Иллюзия света.

      После смерти Ким Рок Су прошло всего ничего — каких-то несколько месяцев. Но для Ли Су Хёка и Чхве Чон Су это время растянулось в бесконечную, вязкую пустоту. Казалось, мир схлопнулся до размеров маленькой комнаты, где они теперь просто существовали, механически переставляя ноги и делая вид, что дышат.       Ли Су Хёк первое время вообще не мог находиться в тишине. Как только звуки затихали, в голове начинало шуметь, и в этом шуме отчетливо проступал голос Рок Су — его редкий смех, больше похожий на хрип, его ворчание, когда Чхве Чон Су опять разбрасывал носки по всей квартире, его тихое «всё будет хорошо», сказанное как-то ночью, когда Су Хёку снились кошмары.       Теперь кошмары стали явью. Он просыпался по утрам и первым делом нащупывал рукой пустоту рядом с собой — холодную, чужую, безжалостную. Рок Су больше не лежал, свернувшись калачиком и уткнувшись носом ему в плечо. Не сопел тихонько во сне. Не тянулся на ощупь, чтобы поправить сбившееся одеяло.       Ли Су Хёк заставлял себя вставать. Заставлял себя идти на работу, потому что знал: Рок Су так старался, так бился за то, чтобы они жили. Не существовали, а именно жили — с планами на будущее, с дурацкими спорами о том, кто сегодня моет посуду, с вечерним чаем и надеждой на завтрашний день.       Неужели для того он закрыл их собой, чтобы они теперь развалились на куски? Нет.. Не для того. И Су Хёк сжимал зубы до скрежета и делал шаг, потом еще один, заглушая боль работой, делами, бесконечной беготней. Но внутри, в самой глубине, поселилась ледяная глыба, которая не таяла, сколько ни пытайся её растопить.       Чхве Чон Су сломался иначе.       Он, всегда такой шумный, солнечный, готовый рассмеяться в любую секунду и затащить всех в какую-нибудь авантюру, — вдруг стал тенью. От его жизнерадостности не осталось и следа. Он молчал. Молчал так тяжело и плотно, что это молчание, казалось, можно было потрогать руками. Он перестал выходить из комнаты по утрам, перестал включать музыку, перестал готовить свой дурацкий кофе, который вечно расплескивал, потому что вечно куда-то спешил.       По ночам Су Хёк слышал, как Чон Су ворочается за стенкой. А иногда — как он плачет. Тихо, сдавленно, почти беззвучно, словно давится этими слезами, пытаясь спрятать их даже от самого себя. Су Хёк порывался встать, зайти к нему, обнять, как раньше, сказать какую-нибудь глупость, чтобы разрядить обстановку. Но ноги не слушались. Потому что что он мог сказать? Что сам не воет в подушку от отчаяния? Что не проклинает тот день, ту секунду, тот миг, когда Ким Рок Су шагнул вперед, принимая удар на себя? Врать не получалось даже мысленно.       Они оба прекрасно понимали, что должны были умереть тогда. Те твари, эти монстры, которых они ненавидели лютой, животной ненавистью, пришли за ними. А Рок Су.. Рок Су просто встал у них на пути и его не стало.       Чон Су сходил с ума по-своему. Иногда Су Хёк замечал, как тот подолгу сидит на кухне, уставившись в одну точку, и губы его беззвучно шевелятся. Будто он разговаривает с кем-то невидимым. А однажды Су Хёк застал его за странным занятием: Чон Су перебирал вещи Рок Су — старую футболку, потертый кошелек, и плюшевого котика, которого они ему подарили.       Чон Су прижимал эти простые, обыденные вещи к груди и сидел так часами, закрыв глаза. Вина пожирала его заживо. Она была острее любого ножа, она была кислотой, разъедающей изнутри. Если бы они были быстрее. Если бы они сильнее. Если бы они не позволили ему..       Но время не отмотать назад. И теперь им оставалось только одно — учиться жить с этой дырой в груди. Учиться дышать, когда воздуха будто бы нет. И держаться друг за друга, потому что иначе — пропасть. Иначе — тьма, из которой уже не выбраться.       Но казалось, что они в этой тьме уже не просто по уши — они в ней захлебывались. С каждым днем все глубже, все безнадежнее, и сил барахтаться почти не осталось. Только беспомощные, судорожные движения, только попытки вынырнуть, глотнуть воздуха — и снова накрывает с головой тяжелой, холодной волной.       