one more

Ландо, честно говоря, нихера не понимает, как они здесь оказались. Ну, ладно, это пиздеж. Он понимает. Каждая клетка его тела, забитая молочной кислотой и мелкой, въедливой катарской пылью, помнит, как это произошло. Оскар выиграл спринт. Оскар — этот невозмутимый австралийский робот, который, кажется, даже не вспотел под комбинезоном, пока остальные буквально выплёвывали лёгкие на трассе. Трасса в Лусаиле была сущим адом: песок летел в визоры, машины вязли в нём, как в киселе, а жара в центральной части пустыни душила любого, кто смел дышать. Праздничной атмосферы? Нуль. Никакого шампанского, которое на вкус как победа, только привкус металла во рту и желание сдохнуть прямо в кокпите. Ему было немного жаль этого мелкого новичка. Ну, чисто по-человечески. Праздник Оскара прошёл тише, чем шёпот в библиотеке. Лили не было видно весь день — кажется, она вообще не прилетела, — а семья Оскара была где-то в отъезде. Никто не хлопал его по плечу с той неистовой гордостью, которой заслуживает первая победа. Но, видит Бог, Ландо от этого не легче. Самопожертвование — это не про него сегодня. Третье место. Бронза. Очередная «почти победа», которая на вкус как дешёвый заменитель сахара. Это даже не было настоящей гонкой, просто спринт, огрызок праздника. Но Оскар, похоже, так не считал. Когда они шли по коридору отеля, Ландо заметил, как тот неловко держит призовую табличку, словно пытаясь её спрятать, как только они поравнялись с дверью его номера. Спрятать — не то слово. Скорее, хотел уберечь Ландо от лишнего напоминания о том, кто здесь сегодня главный альфа-самец. Они шли к своим номерам — соседним, разделённым лишь тонкой стеной и пропастью в несколько секунд на финише. И когда дверь австралийца уже начала закрываться, отсекая этот неловкий вечер, Ландо, не думая, просто впечатал кроссовок в проём. Стоп. Не уходи. — Йоу… — вырвалось у него вместе с нервным смешком. — Не хочешь завалиться ко мне? Я взял PlayStation. Он тут же поморщился. Звучало как подкат из средней школы, максимально тупо и неуместно. Оскар замер. Его лицо, обычно не выражающее ничего, кроме легкой скуки, на мгновение дрогнуло, а потом он просто пожал плечами — мол, почему бы и нет, всё равно вечер просран. И вот они здесь. В номере Ландо, посреди бескрайней, темной пустыни, рубятся в FIFA, будто им снова по двенадцать лет. — Поверить не могу, что ты реально сидишь на полу, — бросает Ландо уже в пятый раз. Его голос звучит выше, чем обычно, в нем дрожит раздражение, смешанное с чем-то... липким. Оскар в ответ лишь выдыхает — тоже в пятый раз. Этот звук — смесь усталости и снисхождения — бьет по нервам сильнее, чем рёв мотора. — Кажется, я даже встать не смогу, Ландо, — бормочет Оскар. Его голос низкий, вибрирующий где-то у пола. Он делает чертовски удачный пас, обходя первую линию защиты красных. Его пальцы на контроллере двигаются чётко, без суеты. Робот. Гребаный калиброванный механизм. Ландо приходится сидеть в самой идиотской позе в мире. Он на кровати, но не может свесить ноги, потому что тогда его пятки окажутся прямо перед лицом Оскара, который развалился на полу, прислонившись спиной к матрасу. Оскар сидит, широко раскинув ноги — как уставшая, но очень уверенная в себе лягушка, — и Ландо буквально чувствует исходящий от него жар. Чтобы не задеть напарника, Ландо поджимает ноги под себя. Его натренированные мышцы и без того охреневшие от перегрузок в McLaren, начинают ныть. Это положение — пытка, но он не может просто вышвырнуть Оскара. Он сам затащил его сюда. Он сам хотел этого... чего-то. Когда Оскар выдает еще один финт, который в реальности привел бы к перелому обеих ног у футболиста, Ландо, зашипев от боли в коленях, подаётся вперёд. Он прищуривается, впиваясь взглядом в экран. Синий игрок замахивается. Пальцы Ландо до белизны сжимают пластик геймпада, блокируя ворота в последний момент. Счет 7:1. В его пользу. Хоть где-то он доминирует. — Ты слишком хорош, — стонет Оскар и откидывается назад. Он падает затылком на матрас с такой силой, что Ландо подпрыгивает. Теперь голова Оскара находится прямо между коленей Ландо. Близко. Слишком, мать его, близко. Ландо чувствует запах его шампуня, смешанный с запахом отельного мыла и едва уловимым ароматом эвкалипта. — Ты просто отстой, — огрызается Ландо. Его сердце делает сальто. Ты слишком хорош. Эти слова должны были радовать, но они жгут. За все выходные он ни разу не почувствовал себя хорошо. Он слил квалификацию. Поул, который сейчас грел эго Оскара, должен был принадлежать ему. Эта победа — первая для Оскара всего за полгода в Формуле 1 — должна была случиться с Ландо четыре года назад. Внутри него ворочается чёрная, склизкая зависть, перемешанная с обожанием. Это ядовитый коктейль. Весь день он чувствовал себя дерьмово. После интервью, где приходилось натягивать фальшивую улыбку, после брифинга, где хвалили командную работу, после ледяной ванны, которая не остудила гнев. Даже в лифте, когда они ехали молча, глядя на меняющиеся цифры этажей. Но. Оскар победил. И Оскар сейчас один. Ландо знает, что у этого парня почти нет друзей в паддоке, кроме него, Логана и Лиама. Но те слились сразу после дежурных поздравлений. Если бы Ландо выиграл сегодня, он бы уже висел на люстре в окружении топ-моделей и литров дорогого пойла. Он бы заказал гору кокса и плевать хотел на завтрашнюю гонку. Но Оскар не такой. Он монотонный, сдержанный, пугающе правильный. Ландо смотрит на макушку австралийца и задаётся вопросом: а Оскару вообще больно от этого одиночества? На его месте Ландо чувствовал бы себя полным ничтожеством, возвращаясь в пустой номер после триумфа. Победа — это ведь про разделенную радость, разве нет? Хотя откуда Ландо знать. Он ведь никогда не выигрывал. — Ты что, сдаешься? — голос Ландо звучит резко. Он не хочет, чтобы в нём проскользнула жалость. Оскар учует её за милю и закроется. Вместо того чтобы нормально повернуться, Оскар закидывает голову еще сильнее назад. Теперь он смотрит на Ландо снизу вверх, в перевернутом мире. Его кадык отчетливо дергается, когда он сглатывает. Шея открыта, беззащитна и одновременно маняща. — Еще по одной? — спрашивает Оскар. В этом вопросе больше вызова, чем в любом манёвре на трассе. Он выиграл сегодня. Он выиграл больше, чем Ландо за всю карьеру. И он это знает. — Да, — Ландо резко отводит взгляд, чувствуя, как краснеют уши. Он впивается глазами в телевизор и на автопилоте жмет «рестарт». — Еще раз. Я тебя уничтожу. Следующую партию выигрывает Ландо. Разгромно. Оскар снова запрокидывает голову. Его обычно идеальные волосы теперь похожи на воронье гнездо из-за того, что он трется ими о матрас. — Еще одну? Ландо снова побеждает. Он играет так, будто от этого зависит его жизнь. Его движения становятся резкими, агрессивными. Суставы вопят от боли, и он, наконец, не выдерживает — сбрасывает ноги с кровати, позволяя им свисать по обе стороны от плеч Оскара. Теперь они зажаты в тесном пространстве между кроватью и тумбой. Он хлопает Оскара по плечу, почти грубо. — Еще одну? Он выигрывает снова. И снова. Пять-ноль. Шесть-ноль. Это... чертовски