Путаница

***

«Могу ли я сказать, что он меня любит? Да, с легкостью могу. Он с нежностью целует каждую мою неровность, мои веснушчатые щеки, мои тонкие, словно нить губы, с нежностью, которая ему никогда не была знакома, смотрит в мои голубые глаза. С такой заботой заводит прядь моих рыжих волос за уши, так аккуратно берет в свои громоздкие ручища мое лицо и целует в нос, в лоб, в щеки. С такой любовью готовит мне ужин, с такой любовью проводит со мной время, а как он внимательно меня слушает! Хотя совсем ничего не понимает.. Как Олежа готов пойти на все, ради меня, как сильно он меня бережет и защищает! Но можно ли сказать, что он меня ненавидит? Он говорит, что это все «розовые очки», что я все никак не могу снять, что я не вижу настоящего Олега. Что он вечно меня бросает, вечно срывается. Он говорит, что рано или поздно Олег поднимет на меня руку. А что потом? А потом мы разругаемся, и я останусь один-одинёшенек! Я впаду в отчаяние и тревогу, а может, вообще, сойду с ума.. Или уже сошел? Ах, Олежа, зачем же ты меня бросил, я остался совсем один...» Пучину моих мыслей прерывает силуэт, что вошел в мою обитель, в мою крепость, в мои покои, в мою квартиру в гигантской башне. Что за силуэт? Я вглядываюсь, и глаза распахиваются в удивлении. Я моргаю пару секунд, прежде чем осознать масштаб сия события: передо мной Игорь Гром. Майор полиции. Он входит с осторожностью, в руках красуется букет пышных красных роз. Я щурюсь, оценивая его вид. А Игорь уже прикрыл дверь и уверенным шагом движется ко мне. Кажется, я смотрю на него слишком высокомерно. Брови больше не хмурятся, а на моем усталом лице появляется улыбкаТакая искренняя, кажется, она бы понравилась Олегу. Ах, вновь я думаю о нем. Я неловко отвожу взгляд в сторону и с осторожностью принимаю букет, а следом, с такой нежностью, невозможной для меня, смотрю в глаза Грома и улыбаюсь, по-детски невинно. Он улыбнулся следом. Я в ночнушке, светло-розовой, которая, казалось, никогда бы не подошла мне, сижу и жду, пока Гром приготовит нам ужин. Ах, совсем как тогда.. Хотелось снова увидеть Олега, в фартуке, что так умело готовит нам ужин, шутит, а я заливаюсь смехом. Я сам не заметил, как слеза скатилась по моей щеке. Я украдкой взглянул на Грома, стало так стыдно. Он же мой партнер, моя опора, почему я продолжаю думать об Олеге? В груди неприятное чувство, дышать становится тяжелее с каждым вздохом. Глаза бегают, подступают слезы. Почему такая реакция при воспоминаниях об Олеге? Банальная привязанность, я быстро привожу себя в порядок, словно ничего и не произошло, смотрю на Грома, который ставит тарелки с ароматным ужином. Олег бы приготовил лучше. Явно лучше. Смотрю на Грома, благодарю его и, смотря в его глаза, пробую блюдо. Мычу от удовольствия и расплываюсь в улыбке, словно чеширский кот. Ужин прошел в тишине, посуда красуется в посудомойке, а я, со вздохами и охами, красуюсь на кровати, полураздетый и раскрасневшийся. Кажется, я готов все отдать за моменты, когда Гром с такой грубостью целует меня в грудь, щеки, губы, как он красив в эти моменты, по-особенному красив. Нет, конечно, он всегда сексуален, но в такие моменты он особенно горяч, раскрасневшийся, словно с цепи сорвавшийся, жаждущий только меня. Я поглаживаю его по волосам, обволакиваю ногами по бокам, и после, притягиваю руками его лицо к своим губам, мы сливаемся в поцелуе, словно мы инь и янь, одно целое. Гром продолжает раздевать меня, стягивает с моих тонких ног последнюю одежку – трусы..