Он все еще отчаянно ее любит

      Он сделал невозможное. Не погиб во время первой бомбежки. Не дал себе умереть от лучевой болезни. Не сдох после, когда весь оставшийся мир сошел с ума. Купер Говард перестал стареть двести лет назад, изменился до неузнаваемости и озлобился ровно настолько, чтобы выжить в новой реальности, ставшей постапокалиптическим бредом. Выжить назло всем, кто заслуживал возмездия. Но только не назло ей.              Нет. Барб, несмотря на все ее злодеяния, если их можно так назвать, он любил. Любил отчаянно и крепко, как любят только самых близких.       Она же знала его всего. Была влюблена в его хитринку, обаятельность и верность. Ценила то, что он делает ради их маленькой семьи, и то, на что он будет готов пойти, если она попросит. Она нежно берегла его сердце, которое тот отдал ей в день их свадьбы.              Как же это было давно.              Двести лет. Двести с чертовым хвостиком лет Купер Говард скитается по пустошам, поддерживая в себе жизнь и надеясь, что однажды он хотя бы узнает, что стало с его семьей. Надеяться на целую встречу было слишком смело. Несмотря на это, иногда Купер воображал себе, насколько велика была его тоска по родным. Он не был поэтом, но оставался уверен, что самый глубокий ядерный кратер пустоши не вместил бы ее всю.              А чаша этой тоски все множилась и плодилась, занимая все его сознание. Да, прошло действительно слишком много лет. Настолько много, что Купер научился жить, волоча за собой груз невыполненного обещания сберечь семью. Он просто перестал обращать внимание на все, что его окружало.              Сначала он безразлично следил за тем, как меняется его тело. Потеря носа была немного обидной, но Купер справедливо рассудил, что уж лучше он, чем уши. Иначе он бы больше не смог носить шляпы.              Потом он впервые попробовал на вкус человека. Событие это было премерзким: Куперу пришлось притупить свой голод каким-то беднягой, еще не успевшим остыть после перестрелки. Паренька было жалко, но сущность Гуля требовала крови. Даже несмотря на то, что после Купер выблевал все, что съел, и даже немного больше.              А затем он оказался изолированным от хрупкого постапокалиптического общества. Выжившие с тех пор смотрели с опаской на его обожженное радиацией лицо, не пускали его в скромные отстроенные лагеря, боясь быть съеденными, отказывались торговаться. Именно они забили последний гвоздь в крышку гроба человечности Купера Говарда.              Наверно, тогда что-то и начало в нем ломаться. С того момента он решил быть тем, кем его считают, – кровожадным и неубиваемым Гулем, который может вас съесть, пристрелить, продать или просто сильно покалечить. Никого не интересовало, что он не стрелял без необходимости, не предпочитал человечину мясу, любил собак или грязно пошутить. Всем было насрать на то, каким он был на самом деле.              Кроме Люси. Она спрашивала, недоумевая, и буквально выпытывала у него: неужели то, как он живет, действительно ему нравится.       О, она не стеснялась обругать его, взывая к совести двухсотлетнего бродяги как строгая учительница, недовольная хулиганом. Куперу было смешно. И приятно. Было необычно ощущать, что кому-то не плевать на тебя и твое поведение. И пусть Люси была недовольна, пусть ее пугала жестокость Купера и не смешили его шутки, Гуль был ей очень благодарен, ведь она напомнила ему, каким он был человеком.              Когда-то он был джентльменом. Это было приятно. Сейчас же Купер напоминал самому себе того злодея из фильма, где он снимался. Того уродливого, сильного, но совсем не благородного персонажа, которому пришлось всадить пулю в лоб ради сюжета. И хоть Купер был уверен, что такие засранцы, как он, действительно заслуживают парочку пуль, ради этой девушки ему захотелось снова стать тем, кого могут назвать джентльменом. Он просто уже и забыл, что бывают такие искренние, добрые и по-хорошему безрассудные девушки, верящие в мир во всем мире. Чем-то она напоминала ему Барб. Лучше бы он ее не искал.              Странное убежище. Опять. Холодное, без людей и криокамер. Только ряды шелестящих железных коробок и провода повсюду. Монитор. Большая красная кнопка. Анимация загрузки и… перед ним лицо его жены.       Черно-серая мультяшка.       Отравленное радиацией сердце Купера дрогнуло, когда он услышал родной голос Барб, немного искаженный старыми динамиками. Из ее глаз брызнули пиксельные слезинки, когда она разглядела в искалеченном лице напротив черты своего мужа.              — Куп, — она прикоснулась к экрану изнутри, смахивая влагу с нарисованных ресниц.              — Милая, — он протянул руку к монитору, прижимая к рисунку жены обезображенную ладонь. Его слезы застыли, застилая глаза.              Он не мог поверить, что наконец нашел ее. Точнее, он не мог поверить, что это все, что ему удастся найти. Что ее больше нет. Что от нее осталось только цифровое сознание, перенесенное на дурацкую флешку и вставленное в сраный компьютер. Что двести лет он искал робота, которым стала его любимая. Отважная, смелая, но безрассудная, когда дело касалось всего, что она любила.              Они провели всю ночь за разговорами. Он рассказывал, где он был и как по ней скучал. Она шелестела из динамиков о том, как надеялась увидеть его вживую еще хоть раз. Она сказала, что ему идет лысина и что ее все время преследовали воспоминания его нежно смотрящих глаз. Он, сдерживая слезы, говорил, как не мог забыть ее ласковый голос.              И самым болезненным было то прикосновение к монитору. Там, где его жена прикладывала руку, он чувствовал лишь холод дисплея. Как бы ни было глупо прижиматься к компьютеру, пытаясь обнять того, кто был внутри, Купер делал это. Целовал корпус там, где были бы волосы Барб, прикладывал лоб туда, где были нарисованы ее губы.       В этот момент он желал любой ценой стать такой же мультяшкой: проникнуть внутрь, избавиться от боли, почувствовать, что его жена рядом.       Он бы убил за такую возможность. Но у него было еще одно дело. Он должен найти дочь. А к Барб он еще вернется, ведь она для него единственная. И он все еще отчаянно ее любит.