приятно. Видеть, как золотой мальчик проигрывает. Видеть его смятение, его азарт, который наконец-то пробивается сквозь маску робота. После седьмой попытки Оскар в отчаянии отбрасывает геймпад на ковер. — Да ты серьёзно слишком хорош! Это нечестно, Норрис! Вот оно. Снова это признание. Ландо зависает. В комнате становится душно, кондиционер не справляется с возникшим напряжением. Он смотрит сверху вниз на Оскара, и какая-то темная, первобытная часть его души берет управление на себя. — А что не так? — выдает он. Его голые икры касаются плеч Оскара, и он чувствует, как тот мгновенно напрягается. Чёрт. Фраза прозвучала не как шутка. Она прозвучала низко, с придыханием, почти как угроза. Или как предложение. Тишина в комнате становится такой густой, что её можно разрезать на слайсы. Слышно только гудение приставки и неровное дыхание Ландо. Оскар снова откидывается на матрас, прямо ему в бедра, но в этот раз он не смотрит вверх. Он затихает. — Продолжай хвастаться, Норрис, — его голос звучит подозрительно ровно. — Мне все равно. Ландо смотрит на эту копну волос прямо у себя в паху. В голове пульсирует одна-единственная мысль, злая и яркая: О, я заставлю тебя пожалеть об этом. Оскар резко вскидывает глаза. — А? Блять. Он что, сказал это вслух? Ландо хочет немедленно сдать назад. Включить режим своего парня, отшутиться про Тур де Франс или плохую графику, но тут он натыкается на взгляд Оскара. Там нет обиды. Там — та самая дразнящая самоуверенность, которая была у него на подиуме. Тот самый холодный блеск в глазах, который говорит: Ну давай, попробуй. Это вызов. Прямой, недвусмысленный, бьющий под дых. А Ландо Норрис сегодня больше не намерен проигрывать. Ни на трассе, ни в этом грёбаном номере отеля. — Я сказал, — Ландо наклоняется ниже, так что их лица разделяют считанные сантиметры, — что сегодня ты будешь делать только то, что я скажу, победитель. Ландо не готов проигрывать. Только не здесь. Не в этом стерильном номере, пахнущем дорогим кондиционером и его собственным отчаянием. В какой-то момент пространство между ними схлопывается и он внезапно, с пугающей отчетливостью осознает, где они находятся и как. Оскар буквально под ним. Тонкие, едва заметные волоски на руках австралийца бесстыдно щекочут кожу Ландо там, где его собственные шорты задрались слишком высоко, обнажая бедра. Это прикосновение кожа к коже бьет током, и Ландо кажется, что он слышит гул собственного пульса в ушах. Пиастри молчит. Но чем дольше тянется эта тишина, тем гуще становится воздух. Ландо видит, как по скулам Оскара разливается медленный, тягучий румянец — не от жары, а от чего-то гораздо более опасного. В карих глазах на долю секунды мелькает неуверенность, тень сомнения и Ландо чувствует: сейчас он сорвётся. Встанет, бросит геймпад и уйдёт к себе, оставив Ландо один на один с этим зудящим чувством проигрыша. Нет. Только не сегодня. Он быстро, почти грубо выбрасывает руку вперёд и кладет ладонь Оскару на лоб, буквально припечатывая его голову к матрасу. Удерживая. Присваивая. — После гонок я часто просил Карлоса сделать мне массаж головы, — выпаливает он первое, что приходит в голову. Это пиздеж — ну, процентов на восемьдесят. Карлос мог в шутку взъерошить ему волосы или дать подзатыльник, но массаж? Ландо просто нужно оправдание для того, чтобы не убирать руку. — Там, где шлем давил... это... это создавало слишком сильное давление на череп. Мозги буквально плавились, — добавляет он, стараясь придать голосу экспертный тон. Чтобы подтвердить свою импровизированную теорию, он запускает пальцы в густую шевелюру Оскара. Проворные, натренированные пальцы пилота, привыкшие к ювелирной точности на руле, теперь ощупывают чужую кожу головы. Он жмёт с достаточной силой — так, чтобы Оскар почувствовал власть в этом жесте, но не испытал боли. Он чувствует, как Пиастри под ним выдыхает. Напряжение в чужих плечах сменяется податливостью. Ландо должен был бы спросить: Чувак, тебе норм? Я не перегнул? — но он знает ответ. Если бы Оскару не нравилось, этот парень, который умеет говорить «нет» целым командам и контрактам, давно бы его отшил. У Оскара охренительные волосы. Гладкие, шелковистые, они текут сквозь пальцы Ландо, скользят между фалангами. Это почти медитативно. Ландо опирается на одну руку, перенося вес тела, а другой плотно обхватывает затылок напарника. Под ногтями покалывают короткие, жесткие волоски на шее. Он так близко, что видит, как на молочно-белой коже Оскара — там, где заканчивается линия роста волос — рассыпается каскад мурашек. Оскар глубоко, судорожно вздыхает. Ландо вскидывает бровь, закусывая губу, чтобы не ляпнуть очередную тупость про аэродинамику или прижимную силу. Ладно, похоже, его терапия работает. Но для самого Ландо эта близость — чистый яд. Напряжение внизу живота нарастает с каждой секундой. Он чертовски сильно надеется, что Оскар не чувствует, как его бёдра каменеют там, где они соприкасаются. Проходит минута. Вечность. Оскар всё глубже проваливается в матрас, наваливаясь всем весом на икроножную мышцу Ландо, зажатую между каркасом кровати и его спиной. Футболка McLaren на Оскаре натянулась, очерчивая лопатки. И тут указательный палец Ландо натыкается на узел. Это кажется почти неприличным — такая идеальная, гладкая масса волос и вдруг этот спутанный, жесткий клочок. Гребаный песок Катара, — думает Ландо. Он хочет предупредить, сказать что-то, но понимает: если он сейчас откроет рот, голос сорвется. Это будет звучать натянуто, жалко, неловко. Поэтому он не говорит. Он просто действует. Ландо цепляет узел и резко, властно тянет. Оскар стонет. Короткий, гортанный звук, который заставляет мозг Ландо на секунду просто выключиться. Это было... это было слишком. Звук абсолютной, постыдной капитуляции. И, как назло, его член, зажатый под слоями ткани, отчётливо и болезненно дёргается в ответ на этот стон. — Твою мать... — проносится в голове. Это уже не просто массаж. Это красная зона. Предел оборотов. Ландо застывает, боясь даже дыхнуть. Это выходит за любые рамки того, что напарники делают в отелях после гонок. Но самое безумное? Оскар не протестует. Он не оттолкнул его, не вскочил с криком «Какого хера, Норрис?». Он замер. Может, он вырубился? Отключился от перегрузок? Ландо приходится собрать всю волю в кулак, чтобы наклониться еще ниже и заглянуть в лицо этому австралийскому чуду. Глаза младшего закрыты, ресницы подрагивают, рот блаженно приоткрыт, выдыхая горячий воздух. Но едва заметное движение брови выдает его — он не спит. Он чувствует всё. Каждый миллиметр этого давления. Заметив, как дрогнули веки Оскара, Ландо резко выпрямляется. Сердце колотит в рёбра, как сумасшедшее. Слава богу, успел. Он тут же снова запускает руку в эту каштановую массу, в этот раз чуть сильнее, чуть грубее, чем следовало бы. Чистая провокация. Голова Оскара послушно, податливо откидывается назад, подставляясь под пальцы. Ландо проводит ногтями по коже головы, и видит, как Оскар едва заметно морщится. Это боль? Или это то самое хорошо, от которого сводит зубы? — Хорошо... — выдыхает