Нечто большее, чем мы

Once you've been in Serenity you never leave. You just learn to live there.

(Zoë Washburne)

* * *

Мьюр. Мерзкое местечко, спроси кто Джейна. Помнится, Барсук, выёживаясь перед капитаном, толкал пламенную речугу насчёт того, что гордое название его родной планете дали первые поселенцы аж с Земли-Которая-Была — дескать, больно уж им напоминали здешние красоты родную Скотландию, ну или как там её. Тоже, видать, дырка в жопе мира вроде этого самого Мьюра, который состоит из вонючих болот и болотной вони едва ли не целиком. Вот и приехали. Прилетели, то есть. Джейн сплёвывает зубочистку в окружающую их липкую бурую грязь, которую Уош почему-то принял за посадочную площадку, и, увязая в этом дерьме по самую шнуровку армейских ботинок, возвращается в грузовой отсек — таскать ящики со станции, которую они позавчера чистанули. Как и всегда, ничего такого, станция была заброшенная, и, что удивительно — Альянс добром разбрасываться не любит — много чего получилось оттуда выколупать. Немного пакетированных рационов, немного того, немного сего, Кейли вон на запчасти решила разобрать какую-то со всех сторон запаянную мигающую бандуру, при виде которой Ривер, бешеная девка, аж взвилась — всё «плохое» да «плохое». Как по Джейну, если уж их корабельная припадочная на что-нибудь — ну, или на кого-нибудь, да, — верещит сиреной, то дело тут не бело, уж он-то точно знает; а ежели так, то лучше бы бандуру отправить за борт и дело с концом. Да кто ж его слушать будет: Кейли, вон, вцепилась в эту хреновину что твоя кошка в котёнка, разве что не шипит на свою полоумную подружку — туши свет, короче. А Джейн? А что Джейн-то, Джейну перепало два ящика патронов и пара видавших виды, но живых ещё винтовок — перебрать бы и разобраться, что там к чему. — Долго нам тут ещё вариться, кэп? — он тяжело выдыхает, опустив ящик с Кейлиной драгоценной поебенью на верхнюю ступеньку. — Ты не подумай, что я ною, но… — Ноешь, — отрезает Мэл. — Будем вариться, сколько нужно. — Пока крейсер Альянса не уйдёт из этого квадрата, — поясняет Зои, совершенно бесшумно появляясь из-за его, Джейна, спины. — Думаю, дольше недели не просидим. Джейн едва заметно вздрагивает: как же он ненавидит всю эту их повстанческую хрень, а. Нет, его не пугает неожиданность. Пугает, что, окажись они с Зои по разные стороны в какой-нибудь заварушке, та точно так же, беззвучно, подобралась бы и… ух, бля. Бесит это всё. Настолько бесит, что хочется хоть раз зарубиться с этой дамочкой (хотя какая из неё дамочка?) хорошенько в честной рукопашной — чисто ради самоуспокоения. — Джейн, тащи эту штуку в рубку, ладно? Подключим её к нашей девочке и посмотрим, что это нам такое положил под ёлочку Альянс, — Кейли сама почти светится, как та ёлка. Тьфу. — А я против того, чтобы мы подрубали это к «Серенити», — Уош, всё ещё придерживаясь ладонью за пострадавший бок, выглядывает из рубки и кажется настолько недовольным, насколько это только возможно для этого полудурка. — Сдаётся мне, это не подарок под ёлочку, Кейли, а полновесное ведро Go Shi. — Ривер закроет её во внутренний контур и всё будет чудненько! Правда, Ривер? — Плохое, плохое, пло-хо-е! — кажется, ничего их шизанутая закрывать не планирует. Вон, едва не ревёт. — Ni Men Dou Bi Zui! — а вот и последнее слово Малкольма Рейнольдса, куда ж без него. — Джейн, неси эту хреновину куда сказано. Джейн крякает и, поднатужившись, забрасывает на плечо ящик, чтобы оттащить его в рубку мимо вполголоса — приказ есть приказ — бухтящих друг на друга Уоша и Кейли. Дом, милый дом.

