Шиномонтаж на окраине

Это было вторжение. Слово из учебника по истории, который валялся в куче в углу комнаты с начала одиннадцатого класса, лучше всего описывало происходящее. Чужое инородное тело в синем трешере мозолило глаза и выбивало почву из-под ног. Кадр. Гена шутит с Кисой и дает затянуться сигаретой. Еще один, — Гена шутит уже с этим, с такой же улыбкой, и даже дружески пихает в бок. Киса может думать только о том, как избавиться от этого. Даже не хочется олицетворять, до того бесит и мозолит глаза. Это надо прогнать вместе с сжигающим чувством в грудине, прогнать омерзительный синий цвет чужой шмотки, ярко выделяющейся в стенах шиномонтажки и продолжать жить дальше. Да, как-то не идеально, но кого это, в сущности, ебет? Обычно обитатели мест, подобных шиномонтажке  не были особо привередливы ни к качеству жизни, ни к ее продолжительности, лишь бы рядом не было ментов, их отпрысков и иже с ними. С Хенкиным не могло быть ничего личного, но ничего другого в голову не приходило. Иногда Киса представлял, как брал молоток и разбивал ему голову. Просто так, потому что абсолютно невыносимо, когда у тебя что-то отбирают во вторник. *** Кисе не нравилось дома. Его комната была больше похожа на гостевую, куда приходили настолько редко, что не было смысла даже менять постельное белье. Вот заваленный "рабочий" стол, но даже регулярно протираемая мамой пыль не помогала сделать вид, что кто-то вообще подходит к нему. Вот разложенный диван. Киса не заправлял его, и примерно раз в месяц мама пыталась навести порядок: застилала его лоскутным покрывалом, чтобы потом оно опять оказывалось смятым в углу; и взбивала подушки, синтепон в которых уже настолько сбился, что они совершенно не держали форму.  В ее комнате было не лучше: по углам валялись раскрытые коробки, так и не разобранные после переезда, а пошлое цветочное белье контрастировало с темным интерьером. На столе в кухне желтели пятна. За четыре года запах тети Шуры все еще напоминал Кисе о себе. Можно было никуда не ездить, вот же она, опять читает свои романы на обшарпанной стуле. Нет, это безусловно было лучше, чем многочисленные притоны, Лариса просто очень уставала. Просто была очень занята, чтобы сделать бабкину квартиру «домом». Это было просто похоже на игру в нормальную семью, которая почему-то затянулось настолько, что даже бесконечные «А давай…» не могли спасти ее. «Мам, а давай мы будем делать вид, что тебе будет не легче без меня». Кто-то зачем-то придумал, что семью надо обязательно любить. У Вани хватило смелости признать, что к своей матери он чувствует только две вещи: жалость и обязанность, но Лариса продолжала называть «материнской любовью» то, что ей совсем не являлось. С этим было совсем нетрудно жить. Киса как-то давно привык, что что-то светлое, о чем пишут в интернете — не про него. Про него, это когда «Верни долг», «Мудак» и «Хуй» — написанное на гаражах. Похуй. Если задумываться, а таким Ваня обычно не страдал, то можно и утопиться с горя, а зачем? Всегда есть вариант повеселее. Дом — это то место, где пахнет борщами и чем-то семейным. Лариса не любила борщ, Ваня даже не помнил этот "семейный" запах совместного ужина и разговора за чашкой чая. Наплевать. Случайные игроки в дочки-матери давно потеряли свою привлекательность и необходимость, ведь есть куда более важные задачи. У мамы — поиск мужа, чтобы в старости коротать с ним вечера и ненавидеть не только себя, но и кого-то ближнего. У дочки — целый мир за дверью, где его всегда ждали, только с антидепрессантами, конечно, но «дочка» была не сильно избирательной в людях. Лариса никогда не задавала Ване вопросов, просто смотрела каким-то неприятным липким взглядом, от которого приходилось чувствовать себя виноватым. Кисе не нравилось. Ему вообще много что не нравилось от слова «абсолютно». Ему все время чего-то недоставало: дешевое шампанское заканчивалось раньше, чем начинало тянуть в туалет, сигарет в пачке не хватало на неделю. Глобальных смыслов не было тоже, но это была меньшая из проблем. Вообще, легко находить смысл, когда знаешь, что заплативший вперед клиент вставит в жопу гаечный ключ, если вовремя не получит товар. Особенно это подстегивало, зная, что этот самый ключ окажется в жопе ближнего, Гены, то бишь, и не то, чтобы Киса дорожил дружбой, но было как-то не по себе, поэтому ему приходилось быть обязательным. Если бы жизнь измеряли не в годах, то в маленьких городках отсчет шел по перебежкам из подъезда в подъезд. Не то, чтобы Киса был в восторге от наркоты: первое восхищение и священный ужас прошли в пятнадцать, но Кисе нравилось ночевать на кожаном диване в шиномонтажке и деньги ему нравились тоже. Там его ждали, честно платили за работу и честно давали подзатыльник за трояк по ОБЖ. Черт дернул рассказать. Жопа Зуева должна была знатно накачаться, от постоянного нахождения в напряжении. Тут и менты, и уроды-складмэны, и прибившийся парнишка, которого хлебом не корми, дай влезть в пизду без мыла. Они познакомились на первой Кисиной тусовке, и абсолютно случайно спелись где-то между «Большими городами» и «Я одинокий бродяга любви Казанова». Ни разница в возрасте, ни, что характерно, благоразумие, не помешало общению и бизнесу. Гена испытывал к Кисе почти братскую привязанность, поэтому поставил его на самую низкую должность и самый низкий