Оскар. Его дыхание прерывистое, рваное, будто он только что пробежал марафон, а не лежал на полу. — Да? — голос Ландо звучит на октаву ниже. Тестостерон в крови зашкаливает, выжигая остатки здравого смысла. — Тебе нравится, когда я это делаю? Оскар снова ёрзает под ладонью Ландо, вжимаясь затылком в его бёдра. — Д-да... — этот хриплый шёпот — всё, что нужно было услышать Норрису. Он пробует потянуть еще раз, чувствуя, как спина Оскара выгибается дугой. Давление на икры Ландо на мгновение ослабевает, когда Оскар подаётся навстречу руке, а затем возобновляется с двойной силой. — Не двигайся, — требует Ландо. Это приказ. Короткий, сухой, не терпящий возражений. И Оскар замирает. Мгновенно. Как по команде замри в какой-то извращенной игре. Ландо чувствует, как по жилам разливается пьянящее чувство власти. Вот оно. Полный контроль. Весь уик-энд Оскар был впереди — на трассе, на табло, в заголовках газет. Оскар — вундеркинд, Оскар — будущее команды. Но здесь, в этом полумраке, он — всего лишь податливое тело под пальцами Ландо. Его член снова напоминает о себе. Ландо кусает губу до крови. Чёрт, он не может кончить просто от того, что тянет напарника за волосы. Это Оскар. Это его товарищ по команде. У Оскара есть Лили. Оскар... Оскар — это святое и запретное. Но это напряжение... этот бурлящий в венах коктейль из адреналина и желания...чертовски затягивает. Это лучше любого подиума. И всё же остатки разума бьют в набат. — Нам не стоит этого делать, — голос Ландо срывается, становясь почти неузнаваемым. Ему меньше всего на свете хочется останавливаться, но паника уже начинает подступать к горлу. Оскар не открывает глаз. Его лицо — маска изнеможения и странного, темного удовольствия. — Не стоит, — эхом отзывается он, но даже не пытается пошевелиться. Ландо медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, убирает руку с головы Оскара. Потеря контакта обжигает холодом. Кончики пальцев ноют, требуя вернуть тепло чужой кожи. Но тут Оскар наконец делает то, что добивает Ландо окончательно. Он запрокидывает голову — так сильно, что затылок с силой вжимается во внутреннюю поверхность бедра Ландо. Прямо туда. Всего в паре сантиметров от того места, где пульсирует его возбуждение. — Еще по одной? — спрашивает Оскар, глядя на него снизу вверх. В его глазах больше нет невозмутимости. Там мольба. Там отчаяние человека, который нашёл что-то, в чем нуждался слишком долго, и теперь боится потерять. Пожалуйста — не сказано вслух, но оно висит в воздухе, тяжёлое и липкое. Ландо почти сдаётся. Его оборона трещит по швам. Он ищет хоть какой-то повод, чтобы остановиться. — А как же... — он мучительно пытается вспомнить имя той девушки с фотографий. — Лили? Как же она? Оскар моргает. Его взгляд на секунду становится пустым, а затем он выдыхает. Это не тот блаженный звук, что был раньше. Это глухой, угрюмый звук человека, который признаёт поражение. — Мы больше не вместе, — роняет он. О. Вот оно что. Ландо замирает. Нет ничего более хрупкого, чем эго гонщика после расставания. И, чёрт возьми, он ведь хотел, чтобы Оскар почувствовал себя победителем сегодня. Вся мораль, все страхи и сомнения рассыпаются в прах. Ландо плевать. Если Оскар свободен, если Оскару больно — Ландо будет тем, кто заполнит эту пустоту. По-своему. Грубо. Властно. Он снова запускает руку в волосы Оскара, на этот раз хватая их ощутимым пучком. Пиастри мгновенно расслабляется, его тело обмякает, но он продолжает напряженно вытягивать шею, подставляясь под взгляд Ландо. Чёрт, какая у него охуенная шея. Ландо всегда был к ним неравнодушен. Бледная, с отчетливо бьющейся жилкой, беззащитная перед его волей. — Тогда закрой рот, Пиастри, — шепчет Ландо, наклоняясь к самому его уху. — И делай всё, что я тебе скажу. Ландо сжимает кулак, наматывая густые волосы Оскара на пальцы, и тянет — резко, по-хозяйски, заставляя австралийца выгнуть шею до предела. Зрелище сносит крышу: Оскар широко раскрывает глаза, в которых плещется смесь шока и жадного, тёмного узнавания, а его рот приоткрывается в немом выдохе. По телу Ландо снова проходит волна электричества, такая мощная, что пальцы на другой руке, онемевшей от неудобной позы, начинают покалывать. Он не даёт напарнику отстраниться, обхватывая его нижнюю челюсть ладонью, фиксируя, удерживая этот момент триумфа и безумия. А потом Оскар делает это. Оскар — этот грёбаный ледяной принц, мастер самообладания — медленно высовывает язык. Он влажный, ярко-красный на фоне бледных губ и Ландо буквально вздрагивает от жара, когда кончик языка касается воздуха. Ландо не раздумывает. Он засовывает кончики пальцев прямо в этот горячий, мокрый плен. И, Боже... Оскар не просто позволяет. Он отвечает. С готовностью, с каким-то утробным нетерпением, он обхватывает пальцы Ландо губами, и этот звук... этот влажный, хлюпающий звук разрушает последние барьеры. Шорты Ландо натягиваются так сильно, что ткань едва не трещит. Забудьте о неловкости, забудьте о том, что они просто играли в приставку. Всё стало предельно, мать его, серьёзно. Чтобы хоть как-то унять этот зуд, пульсирующую потребность, Ландо с силой упирается бёдрами в одеяло. Секундное облегчение тут же сменяется новым витком пожара. Его тело горит и эпицентр этого пламени находится прямо там, где голова Оскара прижата к его ногам. Оскар стонет — приглушенно, в пальцы Ландо, — когда тот проводит короткими ногтями по его бакенбардам, спускаясь ниже, к мочке уха, ставшей откровенно алой. Ландо перекатывает мягкий хрящ между подушечками пальцев, сжимая чуть сильнее, чем нужно. Он видит, как брови Оскара хмурятся от этой непривычной, острой боли, но австралиец не двигается. Он не пытается отпрянуть. Он замер, как вкопанный. Как преданный пёс. Как идеальный сабмиссив, получивший приказ. И Ландо чувствует, как внутри него расцветает нечто тёмное и прекрасное: его напарник заслужил награду за это послушание. Не обращая внимания на собственную мучительную эрекцию, Ландо складывается почти пополам. Он наклоняется и запечатлевает долгий, горячий поцелуй на лбу Оскара, а затем, ведомый каким-то животным инстинктом, приоткрывает рот и проводит зубами по изгибу его шеи, там, где позвоночник переходит в основание черепа. Оскара прошибает крупная дрожь. — Чёрт... — стонет Пиастри и этот звук выбивает из Ландо остатки контроля. Он вжимается бедрами в матрас, едва не теряя сознание от того, какой силы разряд прошивает его пах, когда тот касается макушки Оскара. Это почти слишком. Почти невыносимо. — Это что?.. — шепчет Оскар, и в его голосе столько потерянности, что Ландо хочется его одновременно и пожалеть, и уничтожить. Ландо с влажным хлюпаньем отрывается от мочки его уха. Он берёт Оскара за подбородок, заставляя того запрокинуть голову еще сильнее, чтобы видеть эти огромные, затуманенные желанием глаза. — Ты хочешь этого? Ты хочешь продолжить, Оскар? Он молится всем богам Формулы-1, чтобы его голос не превратился в жалкий писк. Он должен звучать как лидер. Как тот, кто здесь главный. Глаза Оскара округляются, зрачки расширены настолько, что радужки почти не видно. Он