Я бы любил тебя, как… как ты хочешь?

Дунк ощутил глубокое, давящее одиночество сразу после того, как двери тихо закрылись за его спиной. Глаза начало печь, но он сдержал себя и поспешно выбрался из лохани. Пока он обтирался полотенцем, его взгляд упал на седельный мешок, одиноко лежащий в углу: старый, штопаный в нескольких местах, он совершенно не вписывался в обстановку комнаты с резной мебелью. Мешок будто напоминал, что там, за стенами, его вновь ждут грязь, холод и вечный поиск ночлега. Застегивая выстиранную слугами Лионеля рубаху, Дунк почувствовал запах чистоты — как же быстро он сменится запахом лошади и пота. Разглаживая ткань ладонью, он невольно задумался: а если бы он остался, заставил бы Лионель сменить эти поношенные вещи на шелка? Болван. Проведя рукой по волосам против роста, Дунк откинул голову и закрыл глаза. Нужно собрать вещи сейчас — лучше сделать это до ужина, чем в спешке утром. Он начал укладывать немногочисленные пожитки в потрёпанную сумку, но, дойдя до ремня, вдруг остановился. Он взглянул на свои руки — они пахли тимьяном, но даже после реки и ванны под ногтями кое-где еще виднелась грязь. Не пройдет и дня на межи, как запах Лионеля исчезнет, а дорожная пыль забьется повсюду. Сжав кулаки, Дунк на миг зажмурился, стараясь ни о чем не думать. Раньше у него это получалось, но не сейчас. Он боялся, что в бесконечных странствиях будет постоянно вспоминать, как Лионель смеется — громко, заразительно, а порой даже пугающе. Как непринужденно он держится в седле, как лениво ест… Лионель был рожден лордом и смотрел на мир, как на свою собственность. Вздохнув, Дунк подошел к окну. Солнце уже коснулось горизонта, норовя скрыться за ним. Во дворе он увидел бегающих друг за другом детей, среди которых блестела знакомая лысина — Эгг. Их смех едва доносился сквозь стекла, и Дунк нахмурился, гадая, сказал ли ему уже Лионель, что завтра они уезжают. Стук в дверь раздался так громко и неожиданно, что Дунк, резко развернувшись, инстинктивно положил руку туда, где должен был висеть меч. — Да что ж такое, — буркнул он под нос, шумно выдыхая, совсем как лошадь, почуявшая опасность. В пару шагов он пересек комнату и открыл дверь, возможно, слишком резким движением. — Пора, сир Дункан, — слуга осторожно отступил на шаг. — Милорд не любит ждать.

***

Открывая массивные двери, Дунк неожиданно испугался, что делает это в последний раз. — Ты вовремя, — формально бросил Лионель. Усталость читалась в его лице, но жесты не утратили грации и величия. Длинный стол в его покоях был уставлен едой — слишком щедро для двоих людей. Дунк невольно вспомнил пиры в жёлто-чёрном шатре, где столы едва не надламывались от обилия блюд. Быть может, когда-то они вновь пересекутся на турнирах — и что будет между ними: неловкость или боль? Лионель указал на стул, и Дунк, благодарно кивнув, сел, сразу пряча руки под стол. — Вина? — не дожидаясь ответа, Лионель наполнил кубок и поставил его перед Дунком. — Это то, что тебе тогда понравилось в шатре. Лионель не смотрел на него дольше, чем требовалось. Затем и вовсе отошёл к другому концу стола, и с каждым шагом расстояние болезненно отзывалось внутри Дунка. Вытащив одну руку из-под стола, Дунк обхватил кубок и тревожно ощутил, что пальцы едва заметно дрожат. Нахмурившись, он всмотрелся в красную жидкость, будто надеялся найти в ней спасение. — Спасибо, — наконец сказал Дунк, бросив короткий взгляд на Лионеля. Тот уже наполнил и свой кубок, садясь на другом конце стола. Не сделав и глотка, он медленно проворачивал кубок в руке. Аромат еды заполнил покои, но между ними всё ещё витала такая тишина, что, казалось, можно было уловить, как играет пламя стоящих поодаль свечей. Какое-то время Лионель смотрел вниз, оперевшись подбородком на руку, но затем поднял взгляд