* * *

«Серенити» никогда не спит. Даже когда они стоят на приколе, даже сейчас, ночью — слишком уж много работы остаётся для их корабля. Ровно гудит на грани слышимости система жизнеобеспечения, выкачивая из отсеков углекислый газ и заменяя его на воняющий тиной и торфом воздух с болот; в опустевшей рубке тихонько потрескивают лампочки на приборных панелях; гулко и мерно стучит, медленно проворачиваясь по часовой, мотор в машинном отделении. Спит команда. Мэл может представить их всех — пастора с лежащей подле него дурацкой книжонкой; Кейли в аляповатой, украшенной всем, чем только можно, каюте; Саймона, даже в полудрёме стерегущего покой сестры — и Ривер, блуждающую по закоулкам собственного разума. Может представить Зои и Уоша, прильнувших друг к другу, чтобы не свалиться с узкой корабельной койки, и Джейна, во сне ухмыляющегося какой-нибудь девчонке — или очередной пушке, что куда вероятнее. Он может представить… но не будет представлять, нет. В конце концов, всё это не имеет значения. Мэл вытягивается поверх идеально, по старой армейской привычке, заправленного одеяла и опускает веки — чтобы за мгновение до того, как отключиться, ощутить самым краем сознания: что-то не то. …и открыть глаза уже тогда, там, в долине Серенити, которую поливает огнём изо всех орудий ублюдочный Альянс. Или нет. Не так. Пока ещё не так. Сначала он чувствует только ветер — горячий даже теперь, перед рассветом, сухой, колючий, наотмашь бьющий его по лицу песком. Потом приходит боль — в пересохшем горле, в натруженных мышцах, в рассечённой осколком правой щеке. И, наконец, на него обрушивается тишина. Они молча стоят на гребне одного из окружающих долину холмов — под ногами уже не гуcтая травяная зелень, но ещё и не камни, устилающие иссохшее русло той речки-переплюйки, в которую превратилась некогда широкая, полноводная Илифия. Они стоят, стоят и смотрят вниз — в сумерках плащи сливаются цветом с густо-коричневой, жирной, плодородной почвой Геры, с почвой, которую возделывали поколения и поколения здешних колонистов и их потомков лишь для того, чтобы они все — и Альянс, и броункоуты, — припёрлись сюда и всё изгадили, чтобы вспахали их поля ударами авиации, чтобы засеяли эти пашни противопехотными минами, чтобы ещё долгие десятилетия местные снимали вместо пшеницы и сорго урожай, состоящий из осколков, гильз и щербато скалящихся черепов. Но сначала они, чужаки, сами соберут первую жатву. Уши наконец откладывает: кто-то за его спиной перешучивается, кто-то вполголоса молится, но большинство по-прежнему молчит. Мэл поворачивает голову вправо, чтобы столкнуться взглядами с Зои. Та едва заметно кивает ему, и он разворачивается на каблуках и прокашливается. Тишина снова повисает над неровным и, чёрт побери, слишком редким строем, в который превратился 57-й пехотный: война выкосила треть его полка. — Нам дали приказ держать позицию, — говорит он, — и мы её удержим. Пошли, ребята. Пошли, пошли, пошли! И они идут — торопливо спускаются по осыпающемуся склону, и катящиеся камушки шелестят под ногами, и тяжело дышит в затылок сопливый рядовой Трейси Смит, третьего дня прибывший вместе с откровенно жидковатым пополнением, и Мэл торопливо целует и заправляет под рубашку подаренный матерью крестик — и камушки превращаются в мины, и вот уже одна рвётся под ногами такого же зелёного Рона Мельтцера, молчаливого паренька то ли с Ньюхоуп, то ли с Трёх Холмов. Мельтцер воет страшным, совершенно нечеловеческим голосом и зачем-то зовёт его, Мэла, пытаясь одновременно отползти подальше от воронки — что не так-то просто сделать, когда тебе оторвало левую ногу по самое не балуй — и трясущимися руками заправить в рассечённый осколком живот вывалившиеся кишки. Сизовато-розовые, с прозеленью вен и какой-то желтизной то ли нутряного жира, то ли ещё чего, странно вздувшиеся кишки с уже налипшими на них пылью и