прайс. Последовательность никогда не была его сильной стороной, но это компенсировалось уроками ораторского искусства. "Тут ведь как, главное — уверенность в том, че пиздишь и рыбка клюнет, — с обязательной сноской. — Главное — осторожно, Кисуля, чтоб пиздюлей не прилетело, усек?". Ваня усекал, и все равно нет-нет, да прыгал через кусты, завидев ментов. Как говориться, не мы такие, но жизнь — такая сука. Гена над ним посмеивался и иногда откровенно ржал. Особенно ржал, когда Киса перед ним рисовался, рассказывая про покупателей, девочку в туалете и «Долбоеба шарообразного», который так упоролся кисиными антидепрессантами, что пришлось затолкать его в кладовку, чтобы не портил всем настроение. Настоящую наркоту Ване давали редко, так, просто побанчить в школьном туалете, пересечься в подъезде с каким-нибудь укурышем, как-бы невзначай предложить залетным «повеселиться». Киса не торговал всерьез, точнее, не настолько всерьез, насколько ему хотелось и это не просто не нравилось. Это выбешивало. Неверное, поэтому Киса так часто попадался: стремится доказать, что ему уже все можно. Можно пиздеть в участке, можно банчить не только в школьных туалетах и можно не появляться дома. Гена очень по-братски над ним издевался, но все равно предлагал косяк и работу. Разрешал ночевать в шиномонтажке. Водить, вот, учил, правда обучение закончилось на паническом «Нахер, ты же мне красавицу раздолбаешь... Блять, тормози!». С тормозами у Вани всегда были некоторые проблемы. За Генкиным редким участием, заказанной на работу пиццей, лишней таблеткой, и «большим» заказом, обычно скрывалась убитая машина, которую нужно было отмыть. «Любишь банчить стаффом, люби и с ведром корячиться», — шутливо повторял Гендос, но Ваня юмор не ценил и из раза в раз покушался на убийство с мокрой тряпкой в руках. Он не ценил заботу, он ценил только лишний пакетик, но всех это устраивало. К сожалению, наркобизнес в России не приветствовался — нужно было как-то поддерживать легенду о том, что на жизнь они зарабатывают исключительно ручным трудом. Механик из Гендоса был не самый хороший, но менеджер по продажам — просто отменный, и если бы не этот дар, то ему пришлось бы растить коноплю на участке у бати, выдавая ее за редкий сорт цветов. В общем, клиентура делилась на профильных и верующих. Профильные приходили в «Колесо» за колесами. Недовольных не было, курьерская служба работала неплохо, доход капал, оставалось только жить, радоваться и ловить кайф от безнаказанного нарушения УК РФ. Верующие же надеялись на Генкино незаконченное среднее профессиональное. Их в шиномонтажке держали за придворных шутов, но добросовестно, в рамках своей совести, конечно, чинили поломки. Пропитые мужички никак не могли додуматься до того, что если машина третий раз ломается в одном и том же месте, то проблема не в ней, а в недобросовестном работнике. Ничего личного, только бизнес. К сожалению, бизнес не терпел плохо пропылесосенные коврики. Киса постоянно получал за это по шее. Гена за этим следил. К счастью, в не самых подвластных действующему законодательству машинах можно было найти что-то похуже крошек, о чем все прекрасно знали и поэтому не сильно придирались. К Ване у профильных клиентов, которых больше интересовало содержимое бардачка, или более укромных мест, после посещения шиномонтажки, чем чистота убитых размытыми дорогами колес, было какое-то около-отеческое отношения, ему сходила с рук вся лень и неумелые нычки. Сначала Ваня велся на натянутую доброту и с улыбочкой принимал чаевые. Потом стал работать внимательнее, лишь бы добрые дяди лишний раз не обращали на него внимание. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, Киса семнадцатилетний был очень рад, что четырнадцатилетка с фейковым септумом был достаточно удачливым, чтобы не вляпаться в историю. Фальшь в участливом тоне дядь была легко различима, но не для подростка, которых хочет верить в добро и свою нужность. На все это можно было смотреть по-разному. В основном встречались полярные точки зрения, но Киса смотрел из-под челки. Говорил, что ему нормально. Пидором его, все равно, называть не рисковали, даже после прокола уха. В шиномонтажке висели его плакаты, стояли его гитара и вторая куртка. В шиномонтажке была отдельная нычка под его стафф и деньги. В шиномонтажке всегда была какая-то еда, или предложение переночевать у Гены в квартире. Это значило, что что они поедут к на его старой машине, слушая какие-то диски. Это значило, что Гена шутливо спросит, мол, как дела в школе и позвонит его маме, типа, Ларис Пална все под контролем, сын будет накормлен, напоен и отправлен в школу ни свет ни заря. Во время этого действа Кисе мерещился вздох облегчения из трубки. Он знал, что маме стыдно приводить мужчин в его присутствии, а Гене она доверяла. Звала на ужины, дарила подарки. Новый год. Двадцать третье, сука, февряля. День рождения. Киса не забывал уколоть: — А че будет, когда она узнает, что ты барыга, а, Гендос? — Да я-то отбрехаюсь, но вот что с тобой будет, Кисуля-я... — он видел то, как Киса мрачнеет, и исправлялся, — Шучу. Не боись, один раз уже отпизделись. Ладно. Ваня помнил, как унижался перед ментом, поймавшим его с поличным, жопой к верху. Лариса плакала, Гендос ездил с кем-то договариваться. Мент, приходил домой и заводил разговоры: что, мол, мы будем делать, и как