you're boring (sorry i meant stable)

      1

      Уезжать из Монреаля всегда будет трудно. Тем более, сейчас это то решение, которое у него отняли. Да, конечно, под конец всего он и сам хотел уйти, но не потому, что любовь иссякла, просто казалось, будто любви потеряно слишком много. Его номер должен был однажды подняться под своды арены, он должен был провести здесь всю карьеру, ставить новые рекорды вместе с ними. Он гулял на свадьбах сокомандников, радовался их победам — на льду и в жизни, оставался рядом, когда наступали тяжелые времена. Оказалось, что это была улица с односторонним движением. Возможно, все было бы иначе, будь он натуралом и тайно встречайся с женщиной. Но это не реальность.       Реальность — это Шейн, влюбленный в Илью. И так происходит уже давно. Дольше, чем он знал, как это можно назвать. Где-то в глубине сознания тихий голос задается вопросом: а вдруг все сложилось бы иначе, если бы это был кто-то другой? Если бы мужчина, которого он любит, не был бы Ильей? Он давит этот голос, закапывает глубже. Этот голос ничего не значит. В нем нет ничего реального.       Он замечает, как меняется атмосфера в раздевалке, когда он совершает каминг-аут. Как голоса стихают, стоит ему войти в комнату. Как парни обрывают фразы на полуслове, чтобы не сказать что-то, чего не следует при Шейне. Он мог бы еще какое-то время жить в фантастической версии мира, где все нормально. Но это все равно закончилось бы. По-настоящему этого мира никогда не существовало.       И без того тяжело, потому что кажется, словно он оставляет позади жизнь, которой у него никогда не было. Но он не учел, что ждет его впереди. Во многом это именно то, о чем он раньше мог только мечтать. И все же даже в этом есть свои трещины. Короткие мгновения, когда кажется, что все, чем он рискнул, выбрав Илью, выбрав себя, вот-вот рухнет и погребет его под собой.       Скучный. Илья называл его так столько раз, что слово утратило остроту, стало чем-то безобидным, почти ласковым, поддразниванием. И это не ограничивается только Ильей, хотя он и говорит это чаще всего. Почти все в «Метрос» так говорили. Хейден тоже, Шейн помнит это.       «Скучный» — это не оскорбление. Это определение. Да, по словарю это значит, что люди называют его «неинтересным», но чаще всего это означает, что он дисциплинирован или предпочитает не идти в клуб, потому что это не в его стиле. Хотя бывали вечера, когда команда называла его скучным за отказ идти развлекаться, а он просто предпочитал не уточнять, что у него назначено тайное свидание с врагом.       Но когда в раздевалке «Кентавров» в конце первой недели он снова слышит «скучный», он замолкает, схватив свою сумку. Слово даже не адресовано ему, а брошено Илье. Наверное, именно поэтому оно звучит так чуждо.       Улыбка Ильи не дрогнула, в отличие от улыбки Шейна. Вместо этого он хлопает Буда по спине и качает головой:       — Ах, ты просто не играл в скрэббл с Холландерами. Там ничего скучного нет. Я придумал игру с выпивкой: пьешь каждый раз, когда кто-то с фамилией Холландер кричит. Очень хорошая игра. Рекомендую.       Шейн слегка морщится, когда Буд смотрит на него в поисках подтверждения.       — Мы не так уж много кричим, — говорит он. — Это нормальное количество криков для скрэббла.       Буд поднимает брови:       — Нормальное количество криков в скрэббл — ноль. По-моему, из всех настолок это самая скучная.       — Нет, — тут же перебивает Илья. — Они все умные, знают длинные слова, и их много. Очень конкурентоспособные. Я не очень хорош, но это помогло мне с английским. Я много играл с Юной и Дэвидом до того, как Шейн переехал. Вам было бы веселее, если бы я вас пригласил. Но вы недостаточно крутые, чтобы быть с нами.       