Гарри Поттер и Теория Относительности Магии

Гермиона спала все хуже с каждым днем. Казалось ей следовало радоваться жизни, когда ее спасли от смерти воскресив в новом чудесном теле. Но все было не так радужно. Все произошло внезапно и нарастало, как снежный ком с того времени. Они с Гарри дали клятвы друг другу. Она помнила свою, как будто она звучала вчера. Своей жизнью и магией я клянусь в дружбе Гарри Поттеру, Клянусь помогать ему и верить в него, Быть его правой рукой, и… э-э… левой рукой, И иногда идти туда, куда он не может идти, Пока смерть не заберёт меня по-настоящему — в смысле, если это вообще произойдёт. А если этот мир или его магия закончатся, мы разберёмся с этим вместе. Но она не могла исполнить ее. Она осознала это в тот ужасный день, который разделил все на до и после. Гарри стал ее учителем. Он давал ей уроки каждый день кроме выходных. Обучал ее, наставлял, вел. Она была лучшей волшебницей своего поколения, но Гарри становился волшебником с ужасающими темпами. С каждым днем его мастерство росло, но он не придавал этому и малой толики внимания. Он изучал магию из учебников лишь, как инструмент. Гермиона понимала, что он делает. Поняла, что он даже на мгновение не принял постулаты магии из учебников Хогвартса. Под его командованием уже находилась целая команда магов. Отдел Тайн расширился и новые титановые двери были защищены новейшими и могущественнейшими заклятиями защиты. Это был Зал Науки. Гермиона чувствовала тяжесть груза взваленного на плечи Гарри. Он только начинал настоящий путь к вершине. Мальчик, которому было суждено разорвать сами звезды. Гермиона видела фигуру Гарри на балконах Хогвартса, когда он смотрел куда-то так далеко, как никто другой. И она боялась узнать, что он там видит. Гарри не давил на нее. Не требовал больше, чем она могла вынести. Она чувствовала, что он не дает ей работать на пределе. Отчасти это ее расстраивало, но все же маленькая эгоистичная часть ее была рада. Она стала сильнее и проворнее в новом теле, но это не значило, что она была готова к такому уровню игры. Гарри начал обучать ее непонятному заклинанию. Он рассказывал ей долгими часами обо всем и ничем. Это были длинные лекции о поэзии и квантовой механике, которые переплетались в таком диком танце, что после Гермиона долго не могла прийти в себя. Она пыталась осознать концепцию, которую Гарри пытался ей втолковать. Действительно пыталась. Гарри раз за разом обучал ее Патронусу и просил ее рассказать об ощущениях. Рассказывал ей о том, какие легенды слагали о дементорах. Они вместе читали сказку о Дарах Смерти. Но по какой-то причине Гермиона не могла никак понять чего хочет от нее Гарри. Никак. Он не злился и тщательно продолжал свое обучение, но она видела, как прежний задор в его глазах медленно затухал и вместе с этим росло нечто иное. Гарри медленно терял терпение. Не было злости или обвинений. Он работал все больше и спал все меньше. Что-то бесконечно искал, пропадая в библиотеке Хогвартса или Отделе Тайн. В его кабинете был новый камин, который был связан напрямую с Министерством. Он был серьезно защищен, но не вел напрямую в Отдел Тайн. Хмури настоял на том, что это небезопасно. Гермиона не знала, что он ищет, а спросить не решалась. Гарри совершил невозможное в тот день, когда воскресла Гермиона и умер Волдеморт. Он был Верховным Чародеем и владельцем Хогвартса. Управлял новой залой Отдела Тайн и строил больницу будущего. Этот мальчик имел право на тайны. Но эта тайна тяготила Гермиону все больше. Он готовился и в нем крепло что-то неосязаемое. В его потускневших глазах зрел огонек, который разгорался все сильнее. Но не было в нем прежнего тепла солнца, которое перебивало холодную ярость темного Гарри. Это было что-то еще более холодное и тягучее. Но она была слишком мала, чтобы понять, что это. В тот ужасный день Гарри впервые остановился во время лекции. Он прикрыл руками лицо и тяжело вздохнул. Горько и глубоко. Сердце у Гермионы упало. — Прости. Гермиона, прости. Мне… нужно подумать. Он вышел из пустой аудитории, оставив Гермиону одну. Она застыла в недоверии к происходящему, но потом осознание накрыло ее. И она заплакала. Она разрыдалась от понимания, что Гарри сдался. Что он не мог найти способа научить ее тому знанию, которое ему было нужно от нее. Она плакала и плакала, пока в памяти не возник крошечный луч надежды. Она вспомнила, вспомнила крошечный лист бумаги, на котором Гарри записал его. Записал секрет нового заклинания, который она столько раз хотела прочитать. Но каждый раз его голос в ее голове напоминал, что нельзя знать ответы наперед, пока сам до них не дойдешь опытным путем. Ответы нужно заслужить. Но она столько работала и Гарри столько потратил сил. Что если она может, что если она готова принять ответ? Она бежала, едва разбирая дорогу из-за слез. И когда добралась до своей комнаты, когда дрожащими пальцами развернула лист бумаги, то увидела всего одну строчку, написанную стремительным, четким почерком Гарри:

«Смерть — это не закон природы, а всего лишь враг, которого нужно уничтожить. Разум не должен мириться с небытием».