грязью. Мэлу зачем-то хочется к ним прикоснуться. — Сержант! Сержант, слева! Массакуа толкает его на землю и какого-то чёрта накрывает собой, долбаный идиот, и в ушах свистит после взрыва, а глаза заливает горячая, липкая, ржавчиной несущая кровь — чужая кровь, которая приводит в чувство лучше всякого ледяного душа и любой пощёчины, потому что Массакуа умер за его секундную слабость; но он, по крайней мере, умер быстро и чисто. Чего не скажешь о несчастном желторотом Мельтцере — тот всё ещё скулит, и всхлипывает, и сучит оставшейся при нём ногой, и смотрит на Мэла так умоляюще, словно тот сам Господь Бог, а не обыкновенный двадцатипятилетний идиот с сержантскими лычками. Лезвие входит под ребро рядового Мельтцера с омерзительным, рвущим барабанные перепонки одним лишь фактом своего существования, хрустом и выходит из-под него с не менее отвратительным хлюпаньем. Мэл повторяет движение — на этот раз по самую рукоять всаживая нож в землю с таким остервенением, словно пытается перерезать глотку самой Гере. Планете, не божеству с Той Земли. Впрочем, сдаётся ему, обе — те ещё суки. Пошли, пошли, пошли! Они добираются до позиции спустя два часа — два чёртовых часа, полтысячи футов, которые за десять минут преодолел бы и пятилетний ребёнок… если бы только не засевший на соседнем холме снайпер и несколько грамотно разложенных по склону ПМ-58. Мэл вспоминает, что им обещали едва ли не лёгкую прогулку до позиции, и сплёвывает сквозь зубы. Грёбаные штабисты. Сами бы так... погуляли. Устроившись за наскоро сооруженным ребятами укреплением, Мэл оглядывает свою бригаду и понимает: дрянь дело. Все они измотаны переходом и, что куда хуже, разбиты морально. Удивляться тут нечему: большинство из них — новобранцы, сопляки с крошечных лун или аграрных задворок вроде его родной Шедоу, его собственной планеты. Фермеры, землепашцы, перегонщики скота, дети таких же фермеров и перегонщиков — что вообще они видели, кроме своих амбаров и мулов? Понимали ли, на что идут, подписывая контракт добровольца? Побелевшие от ужаса губы Трейси Смита дрожат так, точно парня бьёт лихорадка, и Мэл усилием воли заставляет себя не отводить взгляд. Что они видели? Да что угодно, кроме этого. Кроме облачка мельчайшей кровавой взвеси, которую выбивает из живой ещё плоти вражеская пуля. Кроме вынесенных уже другой пулей кусков чужого черепа и ошмётков мозга, которые прилетают прямо тебе в лицо. Кроме невыносимо белых осколков кости в стремительно наполняющейся такой алой кровью ране — из раза в раз наполняющейся, чёрт бы её побрал, несмотря на туго затянутый жгут из ремня — или обрывка рубашки, если ремень уже пущен на другую рану. Кроме того, во что превращается нога человека, наступившего на мину — самый обычный «лепесток», не ту падлу, с которой так не повезло повстречаться сегодня Мельтцеру. Дети. Всё это дети, которым нет ещё и двадцати — а многим и восемнадцати нет, что он, не видит, что ли? Ни Смиту, ни Колкахану, ни обычно смешливой Кармен Ибанез, которая прямо сейчас, прямо на его глазах ножом кромсает пряди слишком мешающихся смоляных кудрей — кромсает без жалости, с каким-то мрачным осатанением срезая под самый корень. Ещё год назад их всех выставили бы с призывных пунктов пинком под задницу... но то год назад. Теперь же, как понимает Малкольм (нет, лишь понимает, а не знает наверняка, — но не нужно быть высоколобой штабной крысой, чтобы сделать вполне однозначные выводы из того, что он видит), — теперь же сверху спустили приказ сгребать всех, кто выдаёт себя за совершеннолетних. Мэл не хочет думать о том, что это значит, и уж тем более не собирается ни с кем об этом разговаривать, — но прекрасно знает, что капрал Аллейн тоже всё понимает. Она ведь не дура. И он тоже не дурак. Только они не будут обсуждать эту срань, ладно? Не сегодня и не завтра. Вот и ладушки. — Сюань, упал! — рявкает он, заставив