сглатывает, глядя на Ландо с какой-то немой мольбой, а затем коротко, рвано кивает. Да. Боже, да. Ландо резко выдыхает через нос, пытаясь удержать внутри то лавовое озеро, которое вот-вот вырвется наружу. — Скажи это, — требует он, и на этот раз голос всё-таки срывается, вибрируя от нечеловеческого напряжения. — Я хочу слышать. Оскар открывает рот. Пальцы Ландо всё еще лежат на его впалых, горячих щеках, и когда он медленно убирает их, между его кожей и губами Оскара тянется тонкая, серебристая ниточка слюны. Вид этой ниточки, этого доказательства их близости, заставляет Ландо почти кончить прямо в шорты. — Да, — выпаливает Оскар, и его лицо заливает густой, пунцовый румянец смущения. — Да, Ландо... пожалуйста... пожалуйста, пожалуйста... Этого позорного, отчаянного «пожалуйста» Ландо достаточно, чтобы сорвать чеку. Он практически складывается вдвое, прижимаясь своими губами к губам напарника. Это странный, перевернутый поцелуй — как у Человека-паука, только вместо дождя в Нью-Йорке вокруг них душная катарская ночь и запах адреналина. Оскар не просто принимает поцелуй — он вгрызается в него. Это небрежно, это дико: их зубы стучат друг о друга, языки сталкиваются в хаотичном, жадном танце, они оба захлёбываются воздухом, когда Ландо на секунду отстраняется, чтобы не задохнуться. И когда Ландо снова переводит взгляд на Оскара, он замечает то, чего не видел раньше из-за своего тумана в голове. Взгляд австралийца прикован к собственным рукам. К одной конкретной вещи. — Ты... ты трогал себя? — выдыхает Ландо и в его голосе мешается шок и триумфальное осознание. Оскар молниеносно отдергивает руку от передней части своих спортивных штанов, но поздно. Виноватый, лихорадочный блеск в глазах выдает его с головой. — Я... нет?! — его голос срывается на высокий, почти детский скрип. Это так чертовски мило и так возбуждающе, что Ландо готов взвыть. Он опускает взгляд на собственные шорты — там красуется недвусмысленный, каменный бугор, который ноет и пульсирует от каждого вдоха. — Посмотри на меня, Оскар, — рычит Ландо, хватая его за футболку и подтягивая ближе к краю кровати. — Посмотри, что ты со мной делаешь. Оскар смотрит. Осторожно, почти благоговейно, он переводит взгляд на пах Ландо, и его дыхание окончательно сбивается. — Хочешь помочь мне с этим? — Ландо переходит на шепот, который звучит как приговор. — Или ты хочешь, чтобы я просто смотрел, как ты справляешься сам, пока ты сидишь у моих ног? — Я сделаю это, — перебивает его Оскар. Голос у него внезапно окреп, в нем прорезались те самые стальные нотки, которые обычно слышат инженеры по радио, когда Пиастри требует чистого воздуха. Ландо резко вскидывает голову, встречаясь с ним взглядом. — Да? — переспрашивает Ландо. Сердце в груди колотится так, что, кажется, ребра сейчас треснут от этой чечётки. Оскар медленно поворачивается на коленях, теперь он не просто сидит рядом — он возвышается над ситуацией, глядя Ландо прямо в глаза, а не в сторону, как минуту назад. — Ага, — просто отвечает этот невозможный австралиец. И в его глазах снова вспыхивает тот самый дерзкий, соревновательный блеск. Тот самый, из-за которого Ландо весь уик-энд хотел его то ли обнять, то ли придушить. — Ладно, — Ландо выдыхает, стараясь сохранить на лице маску невозмутимости. Хотя внутри всё орет благим матом. Это определенно самое безумное событие за весь грёбаный год. Безумнее, чем провальный старт болида в начале сезона, безумнее их триумфального возвращения на подиумы, безумнее победы Оскара в спринте и того факта, что за рулем Alpha Tauri в этом году перебывало больше народу, чем в вагоне метро в час пик. — Постарайся выложиться по максимуму, новичок, — добавляет он с кривой ухмылкой. Теперь настаёт черёд Ландо самодовольно лыбиться. Да, он уже четыре сезона в этой мясорубке под названием Формула-1. Да, он еще не поднимал над головой золотой кубок за первое место в гонке, но он чертовски хорошо знает, чем владеет. В голове всплывают идиотские воспоминания: 2019 год, когда Карлос случайно прислал ему в WhatsApp свое обнажённое фото, предназначавшееся явно не Ландо. Как он каким-то образом умудрился увидеть хозяйство почти всех своих напарников — не то чтобы он специально подглядывал, просто так сложились обстоятельства. А в прошлом году они с Дэнни Риком устроили пьяный заезд в MarioKart на раздевание и оба позорно проиграли компьютеру, игравшему за Малышку-Мисс-Дейзи. Для человека, который привык грызть себя за каждую сотую секунды на трассе, уверенность в себе, которую он обрёл, обнаружив, что природа была к нему щедрее, чем к сэру-чёртову-Риккардо, стала его тайным оружием. И пока Оскар освобождает его от этих удушающих, невыносимо жарких шорт, Ландо чувствует, как внутри закипает чистый азарт. Он смотрит на Оскара сверху вниз, когда ткань наконец падает на ковер. — Думаешь, сможешь справиться со всем этим? Потянешь такой объем? Взгляд Оскара меняется. Это больше не благоговение новичка перед ветераном. Это чистая решимость пилота, который видит перед собой сложнейший поворот и намерен пройти его на полном газу. — Я постараюсь, дружище, — шепчет австралиец. И прежде чем Ландо успевает вставить очередную шуточку, Оскар подаётся вперед и обхватывает губами головку его члена. — Бляяяять... — шипит Ландо сквозь стиснутые зубы. Результат мгновенный. Электрический разряд прошивает позвоночник. Он уверен, что этот грёбаный подхалим Пиастри уже проделывал такое раньше — слишком уж уверенно он действует. Ландо борется с желанием податься бедрами вперёд, вбиться в этот рот, когда Оскар почти виртуозно начинает ласкать его языком. В голове мелькает шальная мысль: а как там было у него с Лили? И чем он вообще занимался все эти четыре года, пока Ландо страдал в McLaren? Вспоминая, с чего всё началось — с этого нелепого предложения сделать массаж головы (ха-ха, если бы он только знал, куда это приведет), — Ландо запускает обе руки в волосы Оскара. Он сжимает их, чувствуя, как напрягается его собственный пресс. Оскар стонет прямо ему в пах, и эти вибрации пронизывают Ландо до самых костей. Он запрокидывает голову, вперив взгляд в скучный отельный потолок, пока его напарник всё смелее исследует его тело. Оскар заглатывает глубже, настойчивее, пока Ландо не начинает чувствовать пульсацию в его горле. Теперь сдерживаться — выше человеческих сил. — Фуууух... — стонет он голосом, который сам от себя никогда не слышал. Этот звук — низкий, надтреснутый, животный. Он слегка надавливает на затылок Оскара, удерживая его на месте, фиксируя этот глубокий контакт. Он чувствует, как у австралийца непроизвольно сжимается горло. Оскар давится, его тело напрягается, и Ландо, внезапно уколовшись жалостью к своему «золотому мальчику», ослабляет хватку. Оскар отшатывается, тяжело дыша. Его щеки пылают, губы влажно блестят, а глаза подернуты туманом. Ландо, чувствуя прилив какого-то капризного превосходства, демонстративно надувает губы. — Ну что, как тебе дистанция? — напевает он, растягивая слова. — Неужели не собираешься победить этот болид? Оскар хмурится. Вместо ответа он просто подаётся