Honey, I am home

"Правь, правь, правь свою лодку, Мягко по течению вниз. Весело, весело, весело! Жизнь всего лишь сон!" Идиотская детская песенка не выходит у Вокса из головы, крутится навязчиво, но, в то же время, искажается и растягивается, прерывается помехами и возвращается чистой. Больно. Ему почему-то больно, но он стоит в темном коридоре (темнота ему неприятна), и не совсем опознает его — то ли он жил тут когда-то, то ли это все декорации, все ненастоящее. Но кому, как не Воксу, понимать, что подсознание не видит разницы между фантазией и реальностью. Так что, в конечном итоге, неважно — нужно просто отыграть свою роль, и сделать это хорошо — на все сто процентов, как и всегда. Тем более, что это последний акт, уж эта информация подгружена точно. Он проходит мимо зеркала и ожидает увидеть там свое лицо — такое, каким оно было при жизни, давным-давно, потому что композиционно — это красиво. Но нет, его голова — все еще телевизор. Это и есть настоящий ты, Винсент. Реальность недостаточно художественна. "Умирая, мы рождаемся для жизни вечной". А эта цитата откуда? В голове столько слов, хотя больше нет мозгов — уже много лет нет мозгов. Зато с вечной жизнью, кажется, покончено. Вокс идет в столовую — самый естественный ход на свете, и там его ждут, конечно, люди, которых он сам ждал — Аластор, Вал и Вельвет. — Дорогая, я дома! Слова эти вырываются сами по себе, ох уж эти фразы без контекста. Аластор склоняет голову набок, закадровый смех прерывается помехами. На столе некрасивые куски несвежего мяса. — Отрезать тебе что-нибудь? — спрашивает Аластор. Фразы без контекста. Вельвет уныло качает ложкой в хлопьях, залитых молоком, а Вал качается на стуле, балансируя в достаточной степени ловко — у него тарелка совершенно пустая. В этом есть какой-то символизм? Символизм должен касаться секса или смерти. Секс и смерть продают что угодно. Вокс садится за стол и только тогда замечает, что на тарелке перед Аластором — провода, части его тела, сосуды его тела. Аластор смотрит на Вокса со сладостью и безо всякого осуждения. — Ты умрешь, — говорит ему Вокс. — Да, ребята, я понимаю, это немного радикально, но мы все умрем! — Я не в восторге, — говорит Вельвет, и снова — закадровый смех. — Нельзя заниматься сексом, — говорит Вал. — Когда ты умер уже дважды. Это точно никак нельзя. Как вообще ебаться, если ты исчез, и следа от тебя не осталось в этом мире? Странно, но на этот раз закадрового смеха нет. А Воксу кажется, что это смешно. Вокс больше не понимает, что смешно, а что — нет. Вокс протягивает руку и пытается схватить Аластора, но тот ловко и изящно убирает свою когтистую лапку. — Мы, — сказал Вокс. — Мы с тобой смешаемся в прахе. Тесней, чем когда-либо могли. Смерть — ультимативный секс. — Надо же, — говорит Аластор. — Это интересно. Он говорит с некоторым трудом. Подранен и напоминает бешеное животное. В уголках рта скопилась розоватая пена, но глаза светятся все так же сладко. Аластор говорит: — Это конец твоей истории, Винсент. Все исчезнет, как ты всегда и хотел. Наступит, наконец, тишина. — О, я, нахуй, надеюсь. Мой папаша, знаете, он был кальвинистом. О, этот успешный успех. Папаня верил в изначальное предопределение. То есть, Бог знает все, ведь он всеведущий — он знает историю от начала мира и до его конца. Он знает, кто спасется, и кто будет проклят. Он с самого начала видел твое черное сердце, Ал, и мое черное сердце — и знал, как мы поступим, и знал, что мы будем гореть в аду. Он знал, как мы встретимся, и как мы расстанемся. Вельвет цокает языком в своей так приятной Воксу (так любимой им) раздраженной манере. А Вал говорит: — Боже, у тебя выделяются слезы. Слезы выделяются, да, в конце концов — ему нечем плакать, технически он, скорее, источает их. — Это моя вечеринка, и я могу плакать, если захочу! Закадровый смех. Откуда эта цитата? — Ты бы тоже плакал, если бы это случилось с тобой! — Все в порядке, детка, я знаю, эту песню написали через пять лет после твоей смерти. Аластор поднимает палец. — После твоей неизбежной смерти. Он вертит своим изящным пальцем. — Вот еще цитата не к месту. Слушай, Винсент. «И эта смерть существует лишь в нашем воображенье! Только человек способен себе представить состояние смерти. Природа ее не знает. Каждая смерть, даже самая страшная, растворяется в бесконечном равнодушье природы. Лишь мы придаем нашей жизни какую-то