Жизнь сначала

Письмо Наполеона. 1821 год. «...Будь мы просто людьми, мой Алекс, всё было бы иначе. Я думаю об этом всё чаще. Я, который когда-то мечтал о всемирной империи, теперь понимаю, что от короны можно отказаться. От власти. От славы. Но есть вещи, от которых отречься невозможно. И одна из них — это образ твоих глаз при свете свечей в Тильзите. До меня доходят слухи. Тревожные. Твоя власть шатается, заговорщики шепчутся в тени. Я знаю, каково это. Я живу в этом уже ни один год. Я вижу, как ты пытаешься удержать всё воедино, и сердце моё обливается кровью. Меня здесь медленно травят, Алекс, но я не позволю этим ничтожествам победить. Я не умру от яда. Я умру от тоски или от пули, но не от их трусливых интриг. Я сбегу. Поклянись, что не будешь смеяться. Я найду способ и... буду ждать тебя. Когда ты скинешь с себя эту проклятую царскую мантию, когда ты устанешь нести этот крест... Приходи. Мы забудем о троне и о войнах. Мы будем просто двумя мужчинами. Доживём свои дни в каком-нибудь забытом Богом уголке, где никто не знает наших имен. Я буду ждать тебя, мой русский царь. Ждать, чтобы наконец-то стать просто твоим...»

***

Томская губерния. Осень 1826 года. Александр Павлович Романов, теперь уже Фёдор Кузьмич, сидел на скрипучем табурете в своей лачуге на краю деревни и пытался разжечь сырые дрова. Пять лет. Пять долгих лет он жил в этой немой, всепоглощающей неизвестности. Пять лет прошло с тех пор, как пришло последнее письмо с острова Святой Елены, полное безумных планов Наполеона о побеге. С тех пор — тишина. Он, Александр, инсценировал свою смерть в Таганроге с тщательностью, достойной лучшего дипломата Европы. Император Александр умер для мира легко — болезнь была удобной, врачи подкуплены, тело быстро «предано земле» в закрытом гробу. Умереть для самого себя оказалось куда сложнее. Он приехал в Сибирь, в Томскую губернию, упомянутую Наполеоном в том самом последнем письме как место их гипотетической встречи, с тлеющим угольком надежды в сердце и ледяным комом сомнений в горле. Первые месяцы простой деревенской жизни казались каторгой. Бывший император, привыкший, чтобы за него всё делали слуги, далеко не с первого раза смог завязать себе портянки так, чтобы они не натирали. Александр пытался купить лошадь и два часа торговался с цыганом, в итоге отдав втридорога за клячу, которая сдохла через неделю. Местный урядник, записывавший его в податные списки, долго и подозрительно смотрел на его слишком ухоженные, несмотря на дорогу, руки. — Из дворовых, что ли? — спросил он. Александр пробормотал что-то о службе у столичного барина-чудака, любившего ботанику. Его жалела и подкармливала одна соседка, вдовушка Матрёна. — Эх, Федя, — приговаривала она, принося ему котелок щей. — Видать, жизнь тебя по башке стукнула. Ничего, обживёшься. Сибирь, она всех ровняет. Он обживался. Отрастил бороду — нелепую, жидкую, которая чесалась и в которую постоянно попадала еда. Она должна была скрыть его знаменитый «греческий» профиль, хотя в этой глуши вряд ли кто-то видел хоть одну царскую гравюру. Он научился, скрипя зубами от отвращения, доить козу, которую купил у Матрёны. Коза по кличке Манюша его ненавидела и била копытом каждый раз, когда мужчина приближался. Однажды на постоялом дворе, куда он зашёл продать беличьи шкурки, Фёдор услышал обрывки разговора о «бунте в столице», о повешенных дворянах, о декабристах. Бывший император сидел, стиснув кружку с квасом так, что пальцы побелели. «Это моё наследие. Моё либеральное веянье, мои полумеры, мои разговоры о конституциях у камина… Они выросли из этого, и теперь мой маленький брат должен с этим со всем…» Александр почувствовал тошнотворный приступ вины, такой сильный, что ему пришлось выйти на морозный воздух, чтобы не потерять сознание. Он