Трой фыркает позади них, когда они направляются к выходу:       — Думаю, я переживу, если меня не позовут на вечер скрэббла.              Илья пожимает плечами:       — Хорошо. Потому что ты не приглашен.       — Меня оскорбляет сам принцип, — говорит Дайкстра. — Я не хочу идти, но хочу иметь возможность пойти.       Шейн идет рядом с Ильей и молчит, пока тот продолжает спорить с товарищами по команде о том, что им запрещено приходить на их семейные игровые вечера. Скучный.       Илья не скучный, если уж на то пошло, он может сказать, что он — полная противоположность скуке. Быть в браке с Ильей — самое нескучное, что с ним случалось. Неужели это делает Илью скучным? Он не хочет, чтобы Илья под него подстраивался. Они оба прекрасно знают, что Илья и так делал это с тех пор, как они официально начали встречаться. И тем более после переезда в Оттаву ради него.       Он начинает говорить только в машине. Шейн сидит за рулем своего джипа. Его скучного джипа. Так Илья сказал, когда впервые его увидел.       — Ты можешь пойти с ними, — говорит Шейн, поворачивая ключ зажигания и не глядя на Илью. — Тебе не обязательно ехать на ужин с моими родителями. Вообще не обязательно.       — Что? Нет. Я ради этого читаю New Yorker. Дэвид прислал сообщение про одну статью, я ее прочитал. Не хочу читать New Yorker просто так. Нам есть что обсудить.       Из всего, что Илья мог сказать, упоминание статьи из New Yorker, которую Шейн видел у него в руках на диване прошлым вечером, оказывается наименее утешительным. Скучный New Yorker. Илья сам так говорил. Раньше Шейну и в голову не приходило, что Илья может быть скучным. Пока Буд не произнес это слово по отношению к нему. Теперь это все, о чем он может думать.       Используя тот факт, что он сегодня за рулем, Шейн не отводит взгляда от дороги, когда выезжает с парковки, и смотрит куда угодно, но только не на Илью.       — Тебе не нужно отказываться от всего из-за меня. В прошлом сезоне тебе и так приходилось часто делать это. Я не хочу, чтобы ты чувствовал, будто не можешь куда-то пойти, если у меня уже есть планы.       — От всего? — медленно повторяет Илья. — Они идут заниматься скучными вещами. Клуб не сравнится с игрой в скрэббл с тобой и твоими родителями. Мне надо было шлем захватить на случай, если ты снова начнешь бросаться фишками. Может, развернемся?       Шейн фыркает от смеха:       — Я не буду разворачиваться. И я не бросаюсь фишками для скрэббла.       Он на секунду поворачивает голову и видит краем глаза, как Илья тянет ворот футболки вниз, демонстрируя крошечный шрам на ключице.       — Вот! Доказательство! Ты кинул в меня фишкой, когда я придумал слово!       Шрам почти незаметен. Первым его увидел сам Шейн. Через пару дней после того случая он целовал Илью в грудь и вдруг остановился, зацепившись взглядом за маленькую отметину на коже, которой раньше не было. Когда он понял, откуда она, прервался и рассмеялся. С тех пор Илья чувствует себя полностью оправданным и напоминает об этом при любой возможности.       — Значит, ты все-таки выдумал его! — кричит Шейн с улыбкой.       — Да! Я выдумал слово, чтобы получить очки, — пожимает плечами Илья, отпуская ворот. — Все равно проигрываю, а ты в меня кидаешься.       Шейн сжимает губы, сдерживая смех.       — Я не специально.       — Ничего, — автоматически отвечает Илья. — На мне должны быть твои отметины. Пусть все знают.       — Это уже не работает. Все и так знают.