дальше быть. Отпустить-то он отпустил, но вот за исправление взялся со всем усердием и недюжинным рвением. Сука. Ощущения противные — вспоминать не хотелось. Пришлось на два месяца переехать домой и смотреть, как у Ларисы лились слезы каждый раз, когда она смотрела на сына. Наблюдать вторую пару обуви в прихожей. Написывать Гене и не получать ответ. Орать на одноклассников. Бить морды кому-то. Разносить товар, потому что уже получил деньги, шхерясь в три раза активнее и дергаясь от каждого шороха. "Да отъебитесь от меня уже!" — хотелось заорать ему, но он же не пизда какая-то, чтобы на ровном месте устроить истерику. Он держался. Хорошо, что все устаканилось. Менту надоело играть в моралиста, он плюнул под ноги, на и так не очень чистый паркет, и съебался на правую сторону. Бизнес, в общем и в целом, не потерпел никаких особых потрясений. "Всегда на четыре лапы, да, Кисуля?" — устало выдохнул Гена, потрепав его по голове. Он тогда пришел, чтобы сказать, что все порешал. Лариса опять рыдала, размазывая по кислотной куртке сопли благодарности. Ваня еще полгода работал бесплатно. — Ты мать-то не расстраивай, — устало говорил ему Гена. — Да ты успокоишь, хули, — беспечно пожимал плечами Киса и шел открывать дверь подъезда, которая держалась на соплях и в ключах не нуждалась. Гендос жил на пятом этаже. Говорил, что это специально: удобно лезть от ментов на крышу, но Киса откуда-то помнил, что это квартира его матери. "Они с батей так и жили. Он на даче, мечтает о своих цесарках, а она прет мешки жратвы на пятый этаж. Ну, перла, то есть. На этой же лестнице сердце не выдержало", — рассказал Зуев, как-то нехорошо шмыгая носом. Иногда Гена разрешал Кисе поспать на своей кровати, но на раскладушке с чисто практической стороны было лучше: ее ставили на кухне и, по пробуждении, можно было успеть съесть то, что осталось с ужина, а потом быстро прыгнуть обратно в постель и прикинуться спящим, чтобы Зуев в тапках спускался в круглосуточный магазин, тяжело вздыхая. Давил на жалость, или совесть. Ни того ни другого Киса не испытывал, но посуду после завтрака все же мыл. Редко, но мыл. Их названное братство скреплялось таким мытьем посуды: редко, но очень метко, после особо видных косяков. Хорошо было приезжать к нему в выходные. По будням Гена игрался в ответственного взрослого и расталкивал Кислова в школу. Это напоминало отходосы после таблеток. Сначала лови кайф, а потом отсиживай жопу на стульях, которые ломаются, если случайно задеть ногой. После Мел звал его гулять, но Ваня отказывался с вероятностью один к одному: через раз Егор обязательно тащил с собой Анжелку, а ее вымученная манера разговора отбивала желание жить. Егор часто заходил к ним. «Колесо» придумал он, раньше шиномонтажка называлась более остроумно. «Шиномонтаж». «Прикольно. Типа, приходишь в колесо починить колесо, а получаешь колесо», — посмеялся Егор. Прижилось. Он был безнадежным романтиком, который видел смысл даже в луже собственной блевотины после водки на тусе и потом обязательно рассказывал об этом смысле Кисе, которому от таких разговоров хотелось поддержать друга и тоже наблевать. Так сказать, разделить с ним этот момент единения с внутренним. Киса не помнил, почему они друзья. Киса не считал это важным. Важными для него были несколько часов до необходимого возвращения домой, или до очередных блядок, проведенных в шиномонтажке на окраине. Она стала для него роднее, чем огненный свитер, чем курилка в кармане, чем все на свете и в темноте. В шиномонтажке можно спрятаться от ментов. В шиномонтажке нет правил и законов. В шиномонтажке воняет бензином и куревом. "Личная собственность", — почти недостижимый статус, но это — только его. Киса этим почти гордится. Его внутренний компас поломался давно. Может быть, он никогда не был целым, может у каждого есть единственное место, на которое тревожно указывает красная стрелка. Ване было на это похуй. Он не отличался красноречием, а рефлексировать было тупо лень. Шиномонтажка это константа. Была, есть и будет. Гендос будет. Наркота, девочки и деньги будут. А потом у него это отняли. *** — Это че, блять? Киса застыл в дверях, не обращая внимание на колючий ветер, рвущийся в помещение. Редкий день в школе оценивался средней паршивостью, в рюкзаке уже звенели две бутылки Гаража, так, просто промочить горло, но вместо Генки на него уставилось чужое ебло. «Ничего не предвещало», — стоило написать ему, ознаменовав начало апокалипсиса, который решил начаться с Коктебеля, а не какого-нибудь Парижа или Москвы. А всадником был он — Борис Хенкин в толстовке, которую он носил, кажется, всю жизнь, и, какого-то хуя, фартуке. В его фартуке, с его ведром и в его шиномонтаже. Киса бы никогда не поверил, что встретит там одноклассника, сын мента, который особо рьяно выступал против наркотиков и читал у них в школе лекцию про снюс. Тогда было смешно: доступ к чему-то гораздо более интересному, конечно же, благодаря Кисе, был даже легче, и мент в фуражке не вызывал совсем никого уважения. Теперь смешно, мягко говоря, не было. Нет, было просто пиздец. Киса не ревновал работу, он был только рад, когда Егор помогал ему, но Хенкин? Серьезно? Из всех людей на земле, Гена решил пустить к ним потомственного мента? Он еще и стучал в начальной школе. Потом, правда, как-то очистил репутацию и регулярно появлялся