Полёвка

      Она ждала его, долго ждала. Так и не начатый бокал вина стоял на столе. Время шумело и било по голове. Он никогда не опаздывает, а сейчас задерживается на целых пять минут. Может, это бог дает ей шанс образумиться? Но она оттолкнула его, этого глупого бога, еще тогда, когда он вложил ей в сердце этот дымящийся уголек — ее персональное клеймо. Оставалось только ждать и нервно постукивать пальцами по коленке. Вспоминать и думать — за что?       Он всегда заходит тихо — тихо проворачивает ключ, тихо нажимает на ручку, тихо снимает пальто. Она никогда его не слышит — и даже сейчас: только чувствует спиной его присутствие. Откидывает голову назад, на спинку дивана, и смиренно, тяжело дыша, прикрывает глаза. В уголке — слезинка, нежная и хрупкая.       — Добрый вечер, Шошанна, — тихо говорит Ланда.       — Добрый вечер, — сипло отвечает она. В горле закололо.       — Уже ночь, почему вы здесь?       Она выдыхает, как пловец перед прыжком, и четко выговаривает, не обращая внимание на боль в трахее:       — Ждала.       Ланда нахмурился.       — Чего вы ждали?       — Вас.       Он поставил портфель с документами у кресла.       — И зачем вы меня ждали? Что-то случилось?       Шошанна старается смотреть ему в глаза, но не выдерживает и опускает взгляд. Он не смотрит зло, он уже неопасен, но сердце все равно тяжелеет под его натиском.       — Случилось. Подойдите ко мне.       Он беспокоится? Видимо — потому что шагнул быстро, сел на диван и по детективной привычке живо пробежался взглядом по ее лицу, рассматривая, улавливая, изучая.       — Что стряслось? Вас кто-то обидел?       — Никто меня не обидел, — голос Шошанны сорвался на едва слышимый всхлип.       — Тогда что случилось?       Она закрывает глаза, чтобы не видеть его лица, чтобы думать, что это только глупый сон, — протягивает ладонь к его лицу и касается губами уголка его рта. Он впервые в жизни по-настоящему цепенеет и — не отвечает, отодвигается от нее. Не как она думала, не как она хотела, не как прокручивала в своей голове последние недели. Ланда только сейчас замечает бокал и выносит вердикт:       — Вы выпили?       Шошанна отсаживается обратно. Ее тело дрожит, как на сильном морозе, сердце бьет тахикардия. Она обнимает себя руками и опускает голову.       — Нет, — шепотом пытается объясниться она и не понимает, зачем и ради кого она это делает. — Нет… Я для… Смелости.       Он серьезен как никогда. Смотрит на ее профиль и растерянно пытается понять, что ему делать теперь — с этой глупой девчонкой и ее намерениями.       — Не нужно придавать себе храбрости такими методами, — он устало вздохнул и встал с дивана. — Идите в свою комнату, вам пора отдыхать.       Шошанна вскочила. И — бегло, быстро, не думая:       — Я не устала. Вы что, не понимаете? Вы не видите? Это выглядит, как усталость, по-вашему?       — Успокойтесь.       — Да не успокоюсь я!       — Шошанна, вы просто устали и перенервничали. Так бывает.       — Не учите меня.       — Я не учу вас. Но бывают моменты, когда…       Она подошла к нему и сорвалась на нервный плач:       — Ну ты же видишь, ты же знаешь, ты все про меня знаешь! — она вытерла ладонью щеки и всхлипнула. — Ты же все понял, уже давно, ты понял…       — Шошанна… — Ланда протянул к ней руку. Впервые она заметила, как он постарел с конца войны: усталость смыла с его лица утонченные черты и оставила только морщинки у потускневших глаз и подобие улыбки, которую он теперь мог держать очень редко.       — Да я!.. — хотела она что-то сказать, но так и не смогла и осела на пол: — Я!.. О боже… Все, уходите. Я сглупила. Забудьте об этом.       «И опозорилась», — решила она тут же.       Но он присел на колени рядом с ней, плачущей, дрожащей, аккуратно провел пальцем по щеке, стирая слезинку и тихо-тихо, чтобы не спугнуть, спросил финальное:       — Влюбилась?       Она подняла на него испуганный, растерянный взгляд и выдавила из себя едва заметный кивок.       Ланда протянул к ней руки, взял за плечи и прижал к себе. Она заплакала еще сильнее и стала нервно грызть ногти. Он отвел ее пальцы.       — Так бывает, милая.       — Это ужасно.       — Все возможно, и даже такое. Это проходит.       — Не проходит.       — Вот увидишь.       — Не проходит уже… столько времени, — Шошанна снова всхлипнула и уткнулась ему в грудь. — Ты виноват, — тихо сказала она. — Ты виноват в этом.       Ланда почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он знал — она права, как, впрочем, и всегда.       — Не нужно было обнимать меня, успокаивать, сидеть со мной, читать мне книги, приходить ко мне на работу…       Она бы продолжила, были бы только силы. Но сейчас она обмякла в его руках.       — Хочешь, я уеду? — спросил он и погладил ее волосы.       — Нет.       — Тебе легче будет.       — Не будет.       — Поверь мне.       — Тебе-то? Что ты вообще знаешь о… — она запнулась. — О том, как люди влюбляются?       Ланда улыбнулся и хмыкнул:       — Правда не знаю?       Она дышала неровно, срывалась на всхлипы, но в конце концов начала понемногу успокаиваться.       — Ладно, пускай меня.       Им стало холодно, когда он расцепил руки. Его рубашка мокрая от ее слез, и это влажное пятнышко чувствовалось кусочком льда на груди. Он встал и подал ей руку.       Только не делай этого, пожалуйста. Не совершай эту ошибку, Шошанна.       — Шошанна, — позвал ее Ланда, когда она была уже в дверях. Она заметила: первый раз ее имя из его уст прозвучало… иначе. Так, будто теперь у них была одна тайна и одна боль на двоих. — Иди ко мне.       И сердце снова перевернулось. Артерии разорвались, кровь хаотично хлынула по внутренностям. Она не обернулась. Зажмурилась, чтобы не плакать.       Не думай об этом, не думай об этом, не думай.       И он совершил свою самую главную в жизни ошибку — подошел сам. Положил ей руки на плечи и осторожно поцеловал в висок.       Ну сколько еще ты будешь меня мучить?       — Не надо, — прошептала она.       — Ты хотела, — он зарылся лицом ей в волосы.       — Я хотела забыть это.       — Вряд ли получится.       — Ты сам сказал.       — Ты сказала, что не веришь мне.       — Я тебя ненавижу. Ты не знаешь, какого это…       — Не знаю.       — Ты расстрелял их, а я тебя…       Он перебил ее:       — Молчи. С выводами не торопись.       Он повернул ее к себе — и на всю жизнь запомнил зеленые заплаканные глаза, умоляющие о том, чтобы их любили, раскрасневшиеся щеки и нервно дрожащие губы. Запомнил — и поцеловал.       Три секунды ушло на то, чтобы она поняла, что он сделал.       — Ты же убиваешь меня так, не понимаешь? — промычала она в поцелуй.       Он не ответил, подхватил ее за бедра и двинулся к лестнице.       — Почему не?..       — Мы же взрослые люди, мадемуазель. Мы знаем, где находится кровать.       В его комнате всегда было сумрачно, но он любил ее по одной причине — по ночам была видная луна. Нет, по двум — за углом была ее комната. Три шага — и вот она, открытая, манящая, хрустальная. Протяни к ней руку, и она примет: сейчас — примет. Не будет бояться, только разнервничается, как сейчас, и будет мышкой дрожать в руках.       Он раздевает медленно: пуговица за пуговицей, и не разрывает поцелуй. Она думает: «Чтобы я не отвлекалась». Нет, милая. Чтобы ты не забывала, кто мы друг другу. Она хочет стянуть с себя брюки первее, но он снова убирает ее руки, укладывает на кровать и медленно тянет за молнию. Она дотягивается до его ремня. Он хмыкает:       — Куда-то торопишься?       И она послушно сдается. Но через минуту опять теряет себя, касается пуговиц его рубашки — и снова получает отпор. «Любит, чтобы все по правилам?» — думает серьезно и целует в подбородок.       И только стоит ему раздеть ее донага, как она мстительно не дает ему рассмотреть себя, резко переворачивается и садится ему на бедра. Наглая, живучая, нахальная, пугливая — вот она какая, эта Шошанна Дрейфус. Целуется ужасно — будто кусается. Всего ей мало, не умеет растягивать удовольствие, резкая как на-те. Осторожно касается руками члена (Ну чего ты так боишься?), приподнимается и насаживается. Он не успевает даже среагировать, потому что вдруг она вскрикивает от боли и сжимает пальцами его плечи. До него только сейчас доходит, что это было. Он переворачивает ее на спину, растерянно поднимает за подбородок, видит ее испуг и шепчет:       — Глупая, что ж ты не сказала-то?       