ценность, природе же — все безразлично! Мы можем гильотинировать целую нацию — природа смолчит!» Аластор, как это ему свойственно, смакует каждое слово. Откуда это? "Странный, смешанный запах цветов и крови" — это запах Аластора. — Стоп, — говорит Вельвет. — Его мозг распадается. — Нет, дорогая, на этот раз нет — у него больше нет мозгов. Но его душа — она распадается. И это красиво. Вокс впервые смотрит в окно — там так бесконечно темно и, наконец-то, будет тихо. Все и должно закончиться взрывом. — Я умираю, — говорит он. — Да, — Вал кивает. — Второй раз и последний. Это уж слишком! — А Аластор? Что с ним? То же самое? — Тебе не узнать, Винсент, — говорит Аластор. — Это очень одинокое дело, ты должен был запомнить. Но теперь ты, наконец, обретешь покой. Разве это не радостно? Свет такой яркий, и зрачки Аластора пульсируют болезненно. Он, как и всегда, выглядит так, словно только надел костюм человека, но, в то же время, сейчас, наконец, это все дает трещину — поверхность не такая гладкая, как обычно. Жаль только, что Вокс все это себе выдумал. Сейчас светло, но еще потемнеет. Вельвет говорит: — Жаль, что тебе всегда всего недостаточно. — Да, — отвечает Вокс. — Это у меня от мамы. Она постоянно устраивала истерики, и отец устроил все так, что ее лоботомировали. Тогда у нас еще были стандарты. Закадровый смех, Вельвет морщит нежный, силиконовый носик. — Да-да. А как же быть с твоими истериками? — Наверное, голову тебе оторвать, — говорит Вал. — Оторвать мне голову? — Технически, это имитация головы, — говорит Аластор. — Но было бы обидно, правда? "Странный, смешанный запах цветов и крови". Откуда это? Это важно? — И во второй раз будет уже не так смешно, как в первый, Винсент, — говорит Аластор. Вокс вздрагивает. — Прекрати меня так называть. Аластор склоняет голову набок. — Я называю тебя так, как ты того заслуживаешь. В чем, собственно, проблема? — Я убил его. — Разве ты не убил Вокса только что? Ты разрушаешь все, к чему прикасаешься, и поэтому неизбежно разрушаешь себя. — Нужно было меньше дрочить, — говорит Вал. Цвета вокруг такие яркие, сколько это будет длиться? Субъективно — сколько угодно. В первый раз не было странных, околосмертных галлюцинаций. Все закончилось так быстро. Аластор улыбается, но несколько через силу — словно свет вызывает у него головную боль. — Но ты осознаешь не все, — говорит ему Аластор. — Это самая забавная вещь. Все закончится не вздохом, но взрывом. А откуда эта цитата? Это ведь тоже цитата. Но она — неправильная. Не взрывом, не взрывом. Все сказано до него — но после него не останется слов. — Ал, — говорит Вокс с некоторым отчаянием, и снова слышит закадровый смех. — Я должен знать, что это происходит на самом деле, для тебя и меня. — Я же тебе говорю, это очень индивидуальный опыт, Винсент, и ты не разделишь его ни с кем. — Неужели, — говорит Вельвет. — Ты ни на секунду не задумался? — О, а она голос разума или вроде того, — говорит Вал. — Прислушайся к ней. Но Вокс смотрит только на Аластора. В лице его есть нечто мучительное — не только отражение его, Вокса, страдания, но и нечто присущее ему изначально, печать мучительной болезни, разложения, смерти. Господь видел твое черное сердце, и он отметил его навсегда. — Забавно, — говорит Аластор. — Что ты осознаешь далеко не все. "Странный, смешанный запах цветов и крови". Откуда это? Это должно быть важно. Точно! Спутанные ощущения и боль. — Теперь я знаю, как голова разлучается с телом! — Да, — говорит Аластор. — Из той пьески, точно. Ты вспомнил. Вокс кидается к окну, распахивает его, чтобы заглянуть в настоящую, прекрасную тьму. Навсегда, насовсем, страшно и темно, конечно, но это то, что никогда не покинет его. За окном и правда очень темно, это почти предельная чернота, но это — не пустота. Почти, почти, почти ничто, он подобрался максимально близко. — Нет, — говорит Аластор за его спиной. И, хотя Вокс его не видит, он знает: Аластор кладет ногу на ногу, ожидая чего-то со своим странным изяществом больной кошки. — Ты опять ничего не понял, Винсент, — говорит он. — Жизнь, как бесконечная посткоитальная тоска. Жалко и тяжело. Вокс моргает, все исчезает, но голос Аластора остается. — Ты не получишь ни любви, ни смерти. А потом Вокс видит Вала — все это длилось пару секунд, но зато он и в самом деле узнал, каково это, когда голова разлучается с телом. Это разочаровывающе.