на одних тусовках с Кисловым, что Ване тоже не особо нравилось. Если бы он только знал, то ни за что бы не поперся в ларек, не перетер с отдыхающими по пути, а вместо этого быстрее ветра бежал в шиномонтажку и готовил ссаные тряпки, чтобы отгонять ими Хенкина. Киса никогда не думал, что оккупация — значение этого слова отдаленно маячило где-то в голове после бесконечных праздников на тему ВОВ — происходит за жалкий час. Все же в чем-то мама была права: «Твои гулянки сыграют с тобой злую шутку». Возможно, если бы в «Колесо» они пришли хотя бы одновременно, у Кисы были бы шансы предотвратить, но теперь нужно было, а он это особенно не любил, — разбираться, желательно так, чтобы после всего Хенкин даже дышать в его сторону боялся, не то, чтобы нагло заявиться на очевидно чужую территорию и еще и вести себя так, словно ничего не произошло. — Привет, Вань. Гена у себя. Посте таких интонаций и такого тона абсолютно справедливо возникало два желания: сначала в нецензурном варианте выяснить, какого хуя это тут забыло, а потом пинками выгнать на улицу, желательно оставив синяки на ребрах, чтобы было неповадно даже думать про шиномонтажку. Борис. Сука. Хенкин. Везде успел: и родится в ментовской семье, и ухлестывать за русицей, и решить, что он может заявиться к нему со своей продажной рожей. То, что Егор тусил с ним по выходным простить было можно, но посягательство на личное пространство — уже серьезно. В голове у Кисы не было ни единой причины, чтобы взять Хенкина на работу. Его бы воля — точнее, если бы Гена реально согласовывал с ним расширение штата — он бы привел кого угодно, хоть Локона, хоть Жирного. Ни тот ни другой работать бы не пошли, но они с удовольствием юзали антидепрессанты, а значит считались достаточно безопасными. Наркотики зло, все дела, но на них у Кисы в основном и держались отношения, а трезвенники, напротив, доверия совсем не вызывали. Еще больше не вызывал доверия полицейский участок, в который Хенкин пойдет после «работы» и об этом было просто необходимо уведомить Гену. Не осознает всей хуйни происходящего — так хоть будет знать. — Гендос, — Киса от души хлопнул железной дверью кабинета, — А ты знаешь, кого-ты к нам привел? Что это выкидыш здесь, блять, забыл? — на еще не потухших эмоциях он чуть не въехал ему по лицу, но сдержался. Гендос еще не отдал ему товар, так что по-крупному ссориться с ним было пока нельзя. Ну и, если уж совсем честно, в рукопашке против Зуева у Кисы не было вообще никаких шансов. — Знаю, — отбил Гена, ни на секунду не оторвавшись от заворачивания косяка, — Знаю, не кипишуй, — от такого непрошибаемого безразличия Киса аж застыл рядом с диваном. — Серьезно? А про то, что у него папаша мент ты тоже знаешь? Таким как он… — не потеряв надежд и напора, Киса продолжил спич, но был решительно заткнут протянутым косяком. — Вот мы и подобрались к самому главному, Кисуля. Ты садись, садись, — он понизил голос, Ваня машинально уселся и так же машинально взял предложенный косяк. Диван в кабинете был, конечно, отвратительный. Колени где-то на уровне ушей, но, надо отдать должное, спалось на нем не прям уж, чтобы плохо. — Таким как он и надо быть здесь, чтобы он своему бате доносил, мол, все у нас хорошо. Крутим гайки и драим стекла. А про бизнес ему знать не обязательно, правда? — Гена продолжал популярно объяснять свой план, — Хочешь спрятать, положи на видное место, а Борис твой простой как два пальца обоссать. Нормально все. Под контролем. Бить ебла, особенно после «твой», все еще хотелось, но в голове медленно зашевелилось знание правильности генкиных слов. Сравнивать было не с чем, но Ваня привык, что Гена всегда прав. Плюс косяк. Если бы он был неправ, то так уверенно его бы не крутил. Внутри боролись принципы и природная нелюбовь к ответственности за серьезные решения, типа убийства или нанесения тяжких телесных. Киса не особо понимал, как надо делать дела, в его мире все крутилось на секундных вспышках, но вот Гена почему-то никогда не проебывался и всегда был спокоен, как удав. Гнев, хоть и медленно, сменился смирением. Он закурил и кивнул с таким выражением, с каким обычно натягивают последние грязные носки: неприятно, но делать нечего. Тем более, Гена сразу завел разговор о партии, рассказал о придурках из клуба и нимфоманке, так что про ментовского отпрыска получилось забыть ровно до момента, когда пришло время возвращаться домой. Ехать к себе Гена не предложил, пиво было выпито, время медленно подбиралось к девяти — время детское, но после всех потрясений хотелось вырубиться и поспать. Киса бы с невероятным наслаждением задел плечом Хенкина, но он предусмотрительно ушел раньше: вежливо, сука, заглянул попрощаться и съебался в туман. Жалко, что не навсегда. Посмотрев на Кисино выражение лица, Гендос опять начал задвигать про план и стратегию, но слушать про это было выше его сил, а силы были нужны на завтра. По расписанию: русский и литература, сочинение ни туда, ни туда Киса не написал; еще и лицезреть затылок Хенкина семь уроков подряд. Егор, узнав последние новости, попытался убедить Кису в том, что Хенкин — Хэнк, блять, — ровный пацан, точно не заслуживающий неприкрытой неприязни, но Ваня знал, что ничем хорошим это не кончится. В голову лезли воспоминания о Риткиной импровизированной лекции о «программировании реальности». Над ней