Ли Су Хёк помнил, как когда-то давно сказал Ким Рок Су: «Жить — это самое лучшее». Он тогда действительно так думал. А теперь эти слова возвращались к нему по ночам, вгрызались в мозг, и он ненавидел себя за них. Ну какое, блять, лучшее? Где здесь, сука, лучшее? В этой пустой квартире, где больше не звучит голос Рок Су? В этом холоде, который поселился между ними? В этих глазах Чон Су, которые стали как у побитой собаки — затравленные, пустые, с синевой под ними от бессонных ночей?       Он выжил. Он физически существовал — ходил, дышал, даже работал. Но внутри, там, где должно быть тепло, была только ледяная пустота. И каждый раз, когда мысль о том, чтобы просто перестать бороться, просто закрыть глаза и больше не открывать, подкрадывалась слишком близко, он вспоминал лицо Ким Рок Су в ту последнюю минуту.       Вспоминал, как тот смотрел на них — с такой нежностью, с такой мольбой.       — Живите, — говорил он тогда, захлёбываясь кровью. — Пожалуйста, просто живите дальше.       Разве не об этом они мечтали, все трое? О тихом счастье, о совместных вечерах, о глупых ссорах и примирениях, о старости где-нибудь у моря? Рок Су отдал за эту мечту свою жизнь. И если Су Хёк сейчас сдастся, если перестанет дышать, перестанет существовать — значит, он плюнет на эту жертву. Значит, его Рок Су умер зря.       Но как же тяжело было жить с этим знанием.       Иногда Су Хёк думал о том, что у Рок Су была фотографическая память. Тот мог запомнить каждую мелочь, каждую улыбку, каждое случайное прикосновение, каждый прожитый день в мельчайших деталях, и никогда не забыть. И Су Хёк впервые в жизни почувствовал что-то похожее на благодарность за то, что у него такой памяти нет. Он бы не выдержал, честно. Если бы каждый миг, проведенный с Рок Су, прокручивался в голове с фотографической точностью — он бы сошел с ума. Разбился бы об эти воспоминания вдребезги. А так хоть какие-то детали стирались, размывались, оставляя только общее ощущение тепла и света, которого теперь так не хватало.       Но были вещи, от которых нельзя было спрятаться.       Кухня. Их маленькая, тесная кухня, где они вечно толкались локтями, где Рок Су возмущался, что Чон Су опять разлил кофе, где они завтракали втроем по выходным, сонные и счастливые. Су Хёк старался заходить туда как можно реже — потому что слишком часто, слишком невыносимо часто он заставал там Чон Су.       В тот вечер было особенно тихо. Су Хёк вернулся с работы, скинул обувь в прихожей и уже хотел пройти в комнату, как вдруг услышал голос с кухни. Голос Чон Су. Но говорил он не в трубку, не сам с собой — он говорил так, будто рядом был кто-то еще.       — ..ну и что, что подгорело? Ты вечно придираешься, Рок Су-я, я старался между прочим! — в голосе Чон Су звучали привычные, почти живые нотки возмущения. Почти такие же, как раньше. Почти.       Су Хёк замер в коридоре, чувствуя, как сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться где-то в горле. Он осторожно, стараясь не шуметь, заглянул в проем.       Чон Су стоял у плиты, помешивая что-то в маленькой кастрюльке. На лице его блуждала странная, болезненная улыбка — одновременно счастливая и отчаянная. Он поворачивался, смотрел на пустой стул у стола, кивал, будто слушал ответ, и снова улыбался.       — Да знаю я, знаю. Ты прав, как всегда. Но соль еще можно добавить, да? Ничего страшного не случится. — Чон Су склонил голову набок, вслушиваясь в тишину. — Что? Нет, не надо, сам справлюсь.       Ли Су Хёк смотрел на это и чувствовал, как внутри всё обрывается. На пустом стуле никого не было. Только свет от лампы падал на сиденье, и тени странно играли, создавая иллюзию чьего-то присутствия. Но Чон Су видел там Рок Су. Видел так ясно, так отчетливо, что разговаривал с ним, спорил, улыбался ему — и плакал одновременно.       Слезы текли по щекам Чон Су, когда он помешивал свое варево. Он не вытирал их, даже не замечал, кажется. Просто продолжал говорить, обращаясь к пустоте, и улыбаться сквозь эту соленую влагу.       — Ладно, сейчас попробуем, — Чон Су зачерпнул ложкой немного супа, подул на него и протянул в сторону пустого стула. — Осторожно, горячо. Ну как? Вкусно? Правда? Я же говорил, что умею!       Ли Су Хёк стоял, вцепившись пальцами в дверной косяк, и не мог пошевелиться. В груди разрывалось что-то важное, что-то, что держало его на плаву все эти месяцы. Первым порывом было ворваться на кухню, схватить Чон Су за плечи, тряхнуть, закричать: «Его там нет! Прекрати! Ты сходишь с ума, слышишь? ЕГО ТАМ НЕТ!»       Но в следующую секунду Чон Су повернулся к проему и встретился с ним взглядом.       На одно короткое мгновение в глазах Чон Су вспыхнула надежда — такая отчаянная, такая детская, что у Су Хёка перехватило дыхание. Чон Су смотрел на него так, будто ждал, что сейчас из-за его спины выйдет Рок Су, живой и невредимый, и скажет: «Я просто в магазин выходил, чего вы расклеились?»       Но никто не вышел.       И надежда в глазах Чон Су погасла, сменившись узнаванием. Он моргнул, будто просыпаясь, оглянулся на пустой стул, потом снова на Су Хёка. Улыбка сползла с его лица, оставив только мокрые дорожки от слез и выражение такой вселенской усталости, что легче было бы увидеть там просто безумие.       — А, это ты, — тихо сказал Чон Су, отворачиваясь обратно к плите. Голос его звучал глухо, безжизненно. — Есть будешь? Я тут.. на двоих готовил. Ну, на троих. — Он запнулся, сглотнул. — На всех.       Су Хёк не нашел слов. Он просто шагнул внутрь, подошел к Чон Су со спины и обнял его. Крепко, до хруста, до боли. Чон Су вздрогнул, замер, а потом обмяк в его руках, уткнувшись лбом в плечо. Плечи его затряслись — беззвучно, судорожно, как тогда по ночам за стенкой.       Су Хёк молчал. Потому что что тут скажешь? Что Рок Су не вернется? Чон Су и сам это знал. Знал, но не мог принять. И его израненный мозг, его разбитое сердце придумали себе спасательный круг — воображаемого Рок Су на пустом стуле, с которым можно говорить, спорить, для которого можно готовить. И пусть это безумие. Пусть это жутко. Но если это помогает Чон Су не сломаться окончательно, не захлебнуться в той самой тьме, где они оба уже барахтались без сил.. может, не стоит его вырывать из этого миража?       Может, пусть лучше говорит с призраком, чем молчит в пустоту и медленно умирает от тишины?       — Я сварю кофе, — тихо сказал Су Хёк, когда Чон Су немного затих в его руках. — Ты как? С нами?       Чон Су поднял на него красные, опухшие глаза, и в них снова мелькнуло что-то благодарное.       — С вами, — ответил он хрипло. — Я всегда с вами.       И Су Хёк кивнул, потому что Рок Су действительно был здесь. В каждой ложке супа, который варил Чон Су. В каждой чашке кофе, которую они сейчас будут пить втроем их только двое. В пустоте на стуле, которую они оба так отчетливо видели.       Может, это и было то самое «жить дальше»? Не отпуская, а просто научившись носить свою любовь и свою боль вместе, не роняя, не забывая, но двигаясь вперед — даже если каждый шаг дается через силу.       Ли Су Хёк перерывисто вздохнул, прижимая к себе Чон Су, который всё ещё вздрагивал у него на плече. Они стояли посреди кухни, среди запаха подгоревшего супа и остывающего кофе, и это было единственное, что у них осталось — вот так держаться друг за друга, будто тонущие за обломок доски.       Раньше всё было иначе. Раньше они спали втроём на своей огромной кровати, которую специально купили, чтобы всем хватало места. Ким Рок Су всегда оказывался посередине — такой тёплый, такой родной, такой нужный. Они с Чон Су словно сговорились, хотя никогда это не обсуждали вслух: каждый тянулся к нему во сне, обнимал, прижимался, будто боялся, что если отпустят хоть на минуту, он исчезнет. И Рок Су ворчал по утрам, что ему жарко, что они его душат, что он вообще не выспался, но в его глазах всегда плескалось такое счастье, такое довольство, что ни у кого не поворачивался язык извиняться.       