сидящих поблизости рядовых ощутимо вздрогнуть, а самого Сюань Бяо мгновенно рухнуть мордой в пыль. — Если тебя, радость моя, снимет снайпер, кто нам будет кашу сегодня варить? Два наряда вне очереди и хватит уже, ради всего святого, радовать Альянс своей тупостью! Ко всем, блин, относится! К нему тоже. Он с силой проводит по лицу рукой, и кровь Массакуа осыпается из-под ладони шершавой мелкой пылью. Он, кстати, недооценил живучесть мьюрского засранца: вон он, сидит рядом с перебинтованным предплечьем, слушает его нотации и паскудно так ухмыляется, при этом сохраняя предельно внимательное выражение лица — удивительное сочетание. Мэл возвращает Массакуа ухмылку и скупо плещет себе в лицо водой из фляжки, чтобы кожу так не стягивало, а потом задирает голову, глядя в стремительно светлеющее небо. Слишком стремительно светлеющее. Яркое до слепящей, пронзительной голубизны, безоблачное, почти невероятное... такое бывает только над Шедоу — Мэл знает это так же наверняка, как знает и то, что никто из бригады не выжил. Что Трейси Смит с его трясущимися губами и повадками нервного кролика сам вызовется пойти в разведку и не вернётся из неё. Что Колкахан ляжет животом на гранату, чтобы прикрыть свою группу, последняя из которой, Карми Ибанез, через неполную неделю погибнет вместе с кашеваром Бяо, попав под артобстрел, а Массакуа и вовсе умрёт по-дурацки, совсем не так героически, как, должно быть, хотел — если вообще хотел: после того, как их принудят сдаться Альянсу, они ещё полгода проведут в сортировочных лагерях на Гере, загибаясь от последствий ранений, холода и голода. Буквально загибаясь. Уровень смертности — шестьдесят восемь процентов от общего числа «коричневых», которым не повезло войти в долину Серенити в начале мая 2511 года. Кажется, если бы не риск того, что Периферия перебьёт военнопленных из числа «серых» — а там были не только такие же сопливые рядовые, как на Гере, но и шишки покрупнее, — Альянс спокойно дождался бы, когда они все наконец передохнут. Кажется, для них это было желанным исходом, но и шестьдесят восемь процентов — тоже вполне неплохо, верно? Война пахнет дымом, кровью и порохом. Победа же, — чужая победа, — смердит немытыми телами, три месяца не стиранными портянками и пропитавшим всё вокруг тошнотворно сладким гангренозным запашком, воняет пустой баландой и твоей собственной блевотиной: тебя выворачивает, когда ты впервые видишь опарышей, деловито копошащихся в загноившейся ране соседа по бараку. Потом привыкаешь. Ещё позже — понимаешь, что тебе ещё повезло. Потому что у тебя были барак, и баланда, и портянки. Кому-то не досталось и этого. Возможно, тарелка едва тёплой воды с болтающимся в ней перепревшим капустным листом была тем, что не позволило тебе войти в те самые шестьдесят восемь процентов — вопиющие, недопустимые даже по тогдашним весьма гибким этическим меркам шестьдесят восемь процентов, которые, вроде бы, даже вошли в учебники по военному делу… учебники Альянса, разумеется, потому что — как же оно там — историю пишут победители. Мэл стоит под небом родной планеты. Ещё одного места, где Альянс напишет свою историю — прямо сейчас, у него на глазах. Он и хотел бы отвернуться, но не может. Над его головой слишком синее спокойное небо. Слишком спокойное небо, в котором чернеют слишком близкие, невероятно отчётливо различимые крейсеры — Малкольм знает, что не должен видеть их: Шедоу уничтожили ударами со средней околопланетной орбиты — человеческий глаз не разберёт ничего на таком расстоянии. Знает он и то, что его вообще не может быть здесь, что именно в этот самый момент он где-то на Гере пытается не выблевать тарелку жидкого супа или, может быть, хоронит очередного «каждого второго», потому что ему в очередной раз повезло не попасть под удар стального кулака Альянса вместе со всеми, кого он знал с самого детства. Да, Малкольм