все откровенно ржали: если бы мысли обладали бы такой властью, то Егор бы уже давно отстал от Анжелки. И все равно: до дома Киса шел нарочно медленно, надеясь на отсрочку еще более ненавистного «завтра», придумывая причины, по которым Хенкин может не прийти на работу. «Почему?» — да, действительно, сука, почему? В карму Киса не верил. Он завалился на кровать, кое-как вытащил из-под себя плед и накрылся им с головой. Точно как в детстве: когда мать приводила очередного хахаля, или плакала на кухне. Звукоизоляция на старой квартире была ни к черту. Киса научился избегать проблем дома, и к тому же, они уже давно переехали, но за его пределами всякая хуйня, похоже, все еще преследовала. Не то, чтобы ему было не похуй, но… Киса все еще не забыл ботинки Хенкина-старшего на кухне и его задушевные лекции. Пощечины и перевернутую в поисках сигарет и наркоты комнату он не забыл тоже. С ментенком не могло быть ничего личного и все-таки. Это было слишком личное. *** Шиномонтажка стала совсем невыносимой. Киса и ментеныш приходили туда вместе: сталкиваясь взглядами и плечами в дверях. Сталкиваясь, даже не прикасаясь друг к другу. Киса чувствовал это так же, как чувствовал кирпичную стену: не спрятаться и не убежать, но и назад тоже уже нельзя. Ощущение сродни тому, что преследовало его, когда Константин, сука, Анатолич — в целом, можно и без отчества. Да и без имени тоже, — сидел у них на кухне, водил пальцами по краешку блюдца с цветочками и участливо спрашивал: «Что же мы будем делать, Вань?». Ничего мы не будем делать. Тогда все вернулось на круги своя и Гендос принял его обратно, пусть не с распростертыми объятиями, но все равно очень по-братски взъерошил отросшие волосы. Братьев у Кисы не было, но тогда ему очень захотелось, чтобы нормально, не чтобы встречать маму из гинекологии после школы, а чтобы ему помогали сбегать с уроков и прикрывали с утра, чтобы не приходилось тупо оправдываться. Об этих мыслях он забыл через неделю. Киса вспомнил о том, что они с Геной друг другу никто, когда он сказал, что надо притормозить и ограничил возможности его заработка унизительной мойкой машин. — Гендос, есть че сегодня? — Конечно есть, Кисуля, — Гена выплыл из кабинета с сигаретой. Кисуля, мать его за ногу. Киса отметил необходимость обговорить их поведение во время нахождения ментенка в здании, — Машинку видишь вон ту? Тряпку в зубы и вперед. И он ушел обратно, не обернувшись, чтобы посмотреть на то, как Киса открыл рот, чтобы спросить: а какого, простите, хуя? Что это было вообще? Нет, они все так же вместе тусили, пили пиво, но Гена держался как-то странно, все время посматривая в угол, который облюбовал Хенкин и его Франкенштейн: мотоцикл, который Гендос разрешил чинить в нерабочее время. Ментеныш — «Хэнк. Он нормальный пацан, Кис, не драматизируй» — и Гена слишком быстро спелись, оставив Кису и его объективные опасения и не менее объективную неприязнь глубоко за бортом. Ваню это не волновало, по крайней мере, он старался убедить себя в этом. Он с удовольствием задевал ментеныша плечом, или случайно обливал водой, или скидывал его уродскую толстовку с дивана, или игнорировал (хотя это он делал почти всегда). Делать нехуй, с ментовскими детьми якшаться, казалось бы, Гена должен понимать это как никто, но нет. В определенный момент Киса перестал напоминать о родословной Хенкина. Надоело. Ему дали понять, что этот выкидыш никуда не денется, а вот потерять шиномонтажку окончательно было никак нельзя. Потертый диван был его единственным бастионом, который не должен был пасть. Об этой борьбе пел какой-то репер. На поверку ментеныш оказался каким-то бестелесным. Он не велся ни на одну провокацию, на четвертый раз догадался класть толстовку на табуретку в своем углу, вежливо здоровался и прощался. На литературе стали проскакивать четверки, за сочинения, которые Киса никогда не писал. Хенкин всегда отставал на два шага, пропуская его вперед. Он сам мыл машины и отдавал Кисе его деньги за так и не сделанную работу. От денег Ваня всегда отказывался: комкал эти пятьсот рублей и швырял куда-то. Еще чего: брать деньги у ментеныша. Конечно, своя заначка понемногу таяла, а новых поступлений как-то не предвиделось. Но все равно. Увидев, что скомканные купюры Хенкин аккуратно складывал в ящик и прижимал чем-то сверху, Кисе захотелось блевать. Он был весь из себя чистый, правильный и честный. Он не вписывался в кисину картину мира, он был ярким пятном синего безоблачного неба, какого не бывает ни в Коктебеле, ни в жизни у Вани конкретно. Его отцом был ебаный Константин Анатолич, который выебал его мать и заделал ей ребенка. Кажется их семья — кисино проклятие. И ведь не подождешь, и не скажешь: «Гендос, такое дело, Хенкин мою мать ебал, поэтому сыночка-выкидыша здесь никто не приветствует». Про такое, сука, даже подумать стыдно. Маму он понимал: ей надо было отмазывать сына-долбоеба, она ни в чем не виновата. Никто ни в чем не виноват, но вот, Киса в этом дерьме как-то живет. Не жалуется. Жаловаться некому. Они с мамой никогда не говорили об этом. Ни о том, как тетки из женской консультации заставили ее поверить в то, что мент женится на ней — дети-то его уже взрослые, можно и новую семью заводить под старость лет, — и дотянули до операции. Лариса позвонила и попросила встретить ее из больницы после школы. Они полчаса