Я с таким же жаром снимаю с его тела футболку, откидывая куда-то в сторону: займусь уборкой позже, а сейчас, нужно сосредоточиться на Громе. Таким желанным и жарким. Наши губы сплетаются вновь, и я тону в этом поцелуе, теряя связь с реальностью. Чувствую, как его ладони скользят по моим бедрам, сжимают, притягивают ближе к его горячему телу, к напряженным мышцам, к тяжелому, сбитому дыханию, которое обжигает мои губы. Его ладони ложатся на мои ребра, скользят вверх, к груди, к шее, останавливаются на скулах. Гром гладит большими пальцами мои щеки, едва касаясь, невесомо, и я невольно прикрываю глаза, подставляясь под эту ласку. Он целует мои ключицы, медленно стекая вниз дорожками поцелуев. Его язык обводит мой сосок, дразнит меня, я введусь, закусываю губу, приглушая стон. Гром смыкает губы, втягивая, слегка прикусывая, я хнычу, стон вырывается из уст, такой тихий и мимолетный, он отстраняется. Смотрит на меня взглядом победителя, секунд 10, а после нежно целует. Гром тянется к прикроватной тумбочке, я слышу звук открываемой крышечки. Прохлада геля на его пальцах хорошо ощущается на моей заднице, осторожно, почти робко, потом проникает глубже и глубже. Я зарываюсь лицом в подушку, сжимая зубы, чувствуя, как по телу разливается жар. Он двигается медленно слишком медленно, сводя с ума этой тягучей, невыносимой лаской. Добавляет второй палец, растягивая, подготавливая, и я не выдерживаю, выгибаюсь навстречу, хнычу. Гром входит медленно, плавно, до самого конца. Я выдыхаю со стоном, чувствуя, как он заполняет меня целиком, до краев, до той самой глубины, о которой я даже не подозревал. В глазах темнеет, в ушах шумит кровь, и только его тело такое жаркое, родное, чувствуется сейчас. Гром замирает на мгновение, давая мне привыкнуть, и я чувствую, как дрожит каждая его мышца от напряжения, наверняка, он сдерживает себя, чтобы не сорваться, не сделать больно. Я поддаюсь навстречу движениям, словно прося его продолжить. Он начинает двигаться сначала медленно, осторожно, словно пробуя, изучая. Каждое движение отзывается во мне вспышкой, искрами перед глазами. Темп нарастает, толчки становятся резче, глубже, отчаяннее. Гром приподнимается на руках, глядя на меня сверху вниз, и я вижу, как теряет контроль этот вечно собранный, ничем непоколебимый майор полиции, как рассыпается надо мной в муку и страсть. Я впиваюсь пальцами в его плечи, наверняка оставляя синяки, царапаю спину, выгибаюсь дугой навстречу каждому движению. В комнате только наши сбитые дыхания, сливающиеся в один хриплый ритм, скрип кровати. Под моими вздохами, стонами и криками, скрипом кровати и вздохами Грома я не замечаю, как дверь в спальню распахивается, с грохотом ударяясь об стену. Я вздрагиваю всем телом, инстинктивно сжимаясь вокруг Грома. Он замирает надо мной, напрягаясь, как хищник перед прыжком. Олег переводит взгляд с меня на Грома, с Грома на меня. Наши сплетенные тела, сбитое постельное белье, запах секса в комнате, он видит всё. Каждую деталь. Каждое доказательство того, чего быть не должно. Гром медленно поднимается, напряженный, готовый к любому развитию событий. Я чувствую, как уходит его тепло, и это похоже на падение в ледяную воду. Он загораживает меня собой, инстинктивно, по-звериному защищая. Но Олег даже не смотрит на него, он смотрит на меня. На меня одного. Его ботинки бесшумно ступают по паркету. Он никогда не терял контроль. Никогда не позволял себе слабости. Кроме одной. Кроме меня. Он останавливается в изножье кровати. Смотрит сверху вниз. Я сижу, прижимая простыню к груди, чувствуя себя обнаженным не столько