искал работу. Сначала пытался учить местных ребятишек грамоте, но быстро выяснилось, что дети крестьян в грамоте не нуждались, а сам он терпеть не мог их криков и драк. Потом нанялся помощником к старому столяру. Первая же попытка обработки дерева закончилась глубокой занозой под ногтем и яростной руганью мастера: — Да ты, браток, наверное, никогда в руках и топора не держал! И всё это время, в моменты отчаяния, он уходил в лес, смотрел на бескрайнюю, безмолвную тайгу и думал: «Он правда здесь? Где-то здесь? Сбежал ли он или… его кости давно покоятся на проклятом острове, а я — просто безумец, приехавший на край света вслед за призраком?» Морозы стояли лютые. Александр мёрз так, как никогда, даже зимой 1812 года. Холод в Сибири был другим — застревал в костях и высасывал остатки воли. Фёдор, как назвал он себя, спал всегда в верхней одежде и постоянно просыпался от того, что покрывались инеем и слипались ресницы. Печка топилась плохо, дым разъедал глаза. Он ел вяленую рыбу, жёсткий как камень хлеб и варил безвкусную кашу из того, что удавалось найти или купить. И всё же Александр искал. Нет, не искал — вглядывался в лица редких прохожих, прислушивался к разговорам, ловил слухи о странных людях. Бывший император знал, что это полное безумие, но не мог остановиться. А потом он потерял кольцо. Простое, серебряное, без гербов — то самое, что Наполеон снял со своей руки и сунул ему в карман в момент того последного, стремительного, полного боли и обещаний прощального поцелуя в Париже. Александр обнаружил пропажу, возвращаясь с заготовки дров. Он ползал по снегу, рылся в сене, пока не стемнело и пальцы не одеревенели от холода. Не нашёл. Это казалось знаком. Ясным и беспощасным. Конец. Призрак рассеялся. Надежда умерла. Он сидел на пороге своей лачуги, глядя в чёрное небо, и чувствовал себя пустым и вымороженным изнутри. У него ничего не осталось.

***

На следующий день, в попытке заставить себя жить дальше, он пошёл в лес за хворостом, подскользнулся на скрытом снегом льду и тяжело упал, вывихнув лодыжку. Боль была ослепительной и, по странному стечению обстоятельств, очень земной и реальной. Впервые за много дней он почувствовал хоть что-то. Кое-как Фёдор Кузьмич допрыгал до деревни и постучался к местному лекарю — угрюмому старику по прозвищу «Костыль». Лекарь, вонючий от трав и самогона, осмотрел ногу. — Растяжение. Не смертельное. Хромота на пару недель. Два рубля. — У меня нет двух рублей, — хрипло сказал Фёдор. — Работать у меня будешь. Потом отдашь, а сейчас лежи. Со двора донёсся шум, крики и лай. Лекарь выглянул в окно и фыркнул: — Опять эти проклятые лисы курятник роют. Эй, Николя! — закричал он. — Гони их, а то опять всех кур повыносят! За окном послышался чей-то возмущённый окрик — на ломаном, диковинном наречии, смешанном с местным говором. Потом — топот, лай, шлепок, и лисы с визгом разбежались. Лекарь проворчал: — Чудак этот Николя-плотник, но руки золотые. На любое зверьё управу знает… Александр посмотрел на свои собственные руки, принадлежавшие когда-то надежде всей Российской империи, но которые по сути ничего не умели.

***

Прошла неделя. Фёдор, хромая, отрабатывал долг у лекаря, перебирая и высушивая травы. Однажды вечером, возвращаясь домой в предзакатных сумерках, он увидел на краю деревни фигуру у поленницы. Невысокий, коренастый человек колол дрова. Ровными, точными, мощными ударами. Он стоял спиной к нему, и в его осанке, в каждом движении чувствовалась привычка к труду и… военная выправка. Александр остановился как вкопанный. Горло сжалось. Глупая, дурацкая надежда снова сжала израненное сердце. Он уже боялся верить чему-либо и разрывался между желанием убежать и… сделать шаг вперёд. Ветка сама хрустнула под его ногой. Человек у поленницы резко развернулся, держа