Теперь на этой кровати никто не спал.       Она стояла в спальне, заправленная идеально ровным покрывалом, и оба обходили её стороной. Су Хёк ночевал на диване в гостиной, скрючившись в неудобной позе и просыпаясь каждые два часа от собственных криков. Чон Су вообще, кажется, перестал спать по-человечески — его можно было найти в любой час ночи то на кухне, то в коридоре, то сидящим на полу в ванной с включенной водой, чтобы хоть чем-то заглушить тишину.       Ложиться на ту кровать значило признать, что места посередине больше нет. Что Рок Су не проснется между ними, не пошевелится во сне, не ткнется носом то в одно плечо, то в другое. Что пустота на матрасе — это навсегда.       И вот теперь Су Хёк поймал себя на странном, жутком ощущении.       Когда Чон Су наконец отстранился и сел за стол, уставившись на пустой стул, Су Хёк пошел ставить чайник. Обычное, механическое действие — налить воды, щелкнуть кнопкой, достать чашки. И вдруг краем глаза он заметил движение. На том самом стуле, куда только что смотрел Чон Су.       Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто и болезненно. Су Хёк медленно повернул голову, боясь спугнуть видение.       Там сидел Ким Рок Су.       Су Хёк видел его нечётко, словно сквозь мутное стекло или толщу воды. Черты лица расплывались, ускользали, как только он пытался сфокусироваться. Но очертания фигуры, этот знакомый наклон головы, эта манера сидеть, слегка ссутулившись и подобрав под себя ногу, — это был он. Только вот на лице.. на том месте, где должно быть лицо, Су Хёк не мог разглядеть ничего, кроме смутных пятен. Зато следы крови он видел отчётливо. Ярко-алые, почти чёрные в полумраке кухни, они проступали на одежде, на руках, на шее призрака.       Су Хёк сглотнул, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Он хотел закричать, позвать Чон Су, показать ему — смотри, он здесь, он вернулся, мы не одни! Но голос не слушался. А призрак тем временем повернул голову и посмотрел прямо на него. И в этом взгляде не было ничего от прежнего Рок Су — только пустота и тихий, безмолвный укор.       — Ты.. — выдохнул Су Хёк, делая шаг вперёд.       И видение растаяло.       Просто исчезло, растворилось в воздухе, оставив после себя только холод и горький привкус металла во рту. Су Хёк стоял посреди кухни с заварным чайником в руках и смотрел на пустой стул. Чон Су поднял на него глаза — усталые, красные, но уже без того безумного блеска, с которым он разговаривал с пустотой.       — Ты чего? — спросил Чон Су хрипло. — Воды налей, а то застыл.       — Да, сейчас, — ответил Су Хёк автоматически и налил кипяток в чашки, стараясь не смотреть на стул.       Но внутри всё дрожало. Он понял вдруг то, что, наверное, уже давно знал подсознательно. Их галлюцинации, их призраки, с которыми они разговаривали по ночам, — они менялись. С каждой неделей, с каждым днём воспоминания о Ким Рок Су становились всё более размытыми, и призраки, которых они видели, становились такими же. Нечёткие лица, расплывающиеся черты, зато проступают детали смерти — кровь, раны и старые шрамы, то, что они видели в тот последний, страшный миг.       Память стирала живое, тёплое, настоящее — то, как Рок Су изредка смеялся над глупыми шутками, как морщил нос, когда что-то было не по нём, как пахло от него после душа. Вместо этого возвращались картинки, от которых хотелось выть: его тело, его глаза, закрывающиеся навсегда, его кровь на их руках, которую они пытались остановить, но не смогли.       И Су Хёк вдруг подумал о том, что, может быть, они должны были уйти вслед за ним тогда, сразу. Когда память о Рок Су была ещё ясной, чистой, не искажённой ужасом последних минут. Когда они ещё помнили его голос, его улыбку, его тепло. Может быть, смерть тогда стала бы не концом, а продолжением — они бы встретились там, где нет монстров, нет боли, нет разлуки.       