***

2

      Разумеется, тактика временного отвлечения у Ильи именно такой и оказывается. Временной. Слово «скучный» застревает у Шейна в голове, оно преследует его каждый раз, когда Илья делает что-то, за что раньше сам поддразнивал Шейна. Каждый раз, когда он отказывается идти куда-то вечером, а теперь он делает это куда чаще. Может, так было и раньше, но Шейн эгоистично не замечал, потому что для него это означало лишний вечер вместе. Теперь их приглашают по отдельности, и иногда они идут оба, но если Шейн не идет, Илья не приходит тоже.       Каждую мелочь, которую делает Илья, Шейн рассматривает под микроскопом. С тех пор, как замечание Буда об изменениях в его муже открыло ему глаза, проходит несколько месяцев, и каждый день он анализирует поведение Ильи. Чудо, что тот ничего не замечает или, по крайней мере, если и замечает, то не указывает на это. Хотя для Ильи странно игнорировать что-то, потому что он обожает указывать на любые изменения в поведении Шейна. Может, это еще одна вещь, которую он испортил в нем.       Он лежит с закрытыми глазами, хотя не спит уже как минимум полчаса. И только когда чувствует движение на стороне Ильи, замирает окончательно, решая притвориться спящим.       Илья шарит рукой по простыне, пока не касается его бока. Ладонь замирает, потом Илья перекатывается ближе к нему.       — Почему ты все еще в кровати?       Шейн молчит.       — Шееейн, — певуче растягивает Илья и целует его в голое плечо, затем еще и еще, пока не добирается до шеи. Не получив реакции, он говорит уже серьезнее: — Ты в порядке? Ты заболел?       Шейн устало переворачивается, делая вид, что только что проснулся.       — Что?       — Ты в порядке? Не заболел? Почему ты все еще в кровати?       Он резко опускает голову на подушку, поворачиваясь на спину.       — Нет, я в порядке. Не болен. Просто устал.       Шейн поворачивает голову как раз вовремя, чтобы заметить подозрительный взгляд Ильи.       — Устал?       — Да, устал.       — Нет, — Илья садится.       Шейн фыркает.       — Нет? Я не устал?       — Нет. Ну, это может быть, — упрямо говорит Илья. — Но ты не любишь сбивать режим. Вчера был матч, значит сегодня ты должен был уйти на пробежку до того момента, пока я бы не проснулся, — Шейн снова переворачивается и закрывает глаза. — Ты не воспринимаешь меня всерьез.       — Нет, я просто не пошел бегать, потому что устал.       — Нет, — Илья тяжело вздыхает и встает с кровати. — Ты говоришь, что утренние пробежки делают тебя менее уставшим. Безумие. Я не понимаю, как это может быть, но ты говоришь, что помогает.       — Я собираюсь спать дальше.       Он никак не ожидает, что Илья просто прыгнет на него, пытаясь физически стащить с кровати.       — Тебе станет лучше. Иди на пробежку. Это твой ритуал. Ты будешь в плохом настроении весь день, если останешься.       Шейн отбивается достаточно энергично, чтобы суметь перевернуться на спину и хотя бы видеть его.       — Тебе даже не нравятся мои ритуалы.       — Да, они скучные, — соглашается Илья. — Но тебе нравятся. Помогают твоему мозгу разгрузиться.       Если бы он мог контролировать выражение своего лица, он бы не позволил Илье прочитать все эмоции. Но как только слово «скучный» слетает с его губ, Шейн меняется.       — Они не скучные. Они практичные.       — Да, очень практичные и очень скучные.       Шейн стонет и сталкивает Илью с себя, вставая с кровати.       — Что, мне теперь вообще нельзя говорить «скучный»? — возмущается Илья. — Я не буду. Да, твои ритуалы очень практичные. И режим тоже. Очень по-холландеровски.       — И что с того? — срывается Шейн. — Я не пошел на пробежку сегодня. Все нормально.       Илья хмурится, услышав повышенный на него тон.       — Это важно, потому что ты не в настроении, и я не знаю причину, а ты злишься из-за того, что я пытаюсь понять. Это правда потому что я сказал «скучный»?       — Нет!       — Мне нравится твой режим, — спокойно говорит Илья, принимая его резкость как подтверждение. Он идет следом, когда Шейн выходит из спальни. — Мне нравится, что ты бегаешь по утрам. Потом я просыпаюсь, делаю тебе смузи из птичьего корма, ты пьешь и идешь в душ. Я к тебе присоединяюсь. Это же идеально.       Шейн замирает на мгновение, когда слова Ильи доходят до него. Он прав. После каждого матча он идет на пробежку. Возвращается — Илья уже на кухне со смузи. Он выпивает его и идет в душ, где Илья всегда к нему присоединяется. Его скучная рутина теперь стала скучной рутиной Ильи. За всеми этими наблюдениями, анализами, поисками признаков того, что он заразил Илью своим геном скуки, он даже не заметил, как естественно Илья вписался в те же привычки, за которые всегда дразнил Шейна.       — Шейн, — мягко говорит Илья за его спиной. — Что не так?       Он тяжело сглатывает. Повернувшись, он почти решается сказать правду. Почти.       — Я просто… — и на секунду он правда собирается признаться. Но момент ускользает. — Наверное, неудобно спал. Вчера слишком часто вжимали в борт.       Илья делает вид, что верит. Кивает и притягивает его за талию.       — Ммм… тебе нужно, чтобы я поцеловал и стало лучше?       Шейн едва заметно кивает, понимая, что если откроет рот, голос его выдаст.