топор наготове. В сумерках Александр увидел заросшее бородой лицо, пронзительные глаза под густыми бровями, знакомый до боли, властный и насмешливый взгляд. Мужчина смотрел на него несколько секунд, не мигая, а потом его глаза сузились. Он медленно опустил топор. — Nom de Dieu… (Именем Бога…) — вырвалось у него шёпотом, по-французски. Сам Александр не мог вымолвить ни слова. Он стоял, пошатываясь, в своём потрёпанном зипуне, с жидкой бородой, и смотрел на призрак, ставший плотью. Мужчина открыл уже рот, чтобы прогнать его, но Александр сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Пока они не оказались лицом к лицу. Александр чувствовал, как слёзы подступают к горлу. Тот же волевой подбородок, тот же нос, те же глаза, в который внезапно мелькает узнавание. — Ты… — голос мужчины дрогнул. — Не может быть… — Но есть, — хрипло выдавил Александр. — Кажется. Они стояли в шаге друг от друга, как на поле боя перед решающей схваткой. — Твоя нога? — спросил Наполеон, его взгляд скользнул вниз. — Растяжение, бродил по лесу, — ответил Александр, и вдруг нелепая истерическая смешинка подкатила к горлу. — Я искал тебя всё это время, и нашёл, просто выйдя из избы. Наполеон рассмеялся. Коротко, резко, почти по-собачьи. — Типично для тебя, Алекс. Ты всегда слишком всё усложнял. Даже здесь. — Он сократил расстояние между ними. Его руки поднялись и коснулись щёк Александра, обросших колючей щетиной. — Mon Dieu… Это действительно ты. Ты постарел. — Ты тоже. И оброс, как медведь. Наполеон провёл большим пальцем по его щеке, по огрубевшей коже и вытер слёзу, которую Александр даже не заметил. — Плачешь, как дитя. — голос Наполеона стал невыносимо мягким. — От холода, — соврал Алекс, его голос сорвался. — От дурацкого холода. Наполеон не стал спорить, притянул его к себе и поцеловал. Сначала в лоб, потом в сжатые веки, скрывающие слёзы и наконец — в губы. Он поцеловала его с такой всепоглощающей нежностью и горечью, что у Александра подкосились ноги. Он ухватился за плечи мужчины, чтобы не упасть. — Идиот, — ворчал Наполеон, не выпуская его из объятий, губы двигались у самого уха Александра. — Несчастный, наивный идиот. Ты думал, я умер на этом чёртовом острове? За кого ты меня принимаешь?! Я же обещал, что приду. Я всегда исполняю обещания. Даже если для этого приходится умирать для всего мира и становиться плотником в этой богом забытой дыре. — Ты умер, — прошептал Александр, впитывая его тепло и запах — кожи, пота, дерева. — Мне доложили… — Я очень хорошо умер, — с гордостью похвастался Наполеон. — Церемония была достойной, а потом я уплыл. Долгая история. Расскажу потом. Сейчас ты промёрз до костей. Он отстранился, снял с себя свой грубый, пропахший дымом тулуп и накинул его на плечи Александра. — Иди сюда. — мужчина обхватил его за талию, взяв часть веса на себя, и они пошли, хромая вместе, от поленницы. — У меня есть дом. Печка. Чай. Больше никаких прогулок в лесу. Понял? Ты уже нашёл меня. Всё. Игра окончена. — Мы в Сибири, — с изумлением произнёс Александр, озираясь по сторонам, будто видел всё впервые. — Мы оба. Ты и я. Два императора. В Сибири. Посреди тайги. — Да. Только мы уже не императоры, — Наполеон усмехнулся. — И знаешь что ещё? Это чертовски прекрасное место, чтобы наконец-то начать жить. Без мундиров. Без приказов. Без всего этого… идиотского величия. — Только с тобой. Вместе, — договорил Алекс, прижимаясь к его плечу. — Вместе, — подтвердил Бонапарт, и крепче сжал его талию. — Попробуй только ещё раз потеряться. Зашью тебя в медвежью шкуру и буду держать на привязи. — Обещаешь? — Клянусь тем, что от меня осталось. Они шли по темнеющей деревенской улице, двое седых, израненных жизнью мужчин, нашедших друг друга на краю света. И холод сибирской ночи ласково обнимал их за плечи.