Рейнольдс прекрасно знает, что возвращаться из плена ему было — будет? — уже некуда. Но сейчас он на Шедоу — смотрит, задрав голову, на крейсеры Альянса, почти красивые на фоне этой невероятной праздничной синевы. Рядом точно так же задирают головы окружающие его люди из Семи Сосен: Старый Джерри опирается на сучковатую клюку; Мэб Бирн держит на руках свою младшую, имени которой Малкольм так и не успел узнать, пока старшая, трёхлетняя Эшлинг, цепляется за её подол; за плечом — его собственная мать и сёстры; чуть поодаль — брат с семьёй. И ещё — лица, лица, лица… Лёгшие в дрейф на низкой орбите крейсеры кажутся неподвижными, словно вплавленными в опаловое стекло. Они никуда не спешат. Альянсу больше незачем спешить. Они знают это — Джерри, Мэб, мать, сёстры... каждый. Знают и даже не пытаются кричать, плакать, убегать. Не пытается и Малкольм — он ведь помнит, что всё это сон, что всё уже давно случилось и он просто смотрит запись вроде той, что показывали им эти ублюдки в лагере. Он ведь так и узнал о случившемся — и провёл незабываемые десять суток в карцере за попытку нападения на офицера Альянса. Только за попытку, к сожалению. Голыми руками да после нескольких месяцев на полуголодном пайке много не навоюешь. Мэл помнит, как это было. Помнит поганое кинцо, которое крутили на привезённом из Ядра проекторе, выстроив их в неровную шеренгу перед бараками, — зрелищное кинцо, надо сказать: реальные кадры из космоса смонтировали с игровыми сценами и смоделированными съёмками с поверхности Шедоу. Смоделированными — потому что из всех полутора миллиардов человек, населявших планету, не осталось никого, кто мог бы рассказать, как это выглядело на самом деле. Впрочем, привезённая офицером пропагандистская агитка давала вполне исчерпывающее представление о случившемся. Они просто вышли на геосинхронную орбиту, а потом снизились до средней околопланетарной. Девяносто шесть крейсеров класса «Лонгбоу» выстроились в зубодробительно правильный геодезический купол над поверхностью Шедоу, а потом разверзся Ад — который, вопреки всему тому бреду, что написан в книжонке Бука, пришёл не из преисподней, а с небес. Мэл смотрел на то, как голубое небо над зелёными равнинами заливает ослепительная белизна, и ему казалось, что белизна эта булавками выкалывает его зрачки, проникает в самый мозг, гравирует увиденное на подкорке, выжигая всё, что у него было, есть и могло бы быть — и оставляя ему только ненависть, ненависть, ненависть. «Альянс милосерден», — почти лениво проговорил офицер заученный за десятки таких же показов текст, когда кадр сменился и женщина, ведущая за руку совсем ещё маленького ребёнка, исчезла в заливающем мир ничто. — «Шедоу была рассадником заразы, зачинщицей бунта, стоившего Содружеству Союзных Планет сотен тысяч жизней — жизней как честных военных, сражавшихся за наше благополучие и единство, так и простых мирных граждан. Удар по этому рассаднику был необходим и неизбежен, но не жесток. Они не страдали, не боялись, не мучались — их просто не стало. Это жертва, о которой Альянс скорбит, — но Альянс готов жертвовать снова и снова, если это будет необходимо для поддержания нашего общего мира». Кажется, именно тогда Мэл и вывернул руку из цепких пальцев Зои — и рванулся навстречу дубинкам штурмовой бригады, отвечавшей за безопасность залётного офицерчика в этой гниющей вместе с пленными «коричневыми» дыре. Во всяком случае, после этих слов он ничего не помнит до самого карцера. Совсем ничего — даже кадров с чёрной, выжженной до голых скал поверхностью планеты, на которой вообще не осталось органики. Их Малкольм увидел уже позже, многим позже, когда сдуру решил, что прошло достаточно времени. Теперь он понимает, что времени никогда не пройдёт достаточно. Но Малкольм помнит хронику Альянса и почти готов к тому, что сейчас произойдёт — заливающий небо от края до края молочный