вперед и ... обнюхивает его. Как хищник, который примеривается к добыче. А затем снова берёт его в рот. Глубже. Резче. Чёрт, это просто космос. Ландо сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Он должен держаться. Он не должен кончить прямо сейчас, не должен просто грубо трахнуть его в рот, хотя всё в его организме вопит именно об этом. Он напоминает себе: это Оскар. Его милый, сдержанный напарник. Если он его сейчас сломает, ему придется отвечать перед всем Уокингом. Зак Браун его за такое не похвалит. Опустив взгляд, он видит, что Оскар тоже сжимает кулаки, борясь с рвотным рефлексом. Он старается. Он так, мать его, старается угодить. — Ты делаешь это... — выдыхает Ландо, и его голос дрожит от восторга. — Ты делаешь это так хорошо для меня, Оск. Оскар стонет и Ландо видит, как тот пытается вжаться бёдрами в ковёр, ища хоть какое-то облегчение для собственной нужды. Ага, значит, тебе нравится похвала, маленький сукин сын — делает пометку Ландо. Он отбрасывает эту информацию на потом и резко хватает Оскара за волосы, буквально вырывая его от своего члена. Оскар замирает, разинув рот, с его губ срывается тихий хнычущий звук. Его глаза блестят в свете ламп, полные недоумения. — Не двигай бёдрами, — Ландо тычет в него пальцем, как строгий учитель. — И не смей трогать себя. Я не разрешал. Оскар, кажется, хочет возразить — в его взгляде на секунду мелькает привычное упрямство, — но потом он просто решительно кивает. Его покорность пьянит сильнее шампанского на подиуме. Ого. Двойное удовольствие. Видеть его таким — сломленным и ждущим. Ландо наклоняется и быстро целует его в кончик носа. — Я разберусь с тобой позже, обещаю, — шепчет он сладким, ядовитым голосом. — Терпение — это добродетель, малыш. А теперь... возьми в рот. Сейчас же. Он сам не понимает, откуда в нём эта властная сторона. Обычно он — душа компании, шутник, свой парень. Но Оскар... Оскар пробуждает в нём что-то первобытное. Пиастри, как послушный щенок, кивает и снова опускает голову. Холодный поток воздуха из кондиционера на секунду обдувает влажный член Ландо, заставляя того вздрогнуть. Он завороженно наблюдает, как Оскар заглатывает его — медленно, дюйм за дюймом, глядя на него снизу вверх. — Почти готово, малыш... — воркует Ландо. Оскар издает тихий всхлип, его щёки надуваются и Ландо, не выдержав, сам подаётся вперед, насаживаясь на его рот. Оскар бесцерковно давится, но Ландо уже не отпускает. Он крепко держит его за затылок, направляя, задавая ритм. — Дважды хлопни меня по бедру, если станет совсем хреново, — успевает бросить он. Возбуждение в животе превращается в сверхновую. Ландо стонет — дико, громко, на весь номер. Ему плевать, если их услышат за дверью. Рука Оскара тянется к его бедру. Ландо ожидает удара, протеста, но бледные пальцы просто сжимают его загорелую кожу с такой силой, что синяки к утру гарантированы. Оскар дрожит всем телом. — Так хорошо, Оск... Боже... Ландо не успевает договорить, потому что в этот момент Оскар протягивает вторую руку вниз и начинает ласкать его яйца. Это становится последней каплей. Ландо вцепляется в волосы напарника, его пресс сводит судорогой. Он на грани. Он чувствует это покалывание в животе — то самое, которое бывает за секунду до того, как гаснут огни светофора на стартовой решетке. Оскар сглатывает. Снова. И снова. Из груди Ландо вырывается первобытный рык. Он грубо проталкивает себя в горло Оскара до самого упора, его рука спускается к широкой шее напарника, чувствуя, как бешено бьётся там пульс. Адамово яблоко Оскара ходит ходуном под его ладонью. Эти пошлые, влажные звуки, которые обычно могли бы показаться отталкивающими, сейчас звучат как лучшая музыка в мире. Ландо замирает на самом краю, глядя вниз. Оскар смотрит на него сквозь слипшиеся, влажные ресницы. По его румяным щекам катятся слёзы — не от горя, а от физического напряжения и этого невозможного, выжигающего удовольствия. Ландо делает глубокий, рваный вдох. Он чувствует, как его лобковые волосы щекочут нос Оскара. Еще один дюйм. Еще одно движение. — Еще по одной? — хрипит он, повторяя вопрос Оскара. Оскар моргает, глядя прямо на него, и... кивает. Он кладет свою руку поверх руки Ландо, которая сжимает его затылок. Ландо чувствует это движение — и внутри Оскара, и снаружи. Он закрывает глаза и делает последний, сокрушительный толчок. — Блять! — умоляет Ландо, теряя связь с реальностью. — Я так близко, детка... ты такой хороший... такой послушный... Пресс сводит болезненной, сладкой судорогой. Ландо резко вынимает себя из его рта и за пару быстрых, неистовых движений доводит дело до конца. Оргазм накрывает его так, что в глазах темнеет. Это не просто финиш — это победа в чемпионате мира. Когда он снова начинает соображать и открывает глаза, Оскар всё еще стоит перед ним на коленях. Он тяжело дышит, его губы припухли, а нос, лоб и эти мягкие вьющиеся волосы забрызганы спермой. Он выглядит... абсолютно разрушенным и абсолютно довольным. Ландо с тихим стоном падает спиной на кровать, раскинув руки. Ему плевать, как он выглядит — голый, потный, обессиленный. — Чёрт... — выдыхает он в потолок, пока отголоски экстаза еще дрожат в мышцах. — Кажется, это был лучший оргазм в моей жизни. Оскар... ты просто маньяк. Это было редкое, почти сакральное признание. Ландо слышит, как отчетливо хрустят суставы Оскара — этот сухой звук в тишине номера кажется громом. Австралиец медленно встает с колен, разгибая затекшее тело. — Я же говорил... что сделаю всё, что в моих силах, — хрипло бросает он. Голос Оскара звучит так, будто он наглотался наждачной бумаги вперемешку с песком Лусаила. Ландо, стараясь не вести себя как последний придурок, который просто «воспользовался и забыл», заставляет себя подняться. Тело ощущается тяжёлым, налитым свинцом и патокой. Он прекрасно осознаёт, что на нём сейчас только толстовка, бесстыдно задравшаяся вверх, но игнорирует это, пересекая комнату в поисках воды. — Выпей это, — он протягивает бутылку. Оскар не успевает ее перехватить — реакция явно подводит его после такого заезда. Пластик с мягким, глухим стуком падает на измятое одеяло. — Я серьезно, Оск, — бормочет Ландо, пытаясь скрыть за ворчанием собственное волнение. — Если ты завтра придёшь на брифинг без голоса, Андреа Стелла меня просто кастрирует. Скажет, что я замучил своего напарника... в плохом смысле. Он дожидается, пока Оскар дрожащими пальцами открутит крышку и сделает жадный глоток. Только после этого Ландо идет в ванную. Он хватает рулон туалетной бумаги, обильно смачивает ее водой. Уборка никогда не была его сильной стороной — обычно он просто сваливал всё на тех, кого он трахал. Но сейчас всё иначе. Ему нужен был этот образ: его напарник, его главный конкурент, вундеркинд, которого он только что — в каком-то смысле — присвоил. Выходя из ванной, он мельком видит себя в зеркале. Пиздец. Он выглядит так же потрёпанно, как и Оскар. Волосы дыбом, глаза лихорадочно блестят, губы искусаны. И это при том, что не он последние десять минут работал ртом. Вернувшись в спальню, он застаёт Оскара у двери. Тот неловко