***

Их совместная жизнь, как и раньше, началась на поле брани. Дом Николя, который он с гордостью называл «штаб-квартирой», оказался чуть больше и уютнее лачуги Фёдора, и решено был жить там. Главным достоянием дома была огромная, добротно сложенная печь, которую хозяин выкладывал сам, изучая по старым книгам принципы голландской кладки. — Тепло — основа любой успешной кампании, особенно в России. Это я ясно усвоил! — высокомерно заявил он. Из своего старого дома Александр, в свою очередь, принёс с собой три книги, серебряную ложку, последний след роскоши, и полное неумение делать что-либо практичное. Первая битва между ними разгорелась утром, из-за овсяной каши. — Ты её перемешиваешь так, будто это цементный раствор, — фыркнул Наполеон, наблюдая, как Александр сосредоточенно ворочает ложкой в котелке. — Каша должна томиться. Нужно терпение. Ты никогда не умел ждать. — Я ждал больше пять лет, — сухо парировал Александр. — Думаю, с терпением у меня всё в порядке, а вот с кулинарией, видимо, нет. — Вижу. Она пригорела. Опять. Каша действительно пахла горелым. Александр с досадой отставил котелок. — В Зимнем дворце… — В Зимнем дворце тебе её подавали на серебряном блюдце с фарфоровой крышечкой, и ты даже не задумывался, как она там оказывалась, — закончил за него Николя. Он взял котелок, выскреб ещё съедобные части в две миски. — Забудь про Зимний дворец. Здесь твой дворец — эта изба, а трон — табурет у печки. Ешь. Они ели молча. Каша была горьковатой, но горячей. И это было вкуснее любого фуа-гра. Вторая битва разгорелась из-за территории. Кровать была одна, узковатая, сколоченная Наполеоном из сосновых досок. — Ты дёргаешься во сне, — ворчал Наполеон на вторую ночь, отворачиваясь к стене. — И занимаешь три четверти пространства. У тебя и в постели имперские амбиции. — Я не дёргаюсь. Я размышляю, а размышлять удобнее, когда есть пространство для мыслей, — бормотал Алекс, пытаясь устроиться поудобнее, но каждый раз натыкаясь локтем то на стену, то на Наполеона. — «Пространство для мысли»? — корсиканец резко развернулся к нему. В темноте его глаза блестели. — Моя самая главная мысль сейчас — вытолкать тебя спать на пол, но я великодушен, так что просто подвинься. Он грубо подтянул Александра к себе, прижав его спиной к своей груди, и накрыл их обоих тёплым одеялом. — Вот. Теперь ты не дёрнешься и пространства хватает. Александр замер. Привыкнуть к этому — к простой, грубоватой близости после стольких лет одиночества и вынужденного целомудрия — было странно. Одновременно страшно и божественно прекрасно. Он чувствовал тепло другого тела, слышал ровное дыхание у своего затылка. — Это… непривычно, — тихо признался он. — Всё сначала непривычно, — прошептал в ответ Николя, и его губы коротко коснулись шеи Фёдора. — Привыкнешь. Они привыкали вместе. Николя, уже сибиряк со стажем, был стратегом их нового быта. Он составил график дежурств: кто сегодня топит печь, кто ходит за водой к проруби, кто готовит. Фёдор сначала ворчал, что это напоминает ему военный лагерь, но вскоре понял мудрость системы. Без неё он мог бы целый день просидеть с книгой, забыв и про огонь, и про еду. Алекс учился. Учился рубить дрова. Наполеон стоял рядом, скрестив руки, и комментировал каждый его удар: — Не махай, как дурак, всем корпусом! Работает только топором и кистью! Важна точность! Сила в точности, я тебе это всегда говорил! — Ты мне говорил это про артиллерию при Ваграме, а не про дрова! — огрызался Александр, с трудом вытаскивая топор из полена. — Принцип тот же! Концентрированная сила в нужной точке! Учился он и ловить рыбу. Сидел с удочкой на льду замёрзшей речки, кутаясь во все тулупы, которые Наполеон для него нашёл. — Ты похож на беспомощного медвежонка, — смеялся Николя, ловко насаживая червяка на крючок своей удочки. — Сидишь и ждёшь, что рыба сама прыгнет к тебе в руки. — Я размышляю о вечном, — с достоинством отвечал бывший русский император. — Пока ты размышляешь о вечном, мы остаёмся без ухи. Дай сюда. И, к досаде Фёдора, у Николя клёв всегда был лучше. Но были и моменты тихого триумфа. Однажды Александр, к своему собственному изумлению, починил расшатавшуюся дверь, подобрав деревянные клинья и аккуратно их забив. Наполеон осмотрел работу, потрогал, повертел дверь. — …Сойдёт, — буркнул он, но в глазах его светилось