Голос, который не смолк

Президент Сноу сидел в своем кабинете, попивая розовый напиток из хрустального бокала. Напротив него, с идеально выверенной позой почтительного ожидания, замер Плутарх Хевенсби. На стене перед ними огромный экран всё ещё показывал повтор: тёмный зал, силуэты победителей на платформе, и этот голос. Голос, который до сих пор звенел в ушах Сноу, как ядовитая нота. "Под дубом в полночь встретимся с тобой..." — Выключи это, — тихо сказал Сноу. Плутарх коснулся пульта, экран погас. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов на камине. — Люси Грей Бэрд, — произнёс Сноу, не глядя на собеседника. Его голос был спокоен, но от этого спокойствия веяло могильным холодом. — Столько лет прошло, а её песенки всё ещё звучат в моём доме. Ты знал, Плутарх? — Знал, — ответил Хевенсби без колебаний. — Я изучил досье каждого победителя. Элиада Грей, Дистрикт-4, победительница 70-х Игр. Её бабушка была родом из 12-го дистрикта, работала на шахтах, но вышла замуж и переехала в 4-й. По документам, она была знакома с Люси Грей. Более того — они были подругами. Сноу медленно повернул голову, впиваясь в него взглядом. — И ты позволил ей выйти на эту сцену? Позволил спеть эту песню? В прямом эфире? После того как Мелларк объявил о своей беременности? Плутарх выдержал взгляд. Он знал, что играет с огнём, но именно на этом огне и строился его план. — Я позволил ей выйти, потому что это идеальный ход, господин президент. Подумайте сами. Мелларк объявляет о ребёнке — народ в истерике, требует отменить Игры. А потом, во тьме, звучит эта песня. Старая баллада, почти забытая. Кто её вспомнит? Для большинства зрителей это просто красивый голос. Для тех же, кто помнит... — Плутарх сделал паузу, — для них это знак. Что прошлое не умерло. Что голос Люси Грей всё ещё звучит. — Знак, — эхом повторил Сноу. — Знак для мятежников. Ты даёшь им знак, Плутарх. — Я даю им иллюзию, — поправил Хевенсби. — Они увидят в этом надежду. А надежда, как вы сами знаете, делает людей глупыми. Они начнут действовать. А действуя — совершать ошибки. Мы будем наблюдать, ждать и бить наверняка. Сноу поднялся из кресла, подошёл к окну. Внизу, в позолоченных огнях, раскинулся Капитолий. Его Капитолий. — Ты слишком умён, Плутарх, — сказал он, не оборачиваясь. — Это опасно. — Моя преданность вам абсолютна, господин президент, — Плутарх склонил голову. — Я лишь хочу, чтобы эти Игры стали зрелищем, которое навсегда запомнят. Чтобы смерть Китнисс Эвердин была не просто казнью, а театром. А эта девочка из Четвёртого... она добавила красок. Пусть зрители запомнят её голос. А потом увидят, как он умолкает навсегда. Сноу повернулся. В его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. — Ты уверен, что она умрёт? — Абсолютно, — кивнул Плутарх. — Она пловчиха, но арена — это не только вода. Там будут ловушки, мутации, карьеристы. И даже если она выживет... — он позволил себе тонкую улыбку, — победитель может быть только один. Финник Одейр, её возлюбленный. Представляете драму? Он убьёт её, чтобы выжить. Или она убьёт его. Идеальная трагедия. Капитолий обожает трагедии. Сноу задумался. В голове прокручивались варианты, угрозы, возможности. — А если они откажутся убивать друг друга? — Тогда ягоды, — пожал плечами Плутарх. — Как в прошлый раз. Только на этот раз мы не дадим им шанса. У нас есть план. Сноу вернулся к столу, сел. Взял бокал, отпил глоток. — Люси Грей Бэрд, — повторил он, словно пробуя имя на вкус. — Я помню её. Маленькая, дерзкая, пела так, что зал плакал. А потом она исчезла. Знаешь, куда? — Никто не знает, господин президент. Это осталось тайной. — Тайна, которую я предпочёл бы сохранить, — холодно сказал Сноу. — А теперь эта девчонка вытаскивает её песню на свет. Прямо перед Играми, которые мы посвящаем памяти прошлых победителей. Ирония, не находишь? — Жестокая ирония, — согласился Плутарх. — Проследи за ней, — приказал Сноу. — Не только на арене. Всё, что связано с её прошлым, с её семьёй, с этой песней. Если у неё есть связи с мятежниками, я хочу знать. Если эта песня — не просто бабушкино наследство, а сигнал — я хочу знать. — Будет сделано. — И ещё, — Сноу поднял палец. — Финник Одейр. Он её слабость. Используй это. В Играх, в ловушках, в провокациях. Заставь её страдать за него. Заставь его выбирать между ней и жизнью. Я хочу видеть, как ломаются красивые люди, Плутарх. Это всегда хорошо смотрится в эфире. Плутарх кивнул, скрывая удовлетворение. Всё шло по плану. Сноу думал, что контролирует ситуацию, но на самом деле каждый его приказ приближал то, чего Хевенсби добивался на самом деле. — И последнее, — Сноу сделал глоток и поставил бокал на стол. — Эта песня. Пусть она станет её лебединой песней. Чтобы после Игр никто не смел её напевать. Ни в одном дистрикте. Ни в одном доме. Я уничтожу не только её — я уничтожу саму память о ней. Как уничтожил Люси Грей. — Будет исполнено, господин президент. Сноу кивнул на дверь. Плутарх поклонился и вышел. Оставшись один, президент снова подошёл к окну. В отражении стекла он видел своё лицо — старое, усталое, но всё ещё властное. — Люси Грей, — прошептал он. — Ты думала, что победила? Твоя песенка вернулась, чтобы умереть снова. Он усмехнулся и допил напиток. А в коридоре Капитолия Плутарх Хевенсби позволил себе улыбнуться. Сноу не понял главного: песня Люси Грей никогда не умирает. Она просто ждёт своего часа. И этот час настаёт.