исподлобья. — Ты уже собрал вещи? — Угу. Не отводя взгляда, Лионель, напротив, принялся рассматривать Дунка — так путешественник глядит на карту, стараясь запомнить как можно больше. Так и не отпив ни глотка, Лионель отставил кубок, глухо стукнув серебром о дубовый стол. — Твой мальчишка был удивлён, что вы уезжаете, — в голосе не было привычной игры, Лионель звучал устало. Дунк пожал плечами, не в силах ни поднять взгляда, ни ответить. Он чувствовал себя предателем. Предателем своей чести, если останется, и предателем своего сердца, если уедет. — Я распорядился собрать вам припасы в дорогу, — продолжил Лионель, и теперь его голос стал строже. — Солонина, сыр, немного овса для лошадей. Тебе не придётся голодать первую неделю. Лионель резко поднялся. Стул, с громким скрежетом отодвинутый назад, заставив Дунка взглянуть на него. Дунк невольно сжал челюсти. В несколько длинных шагов Лионель обошел стол и оказался рядом, остановившись так близко, что можно было почувствовать жар его тела. — Я бы так хотел заставить тебя остаться, — Лионель смотрел сверху вниз на всё ещё сидящего Дунка, — приказать тебе. Он сжал кулак и хотел было ударить по столу, но в последний момент сдержался, лишь тихо коснувшись дерева побелевшими костяшками. Обессиленно разжав пальцы, Лионель заглянул Дунку в лицо. — Но я не могу отобрать у Семи Королевств такого рыцаря. Его пальцы нежным, невесомым движением коснулись подбородка Дунка. — Ты будешь одним из лучших рыцарей Вестероса. Пекло, Дунк… может, ты будешь и лучшим, если у них хватит мужества разглядеть в тебе то, что вижу я. Дунк сглотнул, дышать стало как-то сложнее. Он был рад, что уже выпустил кубок, иначе вино давно бы расплескалось на них обоих. Он — лучший рыцарь? — И я не хочу... — Лионель перешел на шепот. — Не хочу, чтобы ты сомневался в себе. Ни на секунду. Больше никогда. Теплые пальцы соскользнули с подбородка, и Дунк невольно коснулся этого места, пытаясь удержать его тепло. Лионель же, развернувшись, пошел к камину. Только теперь Дунк заметил прислоненный к камню меч. Лионель взял его в руки, металл тихо звякнул, покидая ножны. — Преклони колено, — приказал Лионель. Поднявшись, сам не помня как, Дунк на непослушных ногах дошел до середины комнаты. Лионель будто возвышался над всем этим дорогим убранством; слабый огонь камина отражался в стали, которая, казалось, еще не знала крови. Дунк опустился на одно колено и склонил голову. Когда-то он представлял, как преклонит его перед сиром Арланом, но старик почил, оставив его с грузом лжи. И вот холодное лезвие коснулось правого плеча, отсекая этот груз. Навсегда. Лионель заговорил тихо: — Во имя Отца, я призываю тебя быть справедливым, — сталь тяжелым, но таким желанным грузом давила на плечо. Дунк невольно зажмурился, стиснув зубы. — Во имя Матери, я призываю тебя защищать невинных. Дыхание сбилось. Он вслушивался в каждое слово, запечатлевая его в памяти. — Во имя Девы, я призываю тебя защищать женщин. Подняв меч, Лионель плавно перенес его над головой Дунка, заживающая рука даже не дрогнула, и лезвие коснулось левого плеча. — Во имя Старицы, я призываю тебя быть мудрым. Шёпот Лионеля отдавался в ушах, совпадая со стуком сердца. В этой комнате, среди холодного камня, сейчас не существовало ни титулов, ни времени — только этот голос. — Во имя Кузнеца, я призываю тебя быть сильным. Лионель на миг остановился, вдохнул глубже, и Дунк ощутил, как лезвие сильнее вдавилось в ткань рубахи. — Во имя Воина… будь храбрым. Голос Лионеля дрогнул, либо Дунку показалось. — Во имя Неведомого, прими свой конец, когда он придёт за тобой. Меч соскользнул с плеча, оставляя после себя лёгкость. Дунк вдохнул — впервые по-настоящему. — Поднимись, сир Дункан, рыцарь Семи Королевств. Дунк поднялся не сразу — лишь лязг меча, возвращающегося