одобрение. — Может, из тебя ещё и человек получится. Не только император. А вечерами, когда вьюга завывала за стенами, а в печи тихо потрескивали дрова, наступало перемирие. Они сидели друг напротив друга. Наполеон часто что-то мастерил — чинил утварь, вырезал из дерева. Его пальцы, когда-то подписывавшие указы, теперь были исцарапаны и покрыты заусенцами, но двигались с той же уверенной точностью. Александр читал вслух. Свои три книги он уже знал наизусть, так что читал их снова и снова, иногда споря с авторами или делясь с Наполеоном какими-нибудь внезапными выводами. — Ты слишком много думаешь, — говорил Бонапарт, не отрываясь от своей работы. — А ты слишком много делаешь. — Кто-то же должен обеспечивать наше с тобой существование, философ. — А кто-то должен придавать этому существованию смысл, ремесленник. Они перебрасывались колкостями, но в этих перепалках не было прежней язвительности, только привычная, почти домашняя игра. И была ночь. Темнота, скрывавшая морщины и шрамы, годы разлуки и ошибок. Привыкнуть к давно забыто близости оказалось сложнее, чем к морозу. Слишком много было невысказанного, слишком много боли и тоски накопилось за все эти годы. Первые попытки были неловкими, почти стыдливыми. Казалось, их тела забыли язык друг друга. Но однажды ночью, после особенно тяжёлого дня, когда Фёдор едва не отморозил пальцы, чиня забор, а Николя весь день ругал некачественную сталь своего ножа, они легли спиной к спину, уставшие и раздражённые. И вдруг Александр почувствовал, как Наполеон медленно, будто преодолевая сопротивление, поворачивается и кладёт ему на талию тяжёлую, тёплую руку. Будто говоря: я здесь. Алекс развернулся. В темноте не было видно лиц, только смутные силуэты. Он коснулся щеки Наполеона, нащупал знакомую линию скулы, шрам от давней шальной пули. — Прости, — прошептал он, сам не зная, за что. За сожжённую кашу, за занятое место, за эти годы... за всё. — Молчи, — так же тихо ответил Наполеон и потянулся к нему. Слово утонуло в темноте, сорванное с губ горячим, прерывистым дыханием. Наполеон приподнялся на локте, нависая над Александром, и в этой позе, несмотря на годы, несмотря на грубую холщовую рубаху, всё ещё чувствовалась та властная, гипнотическая сила, которая когда-то покоряла империи. Но сейчас она была направлена не на завоевание мира, а только на одного человека. Александр замер, глядя снизу вверх на смутный силуэт. В темноте избы он почти не видел его лица, только блеск глаз, отражающий слабый отсвет тлеющих в печи углей. И этот взгляд обжигал сильнее любого пламени. Первым осмелел не Наполеон, а он сам. Александр медленно поднял руку, его пальцы, всё ещё не привыкшие к грубой работе, длинные и чуткие, скользнули по щеке корсиканца. Он ощутил подушечками пальцев колючую щетину с первыми проблесками седины у висков. Провёл по скуле, всё ещё острой, несмотря на скудную сибирскую еду. Коснулся губ. Они были сухими, потрескавшимися от мороза, и в то же время такими тёплыми, такими родными, что у Александра перехватило дыхание. Наполеон перехватил его запястье и прижался губами к внутренней стороне ладони. Его язык, горячий и влажный, провёл по чувствительной коже у самого основания пальцев, и Алекса пронзила дрожь, которая не имела ничего общего с холодом. — Mon Dieu… — выдохнул он, и это прозвучало как молитва. Наполеон отпустил его руку и сам потянулся к нему. Его пальцы, огрубевшие от топора и ручного труда, но всё ещё помнящие каждую линию этого тела, не дрожали — привычным движением они расстегивали пуговицы его рубахи. Медленно. Одну за другой. Каждая расстегнутая пуговица открывала полоску кожи, которую тут же касалось горячее дыхание. Александр приподнялся на локтях, помогая ему, и когда рубаха наконец соскользнула с плеч, холодный воздух избы обжёг кожу, но через секунду его сменил жар губ, припавших к ключице. Он целовал его, будто в первый раз. Его губы исследовали впадинку у основания шеи, где пульс бился часто-часто, как у загнанной птицы, выступ ключицы, острый и беззащитный, ямочку над грудью, куда он приник надолго, заставляя Александра запрокинуть голову и кусать губы, чтобы не застонать слишком громко. Руки Фёдора тоже скользнули под рубаху Николя, касаясь спины. Кожа была тёплой, влажной, и под пальцами он ощущал каждый выступ позвонков, каждую впадинку между