топчется на месте, уже успев кое-как привести себя в порядок. Вид у него такой, будто он прямо сейчас готов раствориться в воздухе. Ландо хмурится. В груди неприятно колет. — Ты что, уже куда-то торопишься? — спрашивает он, стараясь звучать непринужденно, хотя в голосе сквозит обида. — Эм-м... — Оскар переминается с ноги на пятку, глядя куда угодно, только не на Ландо. — Н-нет, но... э-э... спасибо. За это. За... массаж головы. Боже, это звучит как вежливое прощание после неудачного свидания в Тиндере. Ландо не хочет его принуждать, он знает, что завтра их ждет изнурительная двухчасовая гонка в этом аду, но... Оскар серьезно хочет уйти вот так? Отдав всё, но не получив ничего? Сквозь его спортивные штаны всё еще отчетливо виден возбужденный член. Оскар Пиастри, ты что, святой или просто слишком скромный? — Чувак, — Ландо морщится от того, как по-пацански и неуклюже это звучит. — Дай я... приведу тебя в порядок. Иди сюда. Ты пропустил прядь в волосах, она всё еще... немного запачкана. Оскар густо краснеет, но, к облегчению Ландо, не убегает. Нерешительно — чёрт, он нервничает сейчас сильнее, чем когда совал пальцы Оскару в рот — Ландо делает несколько шагов навстречу. Он останавливается достаточно близко, чтобы Оскар почувствовал его тепло, но оставляет ему пространство для отступления. Он протягивает чистую руку — ту, с которой не капает вода. И Оскар принимает её. Его пальцы холодные, но он крепко сжимает ладонь Ландо. Спустя минуту они оба оказываются на кровати. Ландо аккуратно пытается распутать волосы Оскара. Они слиплись от пота, слюны и спермы. Честно говоря, это немного «фу», но, учитывая, что виноват во всём этом хаосе именно Ландо, он игнорирует брезгливость. Он шепчет Оскару какие-то бессмысленные слова поддержки, почти не контролируя поток речи, и чувствует, как напарник под его руками наконец расслабляется, откидываясь на подушки. Это ощущается пугающе интимно. Лежать вот так, почти в обнимку, в тишине отеля. Ландо не может поверить, что еще полчаса назад хотел выставить его за дверь. Теперь ему хочется, чтобы эта ночь не заканчивалась. — Стой... не вертись, — просит он шёпотом. Оскар замирает. Ландо осторожно подносит влажную салфетку к его уху, бережно стирая следы их безумия, пока кожа не становится чистой. Оскар в ответ издаёт тихий, одобрительный звук — что-то среднее между стоном и мурлыканьем. Ландо украдкой косится вниз. Его собственная эрекция немного спала, но он терпеть не может оставлять дела незаконченными. Оставлять Оскара с синими яйцами — это преступление против человечности, он по себе знает, как это больно. Он осторожно протягивает руку и гладит Оскара по щеке. Тот затаил дыхание. — Можно тебя поцеловать? — шепчет Ландо, чувствуя себя глупым подростком. — Или это уже перебор? Оскар смотрит на него в упор и в его взгляде проскальзывает привычный сухой сарказм, который Ландо так любит. — Ну, Ландо... я не думаю, что это может быть более странно, чем наш первый поцелуй «вниз головой». Или тот факт, что я только что держал твой член во рту. Это не требует ответа. Ландо просто наклоняется и нежно прижимается губами к губам Оскара. Это медленно, как патока в холодный день, но сладко, как лучший мёд. Оскар кладет руку на обнажённое бедро Ландо, и тело Норриса мгновенно отзывается — пульсация возвращается с новой силой, но он заставляет себя игнорировать это. Сейчас всё внимание — Оскару. Его потребностям. Его удовольствию. Как Ландо всегда любил повторять (самому себе в зеркало), довести другого до экстаза — это тоже победа. Это власть в чистом виде. Он снова наматывает волосы Оскара на кулак — он уже понял, что новичку нравится эта лёгкая грубость — и углубляет поцелуй. Страсть вспыхивает мгновенно, превращаясь в тот самый ревущий пожар, который выжигает все мысли о завтрашней стратегии и износе шин. Когда Ландо отстраняется, чтобы глотнуть воздуха, Оскар — этот жадный Пиастри — пытается потянуться за добавкой. Но Ландо грубовато отталкивает его, издавая предостерегающий звук. — Хорошее приходит к тем, кто умеет ждать, Оззи, — воркует он, чувствуя себя ёбаным искусителем. Оскар, как всегда вежливый и покорный в эти минуты, просто кивает. Послушный мальчик. Его мальчик. Игнорируя ноющую боль в ногах (спринт и последовавший за ним марафонский минет — это вам не шутки), Ландо максимально изящно — насколько это вообще возможно в его состоянии — перекидывает ногу через бёдра Оскара. Он усаживается сверху, оседлав его, чувствуя под собой твёрдость чужого желания. Щёки Оскара горят так, что, кажется, об них можно прикуривать. — Втройне симпатичный, — шепчет Ландо, любуясь этим зрелищем. — Давай-ка приведем тебя в порядок, а? — бормочет он. Боже, это самая несексуальная фраза в истории человечества, но на Оскара она действует как стартовый пистолет. Он начинает кивать так интенсивно, будто от этого зависит успех всех будущих обновлений болида. Ландо едва сдерживает смешок. Такой энтузиазм... это подкупает. Как только рука Ландо касается пояса штанов Оскара, тот резко выгибает спину навстречу. — Тш-ш-ш... тише, — шипит Ландо. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо, а это значит — мы не закончим через три секунды. Чтобы немного охладить пыл (хотя его собственные пальцы дрожат от нетерпения), Ландо снова целует его, а затем спускается губами к шее. Чёрт. Эта шея. Она кажется шире, чем у самого Ландо. Была бы у него сейчас рулетка, он бы точно замерил объем. Ему хочется обхватить её пальцами, сжать, посмотреть, как Оскар будет корчиться под ним, пытаясь поймать ртом воздух. Он чувствует, как кадык Оскара нервно дергается под его губами, когда Ландо просовывает палец за пояс его штанов, касаясь горячей, влажной кожи. Австралиец дрожит. Боже, он буквально вибрирует от предвкушения. Ландо не может поверить, что этот ледяной робот сейчас в его полной власти. — Ты так хорошо справляешься, детка... — шепчет Ландо, утыкаясь ему в ямку над ключицей. Детка? Серьезно, Норрис? Откуда ты это выкопал? Но, честно говоря, плевать. Он это сказал, и Оскар, кажется, совершенно не против. Наоборот — это слово действует на него как удар током. Оскар громко, несдержанно стонет, когда Ландо находит губами небольшое красное пятнышко на его шее — синяк, оставленный пальцами, теперь это будет его метка. Мой. Теперь точно мой. Весь, до последнего вздоха. Ландо спускается губами ниже, туда, где под тонкой кожей отчётливо проступает ключица Оскара. Острый, изящный изгиб. Странно, но он поймал себя на мысли, что никогда раньше не видел напарника без рубашки. В сети таких кадров — по пальцам пересчитать, Оскар всегда был застёгнут на все пуговицы. Да, Ландо наводил справки, рыскал по фанатским аккаунтам, а потом судорожно чистил историю поиска, боясь, что об этом узнает кто-то из пресс-службы. Но реальность... реальность бьет под дых. Тот факт, что он видит Оскара обнаженным впервые именно так — когда тот дрожит, распластанный под ним на кровати, — завораживает до тошноты. Он жадно, почти грубо проводит зубами по этой выпирающей косточке. Оскар снова всхлипывает, его руки инстинктивно