в ножны, привёл его в чувство. Отложив меч, Лионель подошёл вплотную и положил ладонь на его щёку. Большой палец скользнул по влажной дорожке, и Дунк невольно сглотнул, накрывая его руку своей. Он и не заметил, как слёзы скатились из глаз — и только теперь почувствовал, как горят щёки. — Дунк, — совсем тихо позвал Лионель и коснулся губами его щеки. Не говоря больше ни слова, он принялся покрывать лицо Дунка лёгкими поцелуями. Будто он уже запомнил, как Дунк выглядит, а теперь хотел запомнить на ощупь. Наконец их губы встретились, и оба на миг замерли. В этой комнате больше не было лорда Штормового Предела и межевого рыцаря. Остались лишь двое, у которых была всего одна ночь. Лионель подался ближе, и Дунк тут же обхватил его, прижимая к себе так крепко, что между ними не осталось даже воздуха. — Я хочу чувствовать тебя, — прошептал Лионель между поцелуями, и его пальцы потянулись к завязкам рубахи. На мгновение отстранившись, Дунк стянул ее через голову и отбросил куда-то к столу с нетронутой едой. Руки Лионеля сразу коснулись его кожи — нежно, с тоской и желанием. Их губы вновь нашли друг друга, и Дунк осторожно коснулся пуговиц на рубашке Лионеля. Чуть дрожащими пальцами он успел высвободить две, прежде чем Лионель сам стянул ее через голову. В полумраке комнаты кожа Лионеля казалась золотой, отражая огонь камина. Завороженно глядя на крепкое тело Лионеля, Дунк не мог до конца понять, почему ему вообще позволено его касаться. Не успел он опомниться, как Лионель взял его за руку и потянул за собой. У самой постели хватка ослабла. Сев на край, Лионель принялся расшнуровывать бриджи; Дунк последовал его примеру — не от страсти, а от желания наконец оказаться рядом, без всего лишнего. — Иди ко мне, — почти беззвучно сказал Лионель. Дунк повиновался без тени сомнения, опускаясь на мягкую постель. Простыни были непривычно тонкими, шкуры — густыми; каждый раз это богатство смущало его, но как только Лионель прижался к нему, всё это перестало иметь значение. Дунк навис сверху, удерживая собственный вес на руках, и осторожно вклинил колено между смуглых бёдер. Тёмные волосы Лионеля разметались по подушке, обрамляя лицо, и Дунк, не сдержавшись, потянулся к его губам. В этот миг ему казалось, что он может уберечь Лионеля от всего мира, закрывая его собой, как щитом. — Спасибо, — выдохнул Дунк едва слышно. — Ты всегда был для меня тем, кто есть, — рука Лионеля скользнула по волосам Дунка, зарываясь в светлые пряди. — А сейчас… просто будь здесь. Со мной. Весь. От этого шёпота внутри что-то окончательно оборвалось. Дунк лишь выдохнул и прижался к нему лбом. Казалось, они застыли так на вечность, и даже очередной шторм за окном будто стих. Лионель провёл рукой по его спине, скользя пальцами к плечу и ниже. Дунк перехватил его ладонь, переплёл их пальцы и вдавил её в шкуры, пахнущие лесом. Если бы утро никогда не наступило, он был бы не против. Помедлив, Дунк осторожно коснулся губами щеки Лионеля, затем шеи, утыкаясь в неё и шумно втягивая запах. Он знал, что запомнит этот запах навсегда — и не знал, станет ли это благом или проклятием. Скользнув ниже, он припал губами к руке, усыпанной синяками — Дунк помнил, как крепко Лионель держал ею меч, когда сталь ложилась на его плечи. Значит, он знал. Знал его секрет — и всё равно пустил его в эту постель как равного. Руки Дунка дрогнули, и он снова потянулся к его губам. Лионель тихо выдохнул, подаваясь ему навстречу всем телом — и на миг Дунк забыл, что утро вообще существует. Поцелуй становился глубже. Лионель крепко сжимал ладонь Дунка, другой рукой вдавливая пальцы в перекаты мышц на его спине. — Дунк… — в голосе звучала мольба, и, видят Семеро, она была услышана. Прервав поцелуй лишь на мгновение, Дунк коснулся губами пальцев собственной руки, оставляя