***

3

      Следующий инцидент не заставляет себя долго ждать. Шейн при нем не присутствует, но все происходит под камерами, и это, пожалуй, даже более унизительно, чем все, что было до этого. Команда только что обыграла Монреаль. Игру скорее можно назвать кровавой бойней, чем хоккеем. Никто из их состава первым не скинул краги, и за это Шейн внутренне им благодарен. Он еще до матча сказал Илье, что если играть чисто, это сильнее ударит сопернику по нервам.       Вот только Монреаль о чистой игре, похоже, и не думал. Они словно вышли на лед не ради победы, а чтобы убить их. К счастью для Оттавы, они сумели одержать вполне убедительную победу со счетом 7:1. Илья и Трой оформили по хет-трику, а Шейн забил свой гол в последние минуты, и это ощущается ничуть не хуже собственного хет-трика.       Почти сразу после сирены Вибе утаскивает Илью на интервью. Шейн иногда смотрит такие включения в прямом эфире, но сегодня он половину матча провел у бортов. Ему нужен горячий душ.              Но на следующее утро он все же включает запись, чтобы послушать, что сказал Илья. Любопытство берет верх. От Харриса он ничего не услышал — значит, Илья, скорее всего, сдержался в выражениях. Шейн прекрасно помнит их разговор по дороге домой: если бы те слова прозвучали в эфире, штрафами за ненормативную лексику и неспортивное поведение дело бы не ограничилось.       Голос интервьюера раздается из динамиков телефона, пока Шейн опускается на диван:       — Илья, игра получилась довольно жесткой. Как думаете, что к этому привело? Я заметил, что Оттава сегодня не особенно подстрекала Монреаль.       Илья слегка кивает.       — Да, очень физическая игра. Думаю… — он на секунду задумывается, подбирая слова. — Монреаль всегда был силовой командой, весело.       — Как считаете, это как-то связано с тем, что Шейн Холландер ушел от них, и, судя по всему, расстались они не на хорошей ноте? Сегодня была попытка свести счеты?       Илья коротко смеется и пожимает плечами:       — Не знаю. Думаю, потерять второго лучшего игрока НХЛ — неприятно. Так что, может быть. А насчет сведения счетов… не знаю.       В комнате повисает пауза, прежде чем интервьюер снова спрашивает:       — Простите, я имею в виду, они жаждали мести?       Илья быстро качает головой, слегка помахав рукой в знак недопонимания:       — Нет, я знаю это выражение. Не знаю, были ли счеты. Я не в Монреале. Но если кто-то сегодня и сводил счеты, то это были не они.       В комнате раздается смех, Шейн тоже усмехается.       — Как ваша губа? После последнего силового на стекле осталась кровь.       Илья улыбается и демонстрирует зубы, на которых еще виднеется кровь.       — Да, да, немного. Ничего серьезного. Зубы ударились о губу, чуть закровило. Бывало хуже.       — Можете прояснить, что произошло между вами и Комо ближе к концу матча?       Илья делает паузу, тщательно подбирая ответ:       — Проигрывать тяжело. Это может залезть тебе в голову.       Интервьюер не удовлетворен его уклончивостью:       — Похоже, перед тем как вы скинули перчатки, были сказаны какие-то слова.       Илья пожимает плечами:       — Да, пара слов. Как я сказал, потерять лучшего игрока — это неприятно.       — То есть речь шла о Шейне? Имеет ли это отношение к слухам о ваших отношениях, которые просочились в конце прошлого сезона?       Илья слегка фыркает. Его аккуратно, но настойчиво загоняют в угол. Он вздыхает, прежде чем ответить:       — Я думаю, есть какие-то… плохие чувства из-за того, что произошло. Не могу подобрать слово. Люди думают некоторые вещи, которые не являются правдой. Это неважно. Я знаю, какая правда. И, думаю, Шейн знает. Все нормально. Остальное не имеет значения. Мы все сосредоточены на предстоящем сезоне, а не на чем-то другом, так все и останется.       Когда становится ясно, что конкретики и подробностей не будет, вопросы меняют тон.       — Это уверенная победа над исторически сложным соперником. Будете праздновать? Планируете что-то веселое этим вечером?       Илья улыбается шире:       — Да. Я поеду домой к мужу, мы будем смотреть игру и выяснять, где можем стать лучше. Ну, я буду следить за своими голами. Я лучший игрок, развиваться уже некуда. Спокойная ночь.       В комнате слышится недовольное бормотание, и видео обрывается. Шейн хмурится. Они именно так и сделали. Ну, Илья на самом деле смотрел повтор, но разбирал эпизоды, где команда могла сыграть лучше, а не только свои голы. Их голы — это уже позже, когда Илья объявил, что доведет Шейна до оргазма за каждую забитую ими шайбу.       И все же они были правы… для такой важной победы это, пожалуй, не самый подходящий способ отпраздновать. Шейн открывает Instagram и находит профиль Троя. В сторис видео из клуба: он и несколько ребят из команды пьют шоты, смеются, кричат что-то в камеру. Шейн всматривается внимательнее. Именно там, кажется, и должен был быть Илья. В клубе, с командой, с рюмкой в руке.       Да, у них была насыщенная ночь после просмотра матча… но разве нельзя было сначала выйти с ребятами? О том, что кто-то собирается в клуб, Шейну обычно вообще никто не говорит. Возможно, кто-то упоминает об этом при Илье, когда его нет рядом, и тот отказывается. Но факты остаются фактами.       А факты сейчас такие: Илья Розанов празднует с командой. Илья Розанов не едет домой разбирать игру сразу после финальной сирены. Нет, он смакует победы. Это Шейн всегда действует по той схеме, которую Илья описывает журналистам. И его за это не раз называли скучным.