шли молча: мама сжимала его руку и молчала. Ваня не знал, что ей вообще можно сказать. Что им вообще друг-другу говорить? Сожалеть о том, как мент чуть не стал отцом семейства? Наверное, они по-своему друг друга любили. Точнее, она любила, а он хватал Ваню за воротник и цедил: «Не смей мать расстраивать, выродок». У таких ответственных и принципиальных ментов не было время на чистку зубов и душ: Киса не мог находится с ним рядом, а в комнате, ежедневно подвергавшейся рейдам, постоянно пахло его мерзким одеколоном: спирт пополам с мочой. От его выблядка пахло по-другому. Злая ирония: сын всегда был опрятен, свеж и чист. Они были вообще не похожи между собой, но носили одну фамилию, и глаза были одинаково голубыми. Киса не рассматривал, но знал. Они все одной поганой ментовской крови, которые хотят только одного: колония-малолетка для всех, кто выбивается из нормы. В их мире надо сделать «всех» нормальными, чтобы общество не разлагалось, как будто в их захолустье есть чему разлагаться. Просто менты действуют по-разному: одни угрозами и насилием, а вторые — святостью и «Привет, Вань». «Пока, Вань». — Привет, Вань, — в школьной раздевалке. — Пока, Вань, — в полвосьмого вечера. За пару месяцев Киса к этому привык. Подуспокоился, получал товар, раза в три реже и меньше, чем раньше, но Гендос отказался это объяснять, а Ваня и не настаивал. Пускай. Он научился зарабатывать деньги реальной работой, чтобы напоминать ментенышу, кто тут хозяин. Поначалу это казалось унижением, но Гена выглядел довольным, когда видел его с тряпкой и ведром. «Бабу найди себе, если тебя поломойки возбуждают», — язвил Киса. С Хенкиным он по-прежнему не разговаривал, но после нескольких недель, вместо ушлепского имени, ментенок начал звать его как все, и выглядел при этом до жути счастливым, таким, что хотелось ему по роже прописать, чтобы неповадно было. Он так и спросил: — Ты че, блять, думаешь мы друзья? — Да нет, — залебезил Хенкин, — Я просто… Мы работаем вместе и… — он не успел закончить. Киса прервал его плевком под ноги. Больше ментенок его никак не называл. Надоело, наверное. На литературе все еще стояли четверки, он все еще здоровался, но делал это без особого энтузиазма. Ване он все еще не нравился. Он все еще ненавидел Хенкина, но за два месяца это превратилась в твердую почву под ногами. Он знал, чего ждать, точнее, что можно ничего не ждать. Единственной радостью своего, сука, коллеги, был мотоцикл, а не стукачество, он просто делал свою работу и иногда жалобно посматривал на Кису, будто в ожидании чего-то. Удивительно, что Кислов его до сих пор не отпиздил, но особых поводов как-то не было. По роже ему прописать, конечно же, хотелось, но до реального дела как-то не дошло. Паралич воли, сука.  В шиномонтажке Хенкин проводил почти столько же времени, сколько и Киса. Ментеныш заседал в своем углу с мотоциклом, изредка выползая оттуда, когда Гена звал его выпить пива. Мотивы были непонятны, но он смирился, и, наступив на горло своим принципам, садился с ними за один стол. Иногда они обменивались парой фраз; и в один из таких вечером, отшвырнув чужую толстовку в сторону, Ваня с отвращением подумал о том, что он уже привык. Хенкин — пожалуй, Хэнк — пусть почти насильно, но стал частью его будней, не тупого просиживания в школе, но чего-то дорогого. Не должен был, а, сука, стал. Вот же менты, что один что второй. Влезут в жопу без мыла и скажут, мол, грязно. Наверное, это был плохой знак. Киса всегда бежал на красный и только чудом не остался лежать под колесами какого-нибудь автомобиля, и на знаки ему было наплевать. Он поговорил об этом с Геной, сидя в его однушке, в жопу пьяный. Ваня не хотел ничего рассказывать, но распиздел абсолютно все: и про Константина Анатолича, и про то, как в пятом классе его выблядок настучал про сигареты, и про четверки по русскому и впервые получил что-то вроде понимания. «Он же нормальный пацан, Кис, я же знал. А ты, извини меня, говна кусок». В ответ Киса очень душевно кивнул.  По крайней мере, себе он никогда не пиздел. Мудацкая жизнь сделала его мудаком и до недавнего времени всех все устраивало. О том, чтобы подойти к Хэнку Киса думал всю неделю. И еще одну. И еще пару дней. Сложно подбирать слова, когда ты никогда этого не делал: Ваня всегда избегал сложных разговоров. Он не умел как Мел, уверенно взять, подойти и запиздячить такую повесть, чтобы у тетки, случайно проходившей рядом, прихватило сердце. Стало даже как-то неловко за тот плевок и за толстовку: они, все-таки, коллеги с протяжным «э». Киса несколько часов не мог найти себе места: машин аномально не было, и он, стеснительно шаркая ножкой, ходил из угла в угол. К семи вечера надоело. Еще и ментеныш никак не хотел облегчать задачу, скрючившись в своем углу. Хоть бы раз нос высунул, так, не Кисы ради, а здоровья для. — Хэнк, — Киса зашел издалека, медленно приближаясь к нему, как в фильме про постапокалипсис приближаются к какой-нибудь радиоактивной хуйне. Прозвище далось со скрипом, но в целом прозвучало почти дружелюбно, — Ты это, — ментеныш заинтересованно поднял голову от тетрадки (Ты смотри, и домашку тут начал делать), — Сочинения за меня не надо больше писать, ладно? — Кис, — а вот до такого уже доводить не стоило. В идеале Хенкин должен был его проигнорировать, отомстить как все нормальные люди. Нет, этот