на них влажный след, и Лионель прерывисто выдохнул, понимая этот жест. Дунк действовал осторожно, опуская руку ниже. Почувствовав жар под своими пальцами, он замер на вдохе и взглянул Лионелю в глаза. — Не заставляй меня просить дважды… — на выдохе сорвалось с губ Лионеля. Дунк выпрямился и положил ладони на его колени, мягко надавливая, разводя их в стороны. Затем его руки скользнули к бедрам, и он притянул Лионеля к себе. Ощутив тесноту и жар, Дунк подался навстречу — медленно, до упора. Лионель ответил сжатыми пальцами на его коже, оставляя красные следы. Снова нависнув над ним, Дунк коснулся его лёгким поцелуем и начал двигаться — сначала размеренно, тяжело, как привык делать всё в жизни, но вдруг ему захотелось иначе. Он замедлился. Почти остановился. Шумно выдыхнув, Дунк посмотрел на Лионеля. Тот смотрел на него в ответ, и в его глазах играли отблески затухающего камина. — Ближе… — одними губами произнёс Лионель, крепче притягивая его к себе. Они столкнулись нагими телами, не оставляя больше места ничему между ними. Руки всё еще переплетались — они удерживали друг друга так крепко, будто это могло отсрочить наступление утра. Дунк двигался плавно, ощущая Лионеля — горячо, плотно — и губами ловил каждый его стон. Держать ритм становилось всё сложнее. Он то и дело сбивался, ускоряясь, но рука Лионеля на его спине будто возвращала его обратно, к этой медленной, тягучей размеренности. Чем плавнее он двигался, тем острее чувствовал каждое движение — дюйм за дюймом, один горячее другого. Лионель выгибался, и стоны его становились громче — они отдавались эхом в ушах, разрастаясь внутри глухим жаром. Дунк на миг зажмурился, ощущая, как его накрывает волна. С каждым движением она подступала всё выше. В голове не осталось ни мыслей, ни сомнений — только горячая кожа под ладонями, сбитое дыхание Лионеля у самого уха и это невыносимое чувство внутри, требовавшее выхода. — Лионель… — совсем тихо выдохнул Дунк, и имя прозвучало как признание. В ответ Лионель лишь сильнее сжал его бёдрами, подаваясь навстречу и выгибаясь в пояснице. Движения стали резче, рванее, и когда наступил предел, Дунк уткнулся лицом в изгиб его плеча, содрогаясь всем телом. Жар схлынул, оставил после себя оглушительный стук сердца в ушах. Он обессиленно опустился на Лионеля, не в силах даже пошевелиться. Дыхание было тяжёлым и шумным, но сквозь него он отчётливо слышал, как под его грудью гулко и часто бьётся сердце Лионеля. Дунк попытался чуть сместиться, чтобы не придавить Лионеля своей тяжестью, но тот ухватил его за плечо, не давая отстраниться. Другой рукой он потянул на них шкуру: шторм за окном всё нарастал, сотрясая ставни, а огонь в камине уже почти потух. Какое-то время они просто наслаждались тишиной. Повернув голову к Лионелю, Дунк столкнулся с его взглядом, в котором болезненно смешались трепет и тоска. — Знаешь, Дунк… — голос Лионеля прозвучал тихо, уходя куда-то в темноту. Его пальцы коснулись лица Дунка, он костяшками провел по щеке, спускаясь к подбородку. — Если ты когда-нибудь вернешься, я надеюсь, мои комнаты уже будут заняты. На мгновение Лионель замолчал. Дунк, не отводя взгляда, лишь нахмурился. Рука соскользнула с его щеки на предплечье, сжимая его почти до боли. — Я хочу, чтобы кто-то другой занял это место. Кто угодно. Чтобы я мог смотреть на него и не видеть… тебя. Его глаза сверкнули в последнем отблеске углей, и хватка ослабла. — Так будет проще, — добавил Лионель и уткнулся лбом ему в плечо. Дунк долго молчал. Он накрыл ладонью руку Лионеля и осторожно высвободил её, чтобы переплести их пальцы. — Пусть будут заняты, — наконец хрипло проговорил Дунк; в темноте собственный голос показался ему чужим. — Пускай будет кто-то, кто станет смотреть на тебя так, как ты этого заслуживаешь. Кто-то… равный. Молчание