яростный свет, ослепительная вспышка, мгновенная смерть. Он даже не почувствует ударной волны. Это сон, просто сон, который вот-вот оборвётся. Но сон не обрывается — а может быть, это и не сон вовсе, а правда, в которую он не хотел верить. Может быть, всё сказанное тем офицером было просто ложью; может быть, у Альянса было недостаточно огневой мощи для того, чтобы выжечь целую планету. Может быть, на самом деле всё происходило именно так, как это происходит сейчас. Может быть, это и происходит сейчас. Оглушительное молчание, в котором крейсеры снижаются до высоты, минимально допустимой для десантирования, — снижаются неестественно ровно, словно по отвесу, и неестественно же тихо. Из бортовых динамиков, которые при желании можно использовать в качестве звукового оружия — если только не боишься положить и своих, — не доносится ни требований, ни приказов. Есть только приговор, который вот-вот начнут приводить в исполнение. Приговор, который они не удосуживаются даже озвучить. Не озвучивают его и чеканящие шаг штурмовики Альянса, которые действуют с равнодушием и исполнительностью идиотских болванчиков-гейш, которые они с командой однажды контрабандой вывозили с Гринлифа, — вот только веселья в этих ублюдках ни на грош. Малкольм пытается дотянуться до оружия, пытается пойти навстречу «серым», чтобы заговорить их и дать местным время на побег — но не может даже толком шевельнуться. Его хватает только на то, чтобы повернуть голову и увидеть своих. Вот Кейли улыбается виноватой, совершенно несчастной улыбкой. Он всё ещё не слышит ни звука, но знает, что та говорит ему: она пыталась починить двигатель, но не смогла. Им не удастся улететь отсюда. Не получится никого спасти. Вот Уош дёргает уголком рта, будто пытается улыбнуться тоже, но не получается. Пилот лишь бормочет что-то — кажется, и впрямь беззвучно, но Мэл читает по губам (он никогда не умел читать по губам): «Ну, по крайней мере, нам всем было весело, верно?». Вот Инара — смертельно бледная, но с гордо поднятой головой, — смотрит на него с такими печалью и нежностью, что у него вот-вот разорвётся сердце. Она никогда прежде на него так не смотрела. Может быть, и правильно не смотрела. Не заслужил. Все они здесь. Бук, торопливо причащающий местных, которых штурмовики сгоняют на площадь, методично обшаривая дом за домом. Джейн, решительно задвигающий за спину Мэб с детьми. Саймон, который сжимает Ривер в объятьях так крепко, словно надеется, что это защитит её от уже доносящихся из-за угла, куда минутой раньше увели первую группу людей, приглушённых выстрелов. Ривер внимательно смотрит в лицо Мэла поверх плеча брата, хмурится и что-то шепчет — он наконец снова слышит, но шелест её голоса заглушает разрывающая уши какофония, в которую вдруг слились окружающие его звуки. Его плечо крепко сжимает чья-то рука — и он узнаёт Зои не по голосу даже, но уже по одному уверенному, спокойному прикосновению: — Штаб говорит, здесь слишком горячо. Они отходят, сэр. Нам приказано сдаться. И хотя за время войны Мэл, как и любой другой нормальный солдат, почти привык проигрывать сражения, сейчас ему становится невыносимо тошно — и вовсе не потому что он прекрасно знает, что уже проиграл. Просто и не было ведь его, этого сражения. Альянс победил отдельно взятого сержанта Малкольма Рейнольдса — и не потому что был сильнее. Ну, то есть он-то был сильнее, разумеется — был махиной со всеми этими своими лощёными офицерами с пустыми рыбьими глазами, с вышколенными пропагандистами, за невысокую плату клепающими бодренькие ролики об уничтожении целых планет, с этими вот грёбаными «Лонгбоу» числом девяносто шесть, которые сейчас неподвижно висят над их головами — идеальные, безотказные орудия смерти, спущенные с небес отнюдь не Господом карающим. Но дело вовсе не в этом, нет. Дело в том, что Альянсу вообще не было нужды с Мэлом сражаться. И