же особенный, — Лучше Мелу спасибо скажи. — То есть это не ты? — ошалело спросил Киса. Хенкин с улыбкой помотал головой, — Сука! Он вылетел из шиномонтажки как ошпаренный, и только спустя несколько десятков шагов понял, насколько тупо выглядит. Устроил истерику на ровном месте, оставил в шиномонтаже куртку, и холодный воздух забирался под свитер. Как ни крути, надо было возвращаться. «Но сначала — покурить», — подумал бы Киса, если бы сигареты, которые он поленился доставать, не остались в диване. Новую жижу в под заливать он тоже поленился. Ваня завернул во двор, пряча руки в рукава, и затянулся, морщась от гари и ветра. Они с Хэнком столкнулись в дверях. Он уже уходил, наверное, батя позвонил, а ментеныш, как собачка, побежал по первому же требованию. — Пока, Кис. — Пока, — выдавил из себя Ваня, и, не содержавшись, обернулся, чтобы наткнуться на какую-то около-ободряющую улыбку. — Да иди на-а-ахуй, — протянул он, шарясь по дивану. Сигареты как сквозь землю провалились. Курить совсем не хотелось. *** После такого Киса заболел, как обычно болеют дети: два дня потемпературил и все прошло. Организм явно отторгал ростки честности и, как говорил Мел, «Здоровой коммуникации». В среду в школу выходят только полные идиоты, так что, зацепив еще пять благословенных дней отдыха, преимущественно у Гены в квартире, чтобы, не дай боже, не отправили к теткам, Ваня отдыхал; так что, момент, когда Хенкин пересел к нему за парту как-то прошел мимо. Увидев то, как ментеныш свободно чувствует себя на его месте, спасибо, что хотя бы не занял место у окна, точнее, оперативно отодвинулся, скинув половину своего хлама, завидев новоявленного соседа по парте, Кислов, мягко говоря, ахуел. Но, вопреки всем известным законам улицы и себе, залупаться Ваня не стал и молча плюхнулся рядом. Улыбки Мела он не одобрял, и от его очевидно кислой рожи Егор, видимо, уверовавший в крепкую дружбу, приличия ради, стянул с лица эту крокодилью улыбку во все тридцать два. Он все равно то и дело оборачивался и шутил в три раза активнее. Спасибо за сочинения Киса так ему и не сказал. Хватило уже. По пути в шиномотажку он и Хэнк обменялись парой фраз, правда, это больше было похоже на перебрасывание булыжниками, но Гена, бы оценил и одобрил. «Надо же с чего-то начинать», и плевать, что идти почти плечом к плечу — Киса был на шаг впереди — по одной стороне улицы уже ту мач. Аларм. Караул. От нервяков он даже запнулся о порог и сматерился так душевно, что и Константин Анатолич бы прослезился.  Это напоминало медленное сближение через восемь полос оживленного шоссе. Если ментеныш вдруг забывался и расшвыривался вещами, то толстовки (оказывается, в наличии было не только синее ублюдство из две тысячи пятнадцатого) летели в сторону его угла; иногда он тянул руку и Киса машинально ее пожимал; пару раз он даже подошел поинтересоваться, как дела у байка и слушал увлеченный рассказ об этой железной хуевине. На подколы Гены Киса злился. На редкие (и на удивление по делу) подъебы Хэнка — хмыкал и поджимал губы, чтобы не ржать. Хватит ему побед. Однажды, от приступа доброты, он даже дал Хенкину списать биологию, но на пересдачу с ним вместе не пошел: не хотелось. Он на самом деле был прикольный. Конечно, часто нес какую-то херню, истерично искал жвачки после первого же глотка пива, не любил наркоманские приколы и травку соответственно, но был не самым плохим человеком, точно не таким, каким напридумывал его себе Киса. Явно лучше блондина Локона: Хэнк, в отличии от него, думал, о чем говорил. Ментеныш был не из болтливых, видимо, папка приучил слушаться, но Киса его в этом понимал, сам тоже лишний раз не высовывался, когда Константин Анатолич читал ему нотации. Ему хватило: от пощечин и подзатыльников реально звенело в голове, так что протестные настроения мигом испарились. Говорить про отца Хэнк не любил. Киса пытался осторожно, узнать побольше, и с удивлением понял, что даже если Константин Анатолич и распространялся дома, то его сын или слушал в пол уха, или, что было самым невероятным, не придал никакого значения той истории. Хэнк не смотрел на него как на наркомана, или сына женщины, с которой потрахивался его отец (про что он тоже, конечно, сука, не знал). Ваня не знал, что он там видел, но и знать не хотел. То, что он об этом задумывался уже наталкивало на нехорошие выводы. Принципы трещали по швам. К черту принципы. Когда Ваня пытался разучить рукопожатие, просто так, по приколу, ему не было дела до принципов. И как только Хэнк умудрился выучить эту хуйню? С другой стороны, он и географию учил: — Хэнкалина, а Хэнкалина, — подплыл к нему Киса, — А скажи-ка мне столицу Лихтенштейна, — казалось бы, выдуманная страна. — Вадуц, — невозмутимо ответил Хэнк, копаясь в капоте машины. Это было почти похоже на дружбу и совсем не похоже на правду. Теперь они тусили втроем: Мел Киса и Хэнк. Засиживались допоздна на поле: морозили задницы на холодных сидушках, перекидывались подъездами и делили сигарету на троих. «Как в старые добрые», — говорил Егор, затягиваясь совсем не старым вонючим подиком, подразумевая, наверно, времена, когда он еще ходил на горшок. Киса привык, что у Мела нет вкуса, бывает. Если бы все любили тупых брюнеток и жижу с маракуйей человечество бы умерло. Никто из них никогда не держал маракуйю в руках. Кисе с Хэнком было