нависло тяжелым грузом. Внутри всё сжималось от мысли, что на его месте будет другой. Кто-то лучше. Но Дунк искренне хотел одного — чтобы сердце Лионеля никогда не болело. Пусть даже ради этого ему самому пришлось бы вонзить меч в своё. Лионель горько усмехнулся, чуть сжимая его ладонь. Он будто ждал других слов. Но что Дунк мог сказать? У него нет ничего, кроме меча и дороги. Здесь должен быть кто-то другой. Кто-то лучше. И всё же он будет помнить Лионеля. Всегда. Хотелось спросить у Семерых, в чём он так провинился, что боль стала его вечным спутником? Сможет ли он когда-нибудь убежать от неё сам или обречен лишь уводить её подальше от других? — Опять ты громко думаешь, Дунк, — Лионель коснулся его губ невесомым поцелуем. Тепло их тел, укрытое шкурами, было неподвластно даже сквозняку от шторма, который всё так же неустанно бился в ставни. — Спи, — всмотревшись в усталое лицо, шепотом сказал Дунк. Он знал, что не уснёт. Перекатившись на бок, Дунк потянул Лионеля за собой, крепко обнимая. В груди будто открылась рана, нывшая так сильно, что хотелось вскрикнуть, но он лишь плотнее прижал Лионеля к себе. Ветер за окнами стихал, сменяясь мерным стуком дождя по стеклу. Камин окончательно погас, как и свечи на столе, погрузив комнату в полный мрак. Дунк не знал, сколько времени уже лежал в этой тьме, вглядываясь в неё, будто в спасение. По дыханию Лионеля Дунк понимал, что тот тоже не спит, лишь иногда ворочается в его объятиях. — Дунк? — совсем тихо произнес Лионель, разбивая тишину. — М-м? — Дунк чуть сильнее сжал его плечо, медленно проводя большим пальцем по коже. — Не буди меня на рассвете, — Лионель вздохнул, голос его прозвучал хрипло. — Угу. Дунк и не собирался его будить. Он боялся: если Лионель снова попросит его остаться, он уже не сможет отказать. Ни один рыцарский обет больше не станет между ними. — Терпеть не могу прощаться, — продолжал Лионель. — Я смогу простить тебе то, что ты уедешь… Но если ты заставишь меня стоять и смотреть тебе вслед — этого я не прощу. Никогда. Рука Лионеля скользнула по шее Дунка. Тот перехватил её, коснулся ладони коротким поцелуем, а затем крепко сжал пальцы. Он не разбудит.

***

Рассвет был серым, но шторм, к счастью, полностью утих. Открыв глаза, первое, что он ощутил — холод. Лионеля уже не было рядом. Дунк нехотя посмотрел на ту сторону кровати, на смятую постель, всё ещё хранившую запах их тел. Скользнув рукой, Дунк с досадой заметил, что шкуры уже совсем остыли. Как давно ушел Лионель? И был ли он здесь вообще… Поднявшись, он провел ладонями по лицу. В сером полумраке и без Лионеля покои казались большими и пустыми. Камин зарос серым пеплом, а ранее усеянный яствами стол пустовал, лишь кувшин с водой стоял на нем. Ничего больше: ни записки, ни слуг, ни самого хозяина. Что ж, Лионель не предал своих слов. Он не стал смотреть, как Дунк уходит, исчезнув до рассвета и не дав возможности бросить на него даже последний взгляд. Может, оно и к лучшему. Одеваясь, Дунк чувствовал каждое движение особенно тяжело. Когда он наконец покинул комнаты, шаги отдавались в пустых коридорах словно тот гром, что раскатывался по небу добрую половину ночи. Толкая громоздкие двери, он невольно подумал: вдруг Лионель ждет его там? Но собственные покои тоже встретили его серостью. Штопаный мешок сиротливо ждал в углу, а доспехи раздражали своим блеском. Сегодня они казались непомерно тяжкими, а пальцы плохо слушались, застегивая пряжки. Не давая себе передумать, Дунк направился к конюшне. Она встретила его запахом прелой соломы, напитавшейся влагой за ночь, и родным ароматом лошадей. Конюхи уже вычищали стойла, а лошади то и дело переступали с ноги на ногу, проедая утреннее сено. Эгг уже ждал, сидя на узле с вещами и кутаясь в плащ. — Сир! — завидев Дунка, он вскочил. Дунк