Но они остались и выжили Как и просил их Рок Су. И теперь по кускам теряли его снова — с каждой галлюцинацией, с каждым стёршимся воспоминанием, с каждым утром, когда нужно было заставлять себя открывать глаза и делать вид, что жизнь имеет смысл.       — Су Хёк, — позвал Чон Су, выводя его из оцепенения. — Ты пить будешь или так и будешь стоять?              Ли Су Хёк посмотрел на него — на этого сломленного, измученного человека, который сейчас был единственным, что связывало его с реальностью. И понял, что не может ответить на этот вопрос честно. Не может сказать: Я не знаю, хочу ли я вообще дальше что-то делать, Чон Су. Я не знаю, зачем мы ещё дышим.       Вместо этого он сел напротив, взял свою чашку и сделал глоток обжигающего кофе.       — Всё нормально, — соврал он. — Просто задумался.       Чон Су кивнул, принимая эту ложь, потому что у него не было сил на правду. Они сидели на кухне вдвоём, глядя на пустой стул, и каждый думал о своём — о том, что Рок Су мёртв, что воспоминания утекают сквозь пальцы, и что, возможно, самое страшное наказание — это жить дальше, когда тот, кого ты любишь, превращается в размытое пятно с отчётливыми следами крови.       Они по-прежнему будут жить.       В этом самое страшное, наверное. Сердце бьётся, лёгкие вдыхают воздух, руки делают свою работу — всё функционирует, всё работает, как часы, которые забыли остановить, хотя время давно уже не имеет значения.       Ли Су Хёк будет вставать по утрам, будет бриться, будет пить чёрный кофе без сахара и ходить на встречи. Люди будут смотреть на него и видеть успешного, собранного мужчину, у которого всё в порядке. Он будет говорить уверенным голосом, принимать решения, пожимать руки партнёрам. В чужих глазах он станет путеводной звездой — надёжной, яркой, той, за которой хочется идти. Они будут тянуться к нему, искать его одобрения, ловить каждое слово.       И никому не придёт в голову, что эта звезда давно погасла. Что внутри — только холодный пепел и пустота, в которой уже никогда не загорится новый свет.       Чхве Чон Су тоже будет сиять. Он выучится улыбаться так, чтобы никто не замечал, как дрожат губы. Будет шутить, смеяться, заводить новые знакомства, казаться всё таким же открытым и солнечным, каким был когда-то. Люди будут согреваться в лучах его улыбки, думать: Какой лёгкий человек, какой позитивный, с ним так хорошо рядом.       Они не узнают, что это солнце остыло много лет назад. Что свет, который они видят, — всего лишь отражение прошлого, иллюзия, которую Чон Су поддерживает ценой нечеловеческих усилий.       Внутри они оба мертвы.       И самое страшное — они знают это. Чувствуют каждую секунду, каждым нервом, каждой клеткой. Но сделать с этим уже ничего не могут. Потому что смерть физическая была бы избавлением, а эта — бесконечная, тягучая, как патока — не отпускает. Заставляет дышать, ходить, говорить, когда хочется только одного: лечь и не вставать.       Но как лечь, если их любимый Рок Су просил жить?       Как остановиться, если его голос звучит в голове каждый день?       Су Хёк будет слышать его по утрам. Вот Рок Су зовёт его из кухни:       — Завтрак готов, вставай скорее, остынет же.       Су Хёк вскакивает, бежит босиком, замирает на пороге — и видит пустую кухню, остывшую плиту и Чон Су, который спит на диване, свернувшись калачиком. Голос затихает, оставляя после себя только звон в ушах и горький осадок.       Чон Су будет слышать его по ночам. Тихий шёпот прямо в ухо:       — Чон Су-я, укройся, ты опять ногу свесил, простудишься.       Он будет тянуть руку, чтобы коснуться, прижаться, убедиться, что Рок Су рядом — и натыкаться на пустоту. Холодную, безжалостную пустоту, от которой хочется выть в голос.       Со временем галлюцинации станут чаще.       Сначала это будут лишь отголоски — шаги в коридоре, шорох страниц в пустой комнате, смех, доносящийся из ванной. Потом — тени, мелькающие на периферии зрения. Мимолётные, неуловимые, но такие знакомые очертания, что сердце каждый раз пропускает удар.       А потом они снова начнут видеть его полностью.       