Старается успокоить ее, сцеловывает слезинки, обнимает, шепчет что-то нежное, а она плачет — на этот раз не от нервов, а от самой настоящей, физической, боли.       — Давай-ка вот так, — он подкладывает ей подушку под поясницу. Простынь испачкана в крови. Она кусает кулак. Он выходит, хотя она просит:       — Не надо, я хочу.       Опускается ниже, целует ее живот мягко, без яростной страсти, берет за руку.       — Я хочу, чтобы ты был со мной, — тихо говорит она и царапает его за пальцы. Ей страшно. Он снова поднимается к ней и осторожно целует. Внизу все пульсирует от боли. И это должно нравиться? Он понимает и отвечает на ее немой вопрос:       — Сейчас пройдет. Ты порвала себя, девочка.       — Продолжай, — требует она.       — Ну-ну, не все так сразу. Потерпи. Иначе будет больно.       — А может, я хочу, чтобы было больно?       Наказывает себя, глупая. Думает, легче станет. Думает, это поможет снова начать его ненавидеть — как правильно, как стоило бы. А он все равно, джентельмен ты чертов, гладит по волосам, целует слезинки и успокаивает. И это приносит боль сильнее физической.       Она придвигается к нему бедрами, когда снова начинает чувствовать намек на желание. Его пальцы аккуратные, ласкают и принимают ее тело с осторожностью, свойственной, пожалуй, только ему. У него никогда не было такого. Только взрослые девушки, опытные женщины, которым не нужно было что-то объяснять, успокаивать их, учить. Но здесь он чувствует: он будет учить, и это станет его самым большим в жизни удовольствием.       Ее хочется так сильно, что зубы сводит, но он держит себя в руках. Вот она, лежащая под ним — наконец-то. И притронуться к ней нельзя — испугается и сбежит, хоть и храбрится. Стойкий оловянный солдатик. Ему тоже больно, только от напряжения. Она не знает, как помочь. Обычно девушки делают это руками или ртом, и она тоже думала, что сможет так, но теперь — страшно и как-то вульгарно. Кем он будет считать ее после этого?       Будет считать ее святой.       Когда она подает знак, он входит в нее только одним пальцем — и этого хватает, чтобы она шикнула от боли.       — Какая же ты узкая.       Его единственное желание сейчас — чувствовать это не пальцами. Не только ее тело, его пульсации, но еще ее тихие выдохи, осторожные движения бедрами, спешные, смущенные поцелуи.       Ей все еще невдомек, что с этим всем делать. Она видит, как он держится, как терпит — терпит до последнего.       — Ты… — хочет предложить она.       Только научи, я все сделаю.       Но он отодвигает ее взмокшие волосы от лица и говорит:       — Не думай об этом.       Проходит еще несколько долгих минут, пока его палец начинает наконец-то чувствоваться внутри нее правильно. Она нетерпеливо двигает бедрами — ну давай уже по-настоящему. Я готова, правда. Мне не страшно.       В урок ей — его второй палец и небольшая растяжка. Немного легче, но все еще больно. Он движет осторожно, сосредотачивается на клиторе, ласкает ее — ей нужно чувствовать себя, а не его. И она чувствует. Медленно, слабо, но чувствует. Тянется за очередным поцелуем, на этот раз благодарным, жаждущим.       — Скажи мне, — просит она вдруг. — Скажи мне что-нибудь.       Он долго не думает, улыбается и шепчет ей на ухо:       — Теперь ты моя девочка.       И она на удивление ему насаживается сильнее. Так вот, что тебе нужно было.       Она бы лежала так вечность, лишь бы он не бросал ее, лишь бы был внутри — навсегда, на жизнь, насмерть. Но:       — На сегодня хватит, — говорит он, осторожно выходит и целует ее в лоб. — Ты умница.       — Нет, я же готова, — хнычет она и приподнимается на локтях, но он беспрекословен.       — Полежи немного, отдохни.       Он несет ее в ванну сам, и она ничего не понимает до тех пор, пока он не садит ее в теплую воду.       — Я все сам. Не бойся.       Он смывает кровь осторожно, бережливо. Не смотрит на нее, сосредотачивается только на этом бледном беле и его крови — не от пуль, спасибо всему миру, что не от пуль.       Целует ее колени и думает: сколько минут ему потребовалось, чтобы влюбиться в эту девчонку? Не больше трех, точно.