лишь коротко кивнул, не доверяя своему голосу. Когда конюх вывел из стойла серого жеребца Лионеля, сердце Дунка невольно сжалось: а вдруг и он сам где-то здесь, решил проводить его в дорогу? — Сир Дункан, — конюх остановился рядом с ним и передал ему поводья. — Милорд сказал… что этот конь теперь ваш. Перенимая поводья, Дунк нахмурился, да и сам конюх выглядел немного удивленно, но он уверенно добавил: — Лучший конь в его конюшнях. Дунк знал это. Он помнил, с какой гордостью Лионель говорил об этой лошади. Серый уткнулся носом в сжатый кулак Дунка, будто вопрошая, что ждет его в этих руках. Конь был великолепен — под стать лорду или же плащу Королевской гвардии. От этого в горле встал ком: Лионель отдал ему не просто лошадь, он отдал ему часть себя. — Зовут как? — кивнул в сторону коня Дунк. Он не помнил, чтобы Лионель упоминал имя, называя его лишь серым. — Грозовой, — ответил конюх и, поклонившись, ушел к остальным. Это имя совсем не подходило коню. От него не веяло грозой — он внушал уверенность и спокойствие. Дунк огладил его по серой гриве, обещая, что будет беречь так сильно, как сможет. — Теперь у нас три лошади, сир? — Эгг подошел ближе, во все глаза глядя на жеребца. — Мы теперь выглядим как настоящие лорды. — Мы выглядим как люди, которым пора в путь, Эгг, — хрипло отозвался Дунк, запрыгивая в седло. — Бери Каштана и Грома. Уходим.

***

Дорога за каменными стенами пахла сыростью, кое-где ещё лежали лужи, и кони то и дело с плеском вступали в них копытами. Штормовой Предел маячил на горизонте где-то там, за спиной, но Дунк не позволял себе обернуться. Он чувствовал, как размеренно под ним шагает новый конь, и мышцы перекатываются под его почти серебристой шерстью. С каждым шагом меч будто всё глубже входил в его сердце. Глаза запекло, и Дунк сжал большим и указательным пальцем переносицу, будто это могло помочь. — Сир? — Эгг поравнялся с ним. — Вы так сильно стиснули зубы, что я слышу их скрип позади. Если вам так не хочется уезжать, почему мы это делаем? Крепко сжав кулаки, Дунк и не заметил, как сильно он натянул поводья. Если Гром привык к тому, что хозяин иногда задумывается, то Грозовой посчитал это командой и, остановившись, резко вздыбился. Дунк успел ухватиться одной рукой за его шею и тут же распустил поводья. Опустившись на все четыре, конь чуть удивленно отфыркнулся, и Дунк поспешно погладил его по блестящей шее, будто извиняясь. Эгг смотрел на это всё, приподняв брови, и Дунк, сам не зная почему, сказал больше, чем собирался. — Потому что я межевой рыцарь, Эгг, — Глухо сказал Дунк. — У меня есть долг перед собой и перед людьми, которым некому помочь. А в замках всё… не по мне. — Но как же лорд Баратеон? При упоминания этого имени Дунк вновь сжал кулаки до побелевших костяшек, от чего Грозовой уже лишь недовольно мотнул головой. — Что он? — глядя меж серых ушей, спросил Дунк. — Лорды не дарят таких лошадей просто так, сир, вы это и без меня знаете. У Дунка не было сил на ответ, потому что — да, он знал: такую лошадь, как Грозовой, не дарят просто так ни лорды, ни тем более рыцари. — Вы переживаете… из-за него? — Эгг помедлил, сжав поводья. Дунк невольно приоткрыл рот, удивляясь, сколько проницательности и в то же время детской неловкости было в этом вопросе. — Я слышал, при дворе… такое бывает. — Эгг! — Так что же, сир? Вы рассорились? — не унимался он. Дунку хотелось пришпорить коня и оставить Эгга позади с его расспросами, но мальчишка смотрел так проницательно... Казалось, что если Дунк не выпустит эти слова сейчас, они медленно убьют его. — Он видит во мне рыцаря, победителя «Суда Семерых». Рано или поздно он поймет, что я и письма прочесть не могу. Что я не знаю, как говорить с его гостями, как вести себя за его столом. Лучше уж я уйду сейчас, пока… — он запнулся, собственный