взлетают вверх, хватаясь за ткань толстовки Ландо, пытаясь притянуть его еще ближе, вжаться, исчезнуть в нём. — Не трогай, — выдыхает Ландо прямо в горячую кожу. Голос звучит как скрежет металла. — Я не разрешал. Руки по швам, Оскар. Живо. Он чувствует, как его собственный член снова каменеет, пульсируя в такт бешеному сердцу. Взгляд Оскара затуманен чистой, беспримесной похотью, но в нем всё еще теплится то самое чёртово австралийское упрямство, которое Ландо так отчаянно хочет вытравить. Он хочет, чтобы этот вечер — неважно, одноразовая это акция в честь подиума или начало чего-то катастрофического — выжгло на подкорке Оскара клеймо. Чтобы это было настолько умопомрачительно, чтобы Пиастри больше никогда не смог смотреть на трассу, не вспоминая вкус пальцев Ландо у себя во рту. Он хочет его сломить. Не просто победить, а демонтировать и собрать заново по своим чертежам. Оскар медленно опускает руки. Его пальцы сжимаются в маленькие, аккуратные кулачки на простыне. Колени подрагивают. Покорный. Чертовски покорный. — Можно я задеру тебе рубашку? — спрашивает Ландо. Голос подводит его, он заикается, но даже эта минутная слабость кажется сейчас частью игры. Согласие — это самый мощный афродизиак, который он когда-либо пробовал. — Чёрт... да, конечно, — выдыхает Оскар. У него уже не просто перехватывает дыхание, он буквально задыхается от ожидания. Ландо резким, нетерпеливым движением задирает кремовую ткань вверх, обнажая грудь. Оскар в потрясающей форме. Свет из окна отеля, пробивающийся сквозь щель в шторах, ложится на его тело, подчеркивая каждую мышцу, каждую впадину на напряженном животе. Ландо замирает на секунду. Святой ад, этот парень скрывал под формой настоящий шедевр. Он прижимается губами к молочно-белой коже живота. Оскар пахнет жаром, соленым потом и чем-то неуловимо свежим — эвкалипт? Каким же гелем для душа он пользуется? Ландо хочет слизать этот запах с него целиком. Положив ладонь на гладко выбритый пупок Оскара, Ландо ведет ею вверх, ощущая, как под кожей перекатываются мышцы пресса. Он облизывает впадинку на его груди, добираясь до сосков. В отличие от жесткой талии, грудные мышцы Оскара мягкие, податливые — их хочется не просто целовать, их хочется кусать до меток. Когда Ландо обхватывает губами его розовый, уже вставший сосок, Оскар выгибается дугой, издавая протяжный, ломаный стон. Ландо отрывается от него с влажным, вызывающим чмоканьем. — Смотри на меня, Оскар. Глаза вниз. Второй подчиняется мгновенно, хотя веки его дрожат. Раз уж он такой образцово-послушный, Ландо не отказывает себе в удовольствии нежно прикусить его вторую грудь. — Продолжай в том же духе, малыш. Будь хорошим мальчиком. — Да... — кажется, в этой удушливой атмосфере Оскар способен выдавливать из себя только это короткое согласие. Ландо покрывает поцелуями каждый сантиметр его торса, спускаясь всё ниже, к границе спортивных брюк. — Подними бёдра, — командует он. И Пиастри слушается. Беспрекословно. Сердце Ландо делает кульбит. Неужели он действительно сейчас это увидит? Он желает этого финала так же яростно, как своей первой победы в Гран-при. Нет, даже сильнее. Сдерживая нарастающее безумие, он на секунду зажмуривается, представляя, как они оба завтра не смогут даже втиснуться в кокпиты после такого. А потом он просовывает пальцы под резинку брюк и белья Оскара и одним быстрым, рвущим движением стягивает их вниз. Когда он открывает глаза, его прошибает пот. То, что он видит — это чертовски сексуально. Член Оскара стоит колом. Ландо готов поклясться, что не видел ничего более твердого и внушительного за всю свою жизнь, включая собственные утренние стояки. На головке алого цвета уже скопилась крупная капля смазки, она медленно стекает по стволу, на котором отчетливо пульсирует толстая вена. Должно быть, это чертовски больно — так долго ждать развязки. Ландо легонько поглаживает головку подушечкой пальца, и Оскар вздрагивает всем телом, хотя Ландо еще даже не обхватил его. — Фуууух... — вырывается у Ландо. Он чувствует, как под его бёдрами Оскар снова пытается инстинктивно приподняться, ища контакта. Сопляк, так и норовит нарушить приказ. Ландо опускает большой палец, размазывая предэякулят по всей окружности головки и Оскар всхлипывает, сжимая простыни так, что костяшки его пальцев белеют. Весь мир для него сейчас сузился до этой ладони. А лицо... Боже, это лицо. Раскрасневшиеся щёки, волосы, разметавшиеся по подушке, лихорадочные глаза и эти вечно спокойные губы, которые сейчас беспомощно приоткрыты. Должно быть, Ландо слишком долго любовался своей добычей, потому что Оскар жалобно, на грани срыва шепчет: — Пожалуйста... Ландо, пожалуйста. Ландо решает сжалиться. Но по-своему. Он убирает руку и подносит её к самому лицу австралийца. — Плюнь. Он чувствует жаркое дыхание Оскара на своей коже. Тот замер. — Я сказал — плевок. Живо, — голос Ландо становится резким, как щелчок хлыста. Он смотрит, как Оскар смачивает губы, как слюна скапливается в уголках его рта и стекает на ладонь Ландо. Этого мало. Ландо тоже смачивает пальцы, прежде чем наконец плотно обхватить член Оскара. Он начинает медленно, с профессиональной точностью. Сжимает у самого основания и чуть ослабляет хватку, когда ведет ладонь к вершине. Именно так, как он сам любит. Судя по тому, как Оскар откидывает голову и стонет в потолок — вкусы у них совпадают идеально. Ландо наклоняется, снова впиваясь зубами в его шею. Его собственные бёдра непроизвольно подаются вперёд, пах трётся о бедро Оскара, и это блаженство вымывает остатки рассудка. — Ну и как тебе это, а? — хрипит он, уже не пытаясь скрыть, как сильно он заведен. — Нравится, когда моя рука тебе дрочит? — Да... хорошо... — скулит Оскар. — Боже, Ландо... действительно хорошо. Эти комплименты — как закись азота в двигатель. Голова идёт кругом. — Да? Хочешь быстрее? Хочешь, чтобы я не останавливался? — Пожалуйста... — Оскар зажмуривается так сильно, что на глазах выступают слёзы. — Пожалуйста, пожалуйста... — Не вздумай кончать раньше времени, — Ландо двигает бёдрами, чувствуя, как его собственный член, прижатый к животу Оскара, требует своей доли. Оскар издаёт звук, похожий на мурчание и от этого утробного звука у Ландо внутри всё сжимается. Он ускоряет темп. Кисть работает без устали — вверх-вниз, с легким проворотом, обхватывая головку. Он чувствует, как орган под его ладонью пульсирует, становясь... еще больше? Ландо замирает на секунду. Больше? Серьезно? Этот парень не перестаёт его удивлять. Его собственное эго шоумена вопит от возмущения, но возбуждение зашкаливает. — Ты что там, выращиваешь что-то? — он переходит на рваный шёпот, увеличивая скорость. — Я думал, ты на пределе, а тут... чёрт, еще дюйм? Ты издеваешься надо мной, Пиастри? Оскар открывает рот, пытаясь что-то сказать, но Ландо безжалостно надавливает большим пальцем прямо под головку и из груди австралийца вырывается такой стон, что кажется — в номере задрожали стёкла. Просто невыносимо. Этот новичок обходит его и здесь? Это ярость, это азарт, это чистая похоть. Ландо хочет дожать его, выжать из него всё