертвой. Решимость. Любовь. Безумие. — Д-о-г-о-в-о-р, — прошипел главный огонек. Он метнулся в сторону, и на миг в густом тумане над трясиной проступила едва заметная тропинка из сплетённых корней и крепкого, серого мха, уходящая в самую глубь. — О-д-и-н д-е-н-ь. Т-у-д-а и о-б-р-а-т-н-о. П-о-т-о-м т-р-о-п-а и-с-ч-е-з-н-е-т. И-д-и, д-о-ч-ь с-о-л-н-ц-а. Ирисcэ перевязала ладонь, сердце её колотилось. Она сделала первый шаг на зыбкую, ненадёжную тропу. Под ногами она прогибалась, но держала. Она шла, а бледные огни плыли рядом, освещая путь, но не приближаясь. Они поглощали её «плату» – эхо её смелости, которое согревало их холодную, бесформенную суть. Она не знала, что найдёт у Ясеня. Но теперь у неё был путь. И понимание, что в этом мире всё имеет цену. И что иногда, чтобы спасти одного, нужно договориться со множеством других, не менее странных и опасных существ. А впереди, в чёрной дали трясины, туман колыхнулся, и ей показалось, что она видит очертания огромных, мёртвых ветвей, пронзающих небо, как кости великана. Ясень Мира. Или то, что от него осталось. Она шла вперёд, сжимая в неповреждённой руке нож и свиток с картой. Она больше не была испуганной девочкой, которую забрали в жертву. Она стала охотницей. Охотницей за чудом. Или за смертью. Пока было неясно, что именно она найдёт.