вот он кивает, потому что таков приказ, и снова смотрит в небо над долиной Серенити — чернильно-чёрное, прорезанное пунктирами трассирующих пуль, — дожидаясь, когда появятся совсем другие крейсеры. Тогда броункоутов накрыли не «Луки», а обыкновенные восьмидесятитонные «Виктории». Их вполне хватило, чтобы задавить сопротивление повстанцев, которым и без того приказали сложить оружие. Которым он, Мэл, прикажет сложить оружие. Он уже знает, что этот приказ не изменит ровным счётом ничего в исходе битвы и уж тем более в исходе войны, — и всё-таки слова застревают в пересохшем горле. Если он произнесёт их, его люди останутся в живых. Если он произнесёт их, то всё, во что они верили, окажется ложью. Мэл добирается до полуразрушенного здания начальной школы, где они успели укрепиться, и заглядывает Зои в лицо — та едва заметно кивает. Почему она кивает? Она ведь не верит в то, что это правильно, не верит в то, что они должны сдаться, что их война закончена — конечно же, нет, она ведь уже тогда знала то, что Малкольм поймёт только гораздо позже. Война не закончится ни здесь и сейчас, ни даже после того, как Шедоу станет пустым безжизненным камнем, наматывающим обороты вокруг Мёрфи, а Периферия склонит голову перед Альянсом — она вообще никогда не закончится. Но Зои кивает ему — не потому что так правильно, а потому что она знает: это ему нужно. Нужно сейчас и ещё нужнее будет потом — когда он будет лежать на барачной койке, когда будет стоять на том плацу и смотреть на заливающий его родную планету ослепительный свет, когда будет раз за разом перебирать собственные решения и искать точку, в которой можно было хоть что-то изменить. Зои не соглашается с этим решением, но разделяет с ним его вину, и его боль, и его страх и стыд — те вещи, что стоят за его плечом сегодня и те, что придут после, чтобы не уйти уже никогда. Вещи, которые многим, многим больше него самого. И тогда Мэл наконец отдаёт приказ и слышит глухой стук, с которым оружие падает на землю. А потом, через секунду, начинают падать и его люди: Зои, и Трейси Смит, и Массакуа с Колкаханом, Ибанез и Мэб Бирн со своими девочками, Саймон и Кейли, и почти успевший вскинуть припрятанный пистолет Джейн, и Инара (красное расплывается на красном шёлке платья)... Альянс стреляет по безоружным, как делал это всегда — так почему он, кретин, решил поверить? — Вера, — говорит ему Оперативник, — это всё, что у нас есть, не так ли, сержант Рейнольдс? — К чёрту твою веру, — Мэл обессиленно опускается на выжженную землю и тянется к кобуре. Кобура пуста. — Не глупи. Ты всегда выживаешь, — он не видит лица Оперативника, но знает, что тот качает головой с печальной улыбкой. — Всегда выживаешь и всегда оставляешь кого-то позади. Но ты ведь знаешь, что это необходимо, верно? Что всегда есть нечто большее, чем мы сами? Мэл на секунду прикрывает глаза и чувствует только ветер — горячий даже теперь, перед рассветом, сухой, колючий, наотмашь бьющий его по лицу песком. Потом приходит боль — в пересохшем горле, в натруженных мышцах, в рассечённой осколком правой щеке. И, наконец, на него обрушивается тишина. Они молча стоят на гребне одного из окружающих долину холмов. Ривер прикасается к его запястью кончиками пальцев, но на этот раз он наконец разбирает её голос — шелест ветра в палой листве, раскаты далёкой грозы, иссушенная земля Геры, осыпающаяся под их ногами. — Это уже было, Мэл. Ты же знаешь, что всё это уже было. И он просыпается. — Плохая вещь, — сообщает Мэлу Ривер, отнимая пальцы от его руки, — плохая. Я говорила, но никто не… — Мы не слушали, — соглашается он, с усилием проводя ладонью по лицу. — Хотя пора бы уже начать, девочка. Спасибо тебе. Где все? — Там, — неопределённо машет рукой в натянутом до пальцев рукаве девчонка. — Разбудила. — Спасибо, — повторяет Малкольм с ещё большим чувством. — Ступай наверх. Я сейчас буду.