до последней капли, показать, кто здесь доминирует на самом деле. — Я... я больше не могу... — слабо выдыхает Оскар, теряя контроль над телом. Ландо чувствует, что сам вот-вот взорвётся. Он подаётся вперёд, устраиваясь так, чтобы их члены соприкасались, головка к головке. — Можешь, — рычит он, сжимая оба их члена в одной руке, чувствуя, как они синхронно бьются. — Держись, Оск. Мы финишируем вместе. Прямо сейчас. Несколько секунд Ландо кажется, что он ослеп и оглох. В голове — стерильная пустота, ни одной связной мысли, ни одного слова, только белый шум экстаза. Всё его существование сейчас сосредоточено в точках соприкосновения: там, где их члены трутся друг о друга, и в тупой, ноющей боли в запястье, которое продолжает двигаться в бешеном, рваном ритме. Единственное, что пробивается сквозь этот гул — рваное, поверхностное дыхание Оскара и его собственный хрип, нарастающий, как звук мотора на прямой старт-финиш. Это будет первый оргазм Оскара за ночь. И второй для Ландо. Пальцы Оскара разжимаются, выпуская простыни и судорожно впиваются в ткань толстовки Ландо. Ландо не может его за это винить — он сам подается вперед, накрывая губы Оскара своими. Их носы сталкиваются, дыхание смешивается в один горячий вихрь. Это отчаяние, это изнеможение, это пылкое, почти болезненное единение двух людей, которые привыкли побеждать любой ценой. Ландо чувствует, как Пиастри начинает бить крупная дрожь. Горячий выдох обжигает рот Ландо, прерываясь тихими, гортанными стонами. Ландо резко отстраняется и садится ровнее, оседлав бёдра напарника. Он хочет видеть всё. Он не пропустит ни одной секунды того, как этот ледяной принц окончательно потеряет контроль. — Давай... — подбадривает он то ли Оскара, то ли самого себя, окончательно одурев от запаха пота и секса. — Давай, детка, иди ко мне... я уже здесь, я так близко... Оскар широко раскрывает рот в немом, оглушительном стоне наслаждения. Ландо буквально рычит, когда волна оргазма накрывает их обоих одновременно. Из ярко-алого кончика члена Оскара вырываются первые белые струи, пачкая его собственный живот и руки Ландо. Ландо смакует этот момент, жадно вглядываясь в затуманенные, почти отсутствующие глаза Оскара. Тот смотрит в потолок так, словно увидел там райские кущи, хотя на самом деле он видит только тяжело дышащего, полуголого Ландо Норриса. Ландо буквально валится на Оскара, ноги больше его не держат, превратившись в вату. Дыхание Пиастри постепенно выравнивается, переходя в прерывистые, дрожащие всхлипы. Я тебя вроде как ненавижу, — первая отчётливая мысль, которая всплывает в сознании Ландо, когда он чувствует последние, затихающие толчки члена Оскара под своей ладонью. Но ты слишком хорош, ублюдок. Я не могу тебя презирать, как бы мне этого ни хотелось. — Как ты... как ты себя чувствуешь? — выдыхает он, пытаясь вернуться в реальность из того космоса, куда они только что улетели. — Х-хорошо... — грудь Оскара тяжело вздымается, кожа всё еще горит. — Ты чертовски хорошо для меня сыграл, — признаётся Ландо, неловко перекидывая ногу через напарника. Колени протестуют против каждого движения, когда он наконец сползает на матрас рядом. — Ну и как тебе такое празднование победы? Получше, чем душ из розовой воды на подиуме? — Назовем это финишем в очковой зоне, — хрипло шутит Оскар, возвращаясь к своему привычному, непробиваемому сарказму. Ландо одновременно хочет поцеловать его за это и ударить подушкой. Он догадывается, что для Оскара это тоже было... неоднозначно. Слишком сложно для простого перепиха между коллегами. — Ты всё? Закончил? — Оскар приподнимает голову, глядя на свой живот, который теперь выглядит весьма... художественно. Ландо даже не отвечает. Он с трудом поднимается на ватных ногах и, пошатываясь, бредёт в ванную. — На этот раз не пытайся меня одурачить, Пиастри. Ты пустой, как баки болида после финиша. — Приберегу остатки на гонку, — доносится из комнаты тихий голос напарника. Ландо возвращается с целой упаковкой влажных салфеток, которую он в итоге роняет на пол, смачно выругавшись. Бог свидетель, сейчас им нужно много салфеток. Оскар заметно вздрагивает, когда Ландо начинает осторожно очищать его кожу. — Спокойно, малыш, — успокаивает он его мимолетным поцелуем в висок. — Я просто убираю улики. — Пфф... — Оскар усмехается, и его пресс снова напрягается. — Малыш? Ландо, серьёзно? — А что? Твое имя не рифмуется ни с чем приличным, — Ландо проводит тканью по нижней части мошонки Оскара. — О, боже. Ты что, и здесь всё выбрил? Или это воск? Оскар удивлённо вскидывает бровь, глядя на него снизу вверх. — Это для улучшения аэродинамики, Норрис. Ты разве не знал? Меньше сопротивление воздуха — выше скорость. Ландо давится воздухом так сильно, что чуть не падает на Оскара. — Что за чёрт?! Ты невыносим. Тебе кто-нибудь говорил, что ты абсолютно ужасен в болтовне после секса? Звучишь как технический регламент FIA. Оскар что-то невнятно мычит, но внезапно его взгляд становится серьёзным, почти мрачным. Ландо тут же вспоминает про Лили, про расставание, про всю ту хрень, которую Оскар явно прячет за своим спокойствием. — Эй, — выпаливает Ландо, не давая напарнику снова уйти в себя. — Ты сможешь... ну... сыграть еще разок? Оскар замирает. В его глазах отчаяние на мгновение борется со слабой, почти детской надеждой. Он опускает взгляд на член Ландо, который, как по команде, начинает снова твердеть от одной мысли о продолжении. — Эм... я имею в виду... — Оскар сглатывает. — Да. Вполне. Если ты не боишься опоздать на парад пилотов. — Ты хочешь, чтобы я это сделал? — Ландо приподнимает бровь, зная, что в этом ракурсе он выглядит чертовски сексуально — растрёпанный, властный и опасный. Щёки Оскара снова заливает густой румянец. — Да. Конечно. Пожалуйста, Ландо. Норрис ухмыляется, наклоняясь к его шее, которая уже покрыта мелкими засосами и синяками. — Обещаю, я не слишком тебя измотаю. Тебе завтра еще оборонять мою позицию. — Сделаем поровну на двоих? — выдыхает Оскар, когда губы Ландо снова касаются его пупка. Он уже знает, что в этот раз Ландо не отделается просто ролью зрителя. — Я слишком хорошо тебя знаю, Оск... ты слишком сладкий, чтобы я оставил тебя в покое, — Ландо хватает руку напарника и с силой прижимает его ладонь к своей эрекции, показывая масштаб проблемы. — Итак... — Оскар прикусывает губу, подавляя стон. — Значит, нас сегодня будет двое на подиуме? Или трое, если считать твое эго? Ландо хищно улыбается. — Сегодня и завтра, Оззи. Только мы. — Я буду вторым, — шепчет Оскар, и Ландо понимает: он говорит не про их очередность в постели и не про дурацкий счет в FIFA. Он говорит про завтрашнюю гонку. Он обещает прикрыть его тылы. Дерзкий, вызывающий, амбициозный ублюдок. И мой лучший напарник, — думает Ландо, чувствуя, как мощная волна нежности и похоти разливается по венам. Он облизывает губы и опускает голову к идеально гладкой промежности Оскара. Стоит ему только выдохнуть на чувствительную кожу, как Оскар дёргается в его руках, выгибаясь навстречу. Похоже, они всё-таки сделают это. Еще раз. И, возможно, не последний за этот сезон.