Гермиона смотрела на эти слова, и буквы расплывались перед её глазами. В этот момент она окончательно поняла, что проиграла. Она не могла призвать истинного Патронуса. Не могла по той простой, сокрушительной причине, что вся её сущность отказывалась принять эту догму. Мерлин, она отчаянно, всей душой хотела верить Гарри! Она помнила леденящую пустоту собственного небытия. Но когда она смотрела на эту строчку, внутри неё не рождалось той яростной, непреклонной искры, которая вела за собой Гарри. Вместо неё в груди шевелился первобытный, парализующий ужас. Её новое, сильное, безупречно воскрешенное тело словно само транслировало этот страх на каком-то глубоком, клеточном уровне. Стоило ей помыслить об абсолютной победе над смертью, как сознание натыкалось на глухую, невидимую стену внутри её собственной головы. Происходил ментальный сбой. Разум, воспитанный на учебниках и логике привычного мира, капитулировал, отчаянно сигнализируя: «Это невозможно. Баланс должен быть соблюден. Иначе кто-то в истории уже попытался бы». Как бы она ни старалась заставить себя думать как Гарри, её магия просто угасала, едва коснувшись этой невидимой преграды. Она была словно фундаментально, системно испорчена для той магии, которую он пытался ей передать. Она оказалась обычной девчонкой. Человеком старого образца, который бесконечно слабее мальчика, восхищавшегося ею в свои самые темные дни. На следующий день она пришла к нему, как на казнь. Когда в тишине кабинета их взгляды встретились, Гермиона поняла: он всё знает. Гарри понял без слов, что она предала дух рационализма и заглянула в записку. Но в его глазах не было злости или разочарования в её слабости. В них отразилось кое-что гораздо более страшное — понимание. И именно этот взгляд окончательно разбил ей сердце. С тех пор уроки прекратились. Гарри больше никогда не возвращался к теме Патронуса. Он работал еще неистовее, пропадая в Отделе Тайн неделями. А она с тихим отчаянием наблюдала, как свет в его глазах окончательно тухнет, замещаясь чем-то темным, космическим и неостановимым. Решимостью.