Су Хёк вернётся с работы, усталый, разбитый, зайдёт в гостиную — и увидит Рок Су, сидящего на диване с книгой. Тот поднимет голову, улыбнётся той самой улыбкой, от которой когда-то таяло всё внутри, и скажет:       — Иди сюда, я чай заварил.       И Су Хёк подойдёт, сядет рядом, прижмётся к тёплому плечу, вдохнёт родной запах и закроет глаза. И будет сидеть так часами, слушая, как Рок Су читает вслух, перелистывает страницы, иногда комментирует прочитанное. Он будет знать, что это ненастоящее. Где-то глубоко, на самом дне сознания, будет биться мысль: Его нет. Ты разговариваешь с воздухом. Но выныривать на поверхность, в реальность, где Рок Су мёртв, где на том месте, где он сидит, только продавленная подушка, — на это не хватит сил.       Чон Су проснётся утром и почувствует, как чьи-то пальцы перебирают его волосы. Откроет глаза — и встретится взглядом с Рок Су, который сидит на краю кровати и смотрит на него с бесконечной нежностью.       — Почему так рано встал?, — скажет Рок Су. — Выходной же.       Потом Рок Су зивнёт и предложит приготовить его любимые блинчики на день рождения.       И Чон Су пойдёт. Будет есть эти несуществующие блинчики, пить воображаемый кофе, смеяться случайным фразам, которых никто не говорит. Он будет счастлив — той болезненной, надломленной радостью, когда знаешь, что всё вокруг ненастоящее, но настоящего ты уже не выдерживаешь.       Иногда они будут встречаться взглядами через голову призрака. И в этих взглядах будет всё: боль узнавания, ужас от того, во что они превращаются, и мольба — не разрушай эту иллюзию, пожалуйста, не забирай у меня его снова.       Они будут жить втроём в квартире, где на самом деле только двое.       Будет стоять лишняя тарелка на столе. Будет налит кофе в третью чашку. Будет куплен подарок на день рождения, который никто не получит. Будут разговоры по ночам, когда один спрашивает:       — Ты его видишь сегодня?       А другой отвечает:       — Вижу. Он на кухне, готовит ужин.       И оба знают, что на кухне никого нет, но идти туда и проверять не хотят.       Потому что там, в этой иллюзии, их Рок Су-я жив.       Там он смеётся, спорит, ворчит, обнимает. Там можно прижаться к нему и чувствовать тепло. Там можно зарыться лицом в его шею и вдыхать знакомый запах. Там можно услышать редкое: Я люблю вас.       А в реальности — только пыль на его вещах, которые никто не решается убрать. Только пустая кровать, на которую страшно смотреть. Только молчание, которое становится всё громче с каждым днём.       И они выбирают иллюзию.       Не сразу, не осознанно — просто однажды утром Су Хёк просыпается и видит Рок Су, который спит рядом, положив голову ему на грудь. И вместо того, чтобы заплакать от осознания, что это сон, он осторожно гладит его по волосам и закрывает глаза снова.       Чон Су вечером готовит ужин и раскладывает еду по трём тарелкам. Ставит одну перед пустым стулом и улыбается:       — Ну как, вкусно? Я старался. — И кивает, будто слышит ответ.       Они перестают спорить с реальностью. Перестают вырывать друг друга из сладкого плена. Потому что правда убивает, а ложь позволяет дышать.       В чужих глазах они по-прежнему звёзды. Яркие, успешные, состоявшиеся. Люди смотрят на них и видят то, кем они когда-то были. Или то, кем кажутся.       Никто не знает, что по ночам Ли Су Хёк разговаривает с пустотой, а Чхве Чон Су засыпает в обнимку с подушкой, представляя, что это Рок Су.       Никто не слышит, как они шепчут в темноте:       — Ты здесь? Ты правда здесь?       И никто не видит, как иногда, посреди разговора с призраком, один из них вдруг замолкает, смотрит в пустоту, и по лицу его текут слёзы, которые он даже не пытается вытереть.       Они будут жить.       Будут работать.       Будут сиять.       Но внутри них давно уже ничего нет, кроме эха любимого голоса и размытого силуэта, который с каждым днём становится всё реальнее — и всё призрачнее одновременно.       Ким Рок Су мёртв.       Но они похоронили себя заживо вместе с ним.