* * *

Мэл оглядывает собравшуюся в кают-компании команду — выглядящего донельзя измочаленным Уоша; ещё более невозмутимую, чем обычно, Зои; какого-то дёрганного Джейна. Пастор непривычно хмур. Инара вообще смотрит на него так, словно он воскрес из мёртвых. Кажется, не у него одного выдалась паршивая ночка. — Кейли, я понимаю, конечно, что ты жить не можешь без всякой светящейся и мигающей поебени, — прерывает молчание Джейн, и Мэл чувствует, как с души у него почему-то сваливается огромный такой камень, — но не могла бы ты, ну я не знаю… отключить эту конкретную поебень к чёртовой матери? Кейли издаёт полупридушенное «угу» и порывается встать из-за стола, но голос подаёт Саймон: — А вы не хотите поговорить… — Нет! — тем, что высказались Инара и Зои, Мэл совершенно не удивлён. А вот то, что к этому хору присоединился ещё и Бук, как-то неожиданно. — Я хотел сказать — о том, что это за штука такая. — Я бы предпочёл сперва залить эту вашу штуку кислотой, — ворчит Джейн. — Но давайте, говорите. Это ведь не приспособа Альянса, которая… — Копается в наших мозгах, спасибо, Джейн, мы и сами поняли. — Уош фыркает и поднимается на ноги. — Кейли, золото моё, не слушай их. Пойдём отключим фиговину. Вот за что Мэл уважает их пилота — никаких там «я же говорил». — Я видел такую маркировку на приборах в лаборатории, откуда, — Саймон осторожно косится на сестру и чуть понижает голос, — забрал Ривер. Так что идея с кислотой кажется мне… небезынтересной. — Безальтернативной, я бы сказал, — до сих пор стоявший у дверного косяка со скрещёнными на груди руками пастор опускается за стол. — Нам эта вещь ни к чему, а продавать… тут, думаю, все со мной согласятся? Все собравшиеся кивают, а Джейн со стуком опускает на подставку кружку с каким-то пойлом и рычит «так её!». Ривер впервые за прошедшие сутки улыбается. — Никогда не понимал, зачем вам капитан, — хмыкает Мэл. — Такие вы у меня самостоятельные, с ума сойти. Кстати, у нас на борту есть кислота? Серьёзно? Такая специальная штука для того, чтобы делать дырки в обшивке корабля, который летает в вакууме? — Не думаю, капитан. Но у вас есть медик, — сообщает Саймон. — Уж кислоту я как-нибудь организую. Но вы точно не хотите обсудить… — Саймон! Насколько Мэл знает свою команду, они будут молчать об этой ночи, даже если Джейн примется угрожать им своей винтовкой — а он не примется. Xie tian xie di. Со стороны рубки доносятся торопливые шаги. — Ну? — Готово, — Уош плюхается на стул и подтягивает поближе кружку Джейна. Сунув в неё нос, отшатывается — видимо, запашок тот ещё. — Кейли, проверяй все системы. — Считайте, что уже сделано, кэп. — Бери Ривер, управитесь вдвое быстрее — и хорошо бы до темноты. Гений, поможешь нам? Ривер снова улыбается и кивает — и Мэл чувствует, как напряжение отпускает команду. Ему не нужно спрашивать об этом каждого: он просто знает. Знает наверняка — как и то, что Оперативник был прав: у каждого есть вещи, которые больше тебя самого. Вот только оставить их позади ты не можешь. Или не хочешь. Или просто не имеешь права. Если тебе повезло, кто-то просто кивает и молча становится за твоим плечом, сжимает твою ладонь, вырывает из очередного ночного кошмара. Если тебе очень повезло, это делают не по приказу. А если ты совсем уж везучий сукин сын — даже не из чувства долга. Малкольм Рейнольдс, кажется, как раз из таких.