***

Этой ночью ей не спалось, как и во многие предыдущие. Гермиона взяла за привычку бродить по ночному замку. Долгие бдения приводили её в самые неожиданные, глухие уголки Хогвартса, куда она ни за что не сунулась бы при свете дня. Исследования отвлекали, давая её вечно работающему уму хоть какую-то передышку от тяжелых, закольцованных мыслей. Но куда бы ни вели её шаги, рано или поздно она неизменно оказывалась у дверей личных покоев Гарри. Ей отчаянно хотелось быть рядом, но она совершенно не понимала — как именно. И вместо того чтобы решительно постучать, она часами топталась на холодном каменном полу, не зная, как пробить невидимый барьер, который с каждым днем рос между ними. Пусть даже пока он существовал лишь в её собственном воображении. Ведь это всё ещё был её Гарри. Тот самый мальчик, которого она уже дважды поцеловала. Тот самый добрый, невероятно умный Гарри, которого она... уважала? Или всё-таки что-то большее? От этой альтернативы её щеки мгновенно обдало жаром. Романтические чувства к лучшему другу никогда не были для неё чем-то запретным или постыдным, но раньше она сознательно откладывала эти мысли «на потом», как нечто несвоевременное. А теперь, когда она предала дух рационализма и подорвала его доверие, её сердце болезненно сжималось от осознания: она собственными руками выстроила между ними стену и оттолкнула его. Вот и сейчас она стыдливо замерла перед массивной дубовой дверью его спальни. Если бы она только осмелилась постучать... Заспанный мальчик в очках наверняка открыл бы ей, не высказав ни капли недовольства. Он отложил бы свой драгоценный сон просто для того, чтобы поговорить с ней. О чём угодно. Гарри никогда не хранил от неё секретов насильно — просто она сама слишком часто не хотела знать ответы. Если бы только она была хоть немного смелее. Гермиона уже собиралась развернуться и уйти обратно в свою холодную постель, как вдруг её взгляд зацепился за тонкую полоску света под дверью. Спустя секунду свет стал пробиваться и сквозь щели дверного проема. Он не был мягким или приглушенным, как от забытой на столе свечи. Это было нестерпимо яркое, ослепительно-белое сияние, набиравшее силу с каждой секундой. Замки на двери беззвучно щелкнули — защитные чары Хогвартса, узнав Гермиону, пропустили её внутрь. Она ворвалась в спальню, на ходу выхватывая палочку, готовая к нападению, к катастрофе, к худшему... но замерла на пороге, пораженная ужасной по своему смыслу картиной. Комната была затоплена полуденным, режущим глаза светом. Над кроватью, прямо в воздухе, застыл Патронус Гарри — безупречный, сияющий силуэт человека, лишенный лица, но источающий абсолютную, почти осязаемую мощь. Он горел так яростно, что на стенах плавились тени. Но Гарри спал. Его палочка спокойно лежала на прикроватной тумбочке, а руки были судорожно прижаты к груди. Гермиона, как никто другой, знала законы магии: призвать Патронуса во сне было невозможно. Это требовало колоссальной концентрации, удержания определенной, невероятно сложной мысли. Сделать это бессознательно, без палочки, одной лишь слепой волей... Это граничило с абсолютным абсурдом. Словно сама магия Гарри, его яростное, бунтующее подсознание отказывалось подчиняться законам природы, даже пока хозяин был без сознания. Источник магии внутри него работал на износ, выжигая пространство вокруг. Гермиона сделала шаг вперед, завороженная и напуганная этим зрелищем, и в этот момент сияние Патронуса слегка дрогнуло. В тишине комнаты она услышала тихий, надрывный звук. Гарри плакал. Мальчик, который сокрушил Темного Лорда, который перекраивал Министерство, строил больницу будущего и собирался разорвать звезды, лежал на смятых простынях и беззащитно, горько плакал сквозь сон. Следы слез блестели на его щеках, отражая серебряно-золотое сияние его собственного, невыносимо яркого Патронуса. Защитник, призванный его разумом, стоял на страже, словно пытаясь оградить своего создателя от кошмаров, которые терзали его изнутри, от одиночества, которое он не мог разделить ни с кем на этой планете. Даже с ней. У Гермионы перехватило дыхание, а палочка едва не выскользнула из ослабевших пальцев. Сияние Патронуса над кроватью казалось теперь не триумфом, а криком о помощи. Настоящим, безмолвным криком того самого запертого внутри космического титана маленького мальчика в очках, который просто ужасно, смертельно устал. Гермиона больше не могла просто стоять и смотреть. Весь её страх, вся её нерешительность и глупые комплексы из-за невыученных уроков испарились, уступив место единственному, чистому порыву. Она должна быть рядом. Она тихо скользнула к кровати, забралась на неё, подобрав под себя ноги, и аккуратно, стараясь не делать резких движений, перетянула голову Гарри к себе на колени. Её пальцы мягко зарылись в его вечно растрепанные, непослушные черные волосы. От этого прикосновения Гарри резко вздрогнул и распахнул глаза. Но в его взгляде, ещё туманном от слез и сна, не было ни удивления, ни настороженности. Заметив над собой Гермиону, он лишь судорожно выдохнул и, словно маленький ребенок, ищущий спасения от ночного кошмара, сильнее прижался лицом к её коленям. В этом жесте было столько слепого, абсолютного доверия, что у Гермионы защемило в груди. Она просто прижала его голову к себе, баюкая, закрывая собой от всего мира и давая ему возможность снова соскользнуть в спасительный, мирный сон. И Гарри подчинился. Его дыхание постепенно выровнялось, а плечи расслабились. Ослепительный свет в комнате начал угасать. Патронус, больше не подпитываемый яростным подсознательным импульсом спящего, стал медленно таять, расплываясь в воздухе серебряным туманом. Но за секунду до того, как сияние окончательно погасло, Гермиона успела заметить последний, ужасающий в своей незавершенности образ. Правая рука серебряного человеческого силуэта была вытянута вперед. И прямо в этой ладони, соткавшись из чистой магической энергии, формировался длинный, идеальный клинок. Меч. Оружие, создание которого было грубо прервано её внезапным вторжением. Гарри, казалось, даже не заметил этого. Он уже спал, мирно и тихо, найдя свой покой на её коленях. Гермиона осталась сидеть в кромешной тьме, наступившей после исчезновения Патронуса. В ушах всё ещё звенело от недавнего ментального напряжения, а сердце бешено колотилось. Патронус — заклинание чистой защиты и надежды — ковал оружие для убийства. Гарри во сне не просто защищался. Он собирался атаковать саму природу вещей. Гермиона крепче обняла спящего мальчика, всматриваясь в темноту пустой спальни. Она не знала, с кем или с чем Гарри собирается воевать в этой космической битве. Но, по крайней мере, этой ночью она была здесь. И она не собиралась отпускать его в эту тьму одного.