физически, сколько душевно. Перед ним нельзя спрятаться. Никогда нельзя было. Он медленно опускается на корточки. Оказывается на уровне моих глаз. Теперь мы смотрим друг на друга в упор через метр воздуха, через два года молчания, через горы невысказанного. Я вижу каждый миллиметр этого движения. Вижу, как ровны его пальцы, ни дрожи, ни сомнений. Вижу, как на мгновение замирает его ладонь перед моим лицом, словно давая мне время отстраниться. Я чувствую каждую линию его ладони, каждую мозоль, каждую частицу его кожи. И мир схлопывается до точки соприкосновения. До этого единственного жеста, который говорит больше, чем все слова мира. Он гладит мою скулу. Медленно, большим пальцем проводит по моей губе, по той, которую только что целовал Гром. Задерживается на мгновение. Но не успеваю я моргнуть, как Олег вскакивает и со всей свирепостью, что не мог себе позволить до этого, кидается на Грома. Гром атакует первым: отчаянно, рисково, пытаясь переломить ход боя. Он бьет ногой в голову, разворачиваясь корпусом, вкладывая всю массу тела. Хороший удар, смертельный для обычного человека. Олег ныряет под ногу. Это происходит за долю секунды. Он просто исчезает из зоны поражения и оказывается сбоку от Грома. Рука Олега взлетает и ребром ладони бьет прямо по почкам. Гром хрипит, сгибается, и Олег тут же добивает локтем сверху в позвоночник. Гром падает на колени. Олег заходит сзади. Его рука обхватывает шею Грома, ложится на горло предплечьем, Олег берет на удушающий. Слезы ручьем бегут по моим щекам, голос срывается на крик, повторяя одно слово «хватит». Что-то меняется в лице Олега, пропадает та свирепость. Хватка на шее Грома внезапно слабеет, и тяжелое предплечье Олега соскальзывает вниз. На коже Грома не остается даже бледного следа от захвата, который для любого другого человека стал бы смертельным. Олег делает резкий шаг ко мне, полностью игнорируя своего противника, и его широкие ладони, всё еще хранящие жар недавней борьбы, накрывают мои залитые слезами щеки. В его глазах вспыхивает нечто болезненное и бесконечно преданное. Он притягивает меня к себе, заставляя уткнуться лицом в изгиб его шеи, и я чувствую, как его бешено бьющееся сердце отдается дрожью в моей груди. Его руки смыкаются у меня на талии в отчаянном, почти умоляющем объятии, возвращая то острое чувство принадлежности, которое может дать только он один. Мы замираем в этой близости прямо на глазах у Грома, пока я судорожно вцепляюсь в плечи Олега, утопая в его запахе и осознании, что эта старая связь всё еще сильнее любого моего здравого смысла. Гром остается стоять в нескольких шагах от нас, неподвижный и невозмутимый, словно высеченное из гранита изваяние. Пальцы Олега, до этого сжатые в смертоносный захват, теперь с почти пугающей нежностью зарываются в мои спутанные рыжие волосы, заставляя меня слегка запрокинуть голову. Он жадно всматривается в мои покрасневшие глаза, стирая большими пальцами новые дорожки слез, и в этом жесте чувствуется такое древнее, неоспоримое право собственности. Я чувствую, как мое тело предательски обмякает в его руках, признавая эту опасную, выжигающую преданность, и даже присутствие Грома в этой комнате перестает иметь значение. Олег прижимается своим лбом к моему, перекрывая мне обзор на всё остальное, и его тяжелое, рваное дыхание становится единственным звуком, который я способен воспринимать, пока его ладони продолжают бережно и крепко сжимать мое лицо, окончательно отгораживая нас от всего мира. Но Гром не забыл. Словно молния, он оказывается между нами, легким, невесомым движением. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас искажено гримасой, которую я никогда прежде не видел. Это не гнев, не боль, а нечто более глубокое, что-то, что коренится в самой его неуязвимой сути. Он смотрит на Олега, но я чувствую, что видит он не его, а меня, и ту связь, что существует между нами. Гром не прикасается к нам, но его присутствие становится невыносимым, давящим, словно сам воздух вокруг него уплотняется. Нечто невидимое, но ощутимое, начинает медленно вытеснять Олега, отталкивать его назад, не физической силой, а самой своей сущностью, безмолвно крича о чужом вмешательстве. Моё сердце бешено колотится, а тело дрожит, пытаясь разорваться между двумя полюсами. Я зажат между двумя мирами, двумя мужчинами, каждый из которых по-своему требовал меня, каждый из которых был готов пойти на всё. Олег чувствует это, его тело напрягается до предела, но он не движется, не уступает ни дюйма. Он лишь крепче прижимает меня к себе, его взгляд не отрывается от Грома. Тишина давит на барабанные перепонки. И вдруг я чувствую это. Руку Олега на своем затылке, его пальцы в моих волосах, его губы на моем виске ощущаются невесомо, почти благоговейно. А потом он отпускает меня. Просто разжимает руки и делает шаг назад. Его лицо словно маска спокойствия, за которой я вижу бурю. Он смотрит на меня долгим, прощальным взглядом. Таким, каким смотрят перед расставанием навсегда. И медленно, театрально поднимает руки вверх ладонями к Грому. Он сдается, отдает всего меня: целиком и полностью в руки Грома. Гром за моей спиной делает вдох. Я слышу этот звук, прерывистый, удивленный. Он не ожидал, никто из нас не ожидал. Олег смотрит на меня, а в его глазах лишь любовь, такая читая, искренняя и бесконечная. Он разворачивается. Медленно, словно каждое движение причиняет физическую боль. Идет к двери, туда, где стоит Гром. Проходит мимо него, не глядя, плечом задевает косяк и выходит в коридор. Я слышу его шаги, слышу, как открывается входная дверь, слышу, как щелкает замок. Тишина, медленная, давящая. Гром подходит ко мне с осторожностью, медленно, словно к раненому зверю. Опускается на колени рядом и протягивает руку, касается моего лица. Я смотрю на него и не чувствую ничего. Пустота. Там, где только что разрывалось сердце между двумя мужчинами теперь только пепел. Гром что-то шепчет, но я не слышу слов. Вижу только движение губ. Вижу его серо-голубые глаза, полные тревоги и любви. Он обнимает меня и прижимает к себе. Его руки такие теплые, живые, родные, а я лишь смотрю поверх его плеча на дверь. На ту дверь, за которую вышел Олег и молчу, потому что внутри меня только что умерла часть, которая любила его. Часть, которая ждала его два года, которая надеялась на чудо. Он был прав.

***

Я открываю глаза. Белый потолок. Лампы дневного света. Запах медикаментов. Я пытаюсь пошевелиться, но руки зафиксированы мягкими ремнями. Голос. Монотонный, который я так ненавидел. Инстинктивно поворачиваю на него голову. Доктор Рубинштейн качает головой, оценивая мой обеспокоенный вид. — Ну что ж, Сергей, раз вы очнулись, продолжим лечение? — Доктор Рубинштейн сидит в своем неизменном кресле у окна. В руках красуется папка с моей историей болезни. Он не ждет ответа, он никогда не ждал. — Сегодня у нас новая методика, — говорит Рубинштейн, перелистывая страницы. — Будем работать с вашими... привязанностями. Он с грохотом закрывает папку с моей историей болезни. И я снова погрузился в этот ад. Ад, в котором только я, доктор Рубинштейн и Птица.