голос на мгновение подвел его, — пока он ещё думает, что я достоин такого коня. Дышать, казалось, стало хоть немного легче, но у Дунка не хватило духу даже взглянуть на Эгга, он лишь вновь уткнул взгляд меж серых ушей. Эгг тоже какое-то время ехал молча, и лишь хлюпание копыт по размытой дороге было единственным звуком. — Сир, — наконец заговорил он, и в его голосе уже не было задора. — Всё моё семейство любит строить планы. Мой дед был королем, у него были лучшие лекари и планы на двадцать лет вперед. А потом пришел кашель, и через три дня его не стало. И дядюшки Валарра не стало… Поветрие скосило полгорода, сир. У скольких из них были планы? Эгг сжал бока Каштана и подъехал ближе, заглядывая Дунку в лицо снизу вверх. — Вы боитесь, что через месяц или год наскучите ему? А что, если у него нет ни месяца, ни года? Что, если завтра на охоте его повалит кабан? Вы будете ехать по этой дороге и думать: «Зато он не узнал, что я не умею читать», — Эгг беззлобно, но метко передразнил манеру Дунка говорить. Шумно выдохнув, Дунк нахмурился. Каждое слово Эгга отдавалось где-то внутри, ранило, и он хотел было возразить, но оказалось, что нечему. — Жизнь — это только сейчас, сир. Сейчас он подарил вам лучшего коня, и какая разница, умеете ли вы читать или орудовать вилкой, если лорд уже смотрит на вас так? Люди редко так смотрят друг на друга, сир. Зачем портить страхом счастливый сегодняшний день? Тем, что может никогда и не случиться? Дунк долго молчал. Ему хотелось дать Эггу подзатыльник за дерзость, но рука словно налилась свинцом. «Зато он не узнал, что я не умею читать». Слова мальчишки ранили даже сильнее, чем то копье, что когда-то вонзил в него его брат. Какой же он дурак. Какой непроходимый болван. — Эгг, — Дунк повернул к нему голову и коротко кивнул. — Спасибо. Он резко натянул поводья, разворачивая Грозового на месте. Жеребец будто только и ждал этой команды: он мощно переставил ноги, разбрызгивая грязь. Дунк уже готов был пришпорить его в направлении Штормового Предела, но замер, завидев всадника, летящего им навстречу. — Сир! Смотрите! — Эгг указал вперед, и его голос сорвался на азартный крик. Раздался громкий, подобный раскатам грома топот копыт по лужам. Казалось, этот звук заполнил сейчас все Штормовые земли. Лионель на своем черном Вихре несся к ним, и Дунк невольно улыбнулся. Плащ лорда бился на ветру, а вороная шея коня побелела от мыла. Лионель не сбавлял темпа до самого конца и лишь в последний момент натянул поводья, заставляя Вихря буквально зарыться копытами в грязь. Его глаза горели отчаянием, волосы растрепало ветром, а грудь часто вздымалась. — В Пекло эти комнаты! — громко выкрикнул Лионель, перекрывая вновь нарастающий ветер. — В Пекло всё это! Он смотрел на Дунка, стараясь совладать со сбившимся дыханием и вцепившись в поводья так крепко, что Вихрь загарцевал на месте, поскальзываясь в грязи. Дунк подъехал к нему вплотную и, не обращая внимания на танцующего коня, протянул к Лионелю руку. Они заговорили одновременно: — Я хочу вернуться. — Если тебе так нужна эта проклятая дорога, Дунк, то я поеду с тобой. Лионель осекся на последних словах, будто давая себе миг осознать их смысл. Он бросил поводья, и Вихрь моментально успокоился. Вдруг раздался громогласный, звонкий смех, заливающий всю дорогу и перекрывающий даже бушующий ветер. Лионель притянул Дунка за затылок к себе, сталкиваясь с ним лбами прямо в седлах. Позади них Эгг тихонько кашлянул, поправляя сумку на плече. — Так что же, мы возвращаемся или нет? — в голосе мальчика слышалась явная улыбка. Лионель снова коротко рассмеялся, ударил шпорами Вихря и, не оборачиваясь, махнул рукой в сторону затянутого туманом замка, а может — и в сторону дальней дороги. В этот миг направление действительно не имело значения.