удивительно по пути, не по жизни, нет, ни в коем случае, но раньше Ваня никогда не задумывался о том, куда его Хенкин-старший уезжает неприлично поздними вечерами. Вопрос буквально пары улиц, и вот она, обитель ментов и их сыновей. Киса не зря избегал этого района. Плечом к плечу, Хенкин провожал его, а потом Боря прощался у дверей того подъезда, где Киса валялся пьяный, зная, что на квартире его уже ждет Константин Анатолич, вместе с лекциями, и уходил. То, что он был в шиномонтажке даже тогда, когда не было абсолютно никакой работы больше не смущало. Киса был рад, что в моменты отсутствия Гендоса ему есть с кем тусить. По мере схождения, сближения, притирки — Ваня никак не мог подобрать нужное слово — Хэнк становился все более борзым. Пару раз Кисе в лицо прилетала мокрая тряпка; ментеныш не стесняясь отвечал на тычки в бок такими же сильными тычками; он забирал у него из пальцев сигареты и выбрасывал их, а потом смотрел с вызовом, мол, ну и что ты сделаешь. «Пиздец тебе, ментеныш», — Кислов толкал его в грудь, понимая, что это была последняя сигарета, но на этом все заканчивалось. Хенкин бесил: он выглядел победителем и совсем нескромно смеялся над «тупой зависимостью» Кисы. То, как Киса плюнул Хенкину под ноги иногда выплывало в памяти по вечерам. «Ты че, думаешь, мы друзья?». — Слушай, — Киса ненавидел такие разговоры. Сука, ну почему все должно быть так сложно? — Мы же типа… друзья? — он выкашлял это слово, смотря куда угодно, только не на тупую рожу Хэнка с этой его, ставшей привычной, усмешкой, — Да? — Да, — неожиданно твердо ответил Боря, — Конечно мы друзья, Кис. Киса без запинки делал их не самое замудренное рукопожатие. Если у него были какие-то дела, а у него часто появлялись дела после школы, особенно когда необходимость охранять «свое» исчезла, привычным было по-свойски отвлечь Хэнка и стребовать с него приветствие. И обязательно предъявить за грязные руки. И обтереть эти руки об свою — или об его, как повезет, — футболку. С приходом Хенкина, клиентуры у Колеса поубавилось (Да, Киса, черт возьми, знал, что ментеныш — хуевый знак для бизнеса); Гендос по какой-то причине сливался, а машин, требовавших ремонта становилось все меньше, уж что-что, но задрипанные жигули Боря чинил так, что счастливые автовладельцы таскали им картошку и коньяк. Да, сука, как в самых отбитых анекдотах. Никогда еще, ездя на своей колымаге, Николай Петрович не слышал благословенную тишину, вместо стука какой-то хуйни, название которой Кислов так и не запомнил, и все такое прочее. Тем лучше: у него появилось время на то, чтобы доставать Хенкина, научить его курить и выбирать нормальное пиво. Пачка сигарет, которые торжественно преподнес Киса Хэнку в подарок и в знак их дружбы, постепенно худела, не потому, что Боря закурил, нет, он был лучше своего отца, и после вечера на той самой детской площадке, которая ассоциировалась у Кисы с гариком и холодом, ментеныш хранил эту пачку потому что особой ответственностью за чужие и свои вещи Киса не отличался. Почти каждый день он невинно улыбался и говорил: «Хэнкалила, а, Хэнкалина, курить есть?». Боря быстро догадался, что Ване просто в кайф курить его сигареты. Сигареты, под и жижа перекочевали в карманы куртки Хэнка. Про наркотики он тоже догадался: просто в какой-то момент Киса неосторожно пошутил, они встретились взглядами и… — Блять, да ты же знаешь все, ментеныш! Сука! — от переизбытка чувств Киса вскочил с дивана. — Ну, было странно не знать главного барыгу школы, Кис, — безразлично пожала плечами Хэнк и присосался к Ваниному пиву. Да, действительно странно. Хэнк так же странно относился ко всей этой теме: Гендос оказался прав, ментеныш не собирался доносить обо всем своему отцу (не только из теплых чувств. Просто Константин Анатолич не мог не знать про Кисины дела, наверняка он отложил личное дело Кислова В.И. в долгий ящик, надеясь, что по достижении восемнадцати лет он сам съебется куда подальше), но, оборачиваясь на Борю в школьном коридоре, Ваня натыкался на хмурый провожающий взгляд. Киса не спрашивал. Хэнк тоже. Этот взгляд откровенно заебывал Кису. Хэнк не провожал его, но, возвращаясь из туалета, Кислов чувствовал необходимость оправдаться: «Поссать ходил. С хера ли я должен отчитываться?». Не должен. Не должен, Боря так ему и говорил, но все равно смотрел: оборачивался, когда уходил домой, смотрел через плечо, разговаривая с клиентом-автовладельцем, ловил моменты, когда Киса был онлайн и скидывал ему домашку. Алгебру там, геометрию — вот что-что, а геометрия у никогда не списывающего Хенкина всегда была на два с плюсом в лучшем случае, — географию. Даже мама никогда не делала с ним домашнее задание, а тут, блядь, ментеныш. Для него так вообще никто никогда не делал, даже Мел, который, впрочем, не скрывал, что ему интереснее розовые сопли, чем кислотные. Ваня вообще не был уверен, что так бывает, но вот, бывает. Бывает, что ты подъезжаешь к дому, который всеми силами объезжал стороной: чтобы поехать в школу к первому уроку вместе с Хэнком, тревожно бросая взгляд наверх, в окна. Киса никогда бы не подумал, что дружба — это про него. Киса бы никогда не подумал, что будет ждать кого-то в раздевалке. Деньги, наркотики, перетереть с кем-то по пути — все это стало таким, сука, неважным, что аж тошно. Да, семья Хенкиных точно была его проклятием. ***