мышцами, которые, несмотря на возраст, всё ещё хранили память о былой мощи. Он провёл ладонями вниз, к ягодицам, и почувствовал, как Наполеон вздрагивает под его прикосновениями, как его дыхание сбивается, и он утыкается куда-то ему в шею. — Ты дрожишь, — прошептал Алекс, его собственный голос звучал хрипло, незнакомо. — Это ты дрожишь, — выдохнул Наполеон ему в ухо, и его зубы легонько, едва ощутимо, сомкнулись на мочке уха. — И это… это лучшее, что я чувствовал за последние пять лет. Он спустился ниже, покрывая поцелуями грудь Александра, находя соски и старые, давно зажившие шрамы — память о войнах, о которых они предпочитали не вспоминать. Над одним из них, у самого ребра, он задержался, провел по нему языком, и Александр выгнулся дугой, вцепившись пальцами в его плечи. — Ты помнишь… — выдохнул он. — Ты помнишь, откуда это? — 1812 год, — глухо отозвался Наполеон, не отрываясь от его кожи. — Осколок моей гранаты. Ты мне писал. — Твоей. Подобрал её не задумываясь, — подтвердил Александр, чувствуя, как к глазам подступает что-то мокрое, горячее, совершенно неуместное. — Дурак. Наполеон замер на мгновение, а затем поднял голову. В темноте Александр почти не видел его лица, но чувствовал, как напряглись его плечи. Потом он ощутил влагу на своей щеке — или это был пот? Или слезы? Всё смешалось в одном поцелуе, солёном и горьком, полном пяти лет разлуки и невысказанных слов. Наполеон спустился ещё ниже, губами прокладывая дорожку по животу Александра, заставляя его мышцы сокращаться под каждым прикосновением. Теперь уже Фёдор откинул голову на подушку, прикусив костяшки пальцев, чтобы не закричать. В висках стучало так, будто там били барабаны — те самые, что когда-то вели их армии друг против друга, но сейчас это был совсем другой бой. Бой за право быть вместе. Руки Николя, уже не спрашивая разрешения, стянули с него остатки одежды. Холод коснулся бёдер, но тут же сменился жаром его ладоней. Он гладил внутреннюю поверхность бёдер, и каждое прикосновение отзывалось дрожью во всём теле Александра. Он чувствовал, как Наполеон прижимается к нему всем телом — горячий, тяжелый, живой. — Я боялся, — вдруг признался Александр в темноту, не в силах больше держать это в себе. — Я боялся, что ты не здесь. Что ты не пришёл. Что я умру здесь один. — Я здесь, — ответил Наполеон, и его голос, низкий и хриплый, был самым надежным звуком в мире. — Я здесь, и я никуда не уйду. Даже если эта проклятая Сибирь решит похоронить нас здесь под снегом. Он поцеловал его живот, потом ещё ниже, и Александр перестал думать вовсе. Остались только ощущения: горячие губы, сильные руки и шёпот французских слов. Когда Наполеон наконец вошёл в него, и их тела нашли общий ритм, который не смогли забыть за годы разлуки, Алекс почувствовал, как по его щекам текут слёзы — глупые слёзы счастья. Он не пытался их скрыть. Наполеон сцеловывал их с его щек, шепча что-то бессвязное, ласковое, нежное. — Я люблю тебя, — выдохнул Александр, когда мир схлопнулся до размеров узкой кровати, тепла двух стареющих тел и стука сердца, бьющегося в унисон с его собственным. — Je t'aime aussi, — прошептал Бонапарт, и его голос, которым он когда-то произносил речи перед тысячами солдат, теперь принадлежал только одному человеку. Здесь, в глуши, в нищете, в изгнании. После, когда дыхание выровнялось, а сердца перестали бешено колотиться, они лежали в обнимку под грудой одеял. Наполеон прижимал Александра к себе, уткнувшись носом в его затылок, согревая своим дыханием. Рука его лежала на груди Александра, прямо над сердцем, словно проверяя — бьется ли оно ещё, здесь ли он, не исчезнет ли с рассветом. — Я никогда не думал, что буду счастлив, просыпаясь в пяти утра от холода, чтобы подбросить дров в печь. Наполеон хрипло рассмеялся, его грудь вибрировала у самого уха Александра. — А я никогда не думал, что главной победой в моей жизни станет не взятие Москвы, а то, что я наконец-то научил тебя правильно варить кашу и чинить двери. — Это ещё не победа. Дверь ещё скрипит. — Завтра починим. Спи. И Фёдор заснул. Крепко, без тревожных снов. Потому что здесь, в этой холодной сибирской избе, под одной протекающий крышей с этим невыносимым, гениальным, единственно нужным ему человеком, он был дома. Не император в изгнании, а просто человек, который наконец-то нашёл своё место и своего Николя.