***

4

      Шейн прислоняется бедром к острову на кухне в доме Хейдена, делая глоток имбирного эля, и наблюдает за Ильей, который сидит на полу в соседней комнате. Рядом с ним Эмбер, которая увлеклась укладкой его волос. С его угла обзора видно как минимум семь заколок-бабочек, переплетенных с кудрями Ильи. Если бы восемнадцатилетний Шейн мог это увидеть, он бы ни за что не поверил: никогда бы не подумал, что будет наблюдать такую бытовую сцену, что Илья окажется на полу с Эмбер (или любым другим ребенком, хотя тот факт, что это одна из детей Хейдена, добавляет сюрреалистичности картине в целом) и что кто-то играет с ним в парикмахерскую.       Он чувствует легкий толчок в плечо от Джеки, которая наблюдает за Шейном, а не за Ильей.       — Ты выглядишь таким влюбленным, — говорит она.       Шейн выпрямляется:       — Что?       — У тебя такое выражение лица, будто никого другого в мире нет, — она чуть улыбается. Шейн молчит, и Джеки продолжает: — Когда я узнала про Илью, сначала была немного в замешательстве по поводу того, как это все будет работать. То, что вы вместе, не удивило меня так сильно, как Хейдена. Мы давно пытались познакомить тебя с кем-нибудь, а ты ни в какую. Я даже подумала, что, может, ты гей. А потом Хейден рассказал про Бостонскую Лили и твою скрытность… Я не была уверена, но мысль, что Лили — парень, промелькнула. Было не сложно перейти оттуда к размышлениям об Илье. Для меня, по крайней мере. Я просто подумала: если Шейн не говорит нам, что это парень, может, причина в том, кто это… А потом Бостонская Лили превратилась в Илью.       Шейн слегка кивает:       — Не такая уж сложная цепочка, да.       Джеки садится на один из барных стульев:       — Но я не была уверена в том, что это будут серьезные отношения, а не просто перепихон. Не знала, сможете ли вы быть вместе. Но теперь понимаю. Я реально понимаю. Серьезные отношения тебе идут.       Шейн пытается что-то сказать, но слова застревают в горле. Наконец, он тихо спрашивает:       — А Илья?       Ее глаза сужаются, словно она ищет смысл в вопросе:       — А что насчет Ильи? Ты спрашиваешь, идет ли это ему тоже? — он лишь пожимает плечами. Когда Джеки понимает, что вопрос серьезный, она тихо смеется: — Шейн, милый, я люблю тебя, но ты, должно быть, слеп. Этот парень так влюблен, что это просто безумие.       — Думаешь… не знаю, нормально ли людям меняться в отношениях?       Ее рот чуть приоткрывается, но она кивает:       — Да, думаю, люди могут меняться. В хороших отношениях вы растете вместе. Хейден и я, например, совсем не такие, какими были в начале. Но все хорошо. Почему спрашиваешь? Ты думаешь, Илья изменился?              Шейн едва кивает:       — Да… Я имею в виду, я скучный, да?       — Нет.       — Что?       Джеки поднимает бровь, словно понимая, что он говорит это как факт, а не вопрос:       — Ты не скучный. Ты один из самых титулованных хоккеистов мира. Ты завоевал серебро и золото на Чемпионате мира среди юниоров, стал вторым выбором на драфте, ты новичок года, получил серебро на Олимпиаде, приз Конн Смайт, три Кубка Стэнли, приглашения на несколько Матчей всех звезд, к тому же ты ведешь замечательный благотворительный фонд для детей и жертвуешь на психическое здоровье и профилактику самоубийств. И ты один из немногих открытых квир-игроков НХЛ. Ты совсем не скучный.       Шейн фыркает, слегка удивившись, что она смогла все это вспомнить без подготовки. Он не связывает эти достижения со скукой — это просто разные вещи.       — И, если честно, вы с Ильей выглядите довольно убедительно в плане того, чтобы взять четвертый кубок в этом сезоне.       — Я скажу Хейдену, что ты это сказала, — смеется он.       — И он согласится, — улыбается в ответ Джеки. — Ты играл против них, они не в лучшей форме, но отказываются признавать, что потеря тебя была для них ударом… Ты никому не говори, но Хейден ждет, пока станет свободным агентом. Если ничего сильно не изменится, он, скорее всего, больше не подпишет контракт с ними.       — Что? Куда он собирается?       Она слегка смеется, глядя на Илью:       — Слышала, что в той команде есть капитан, который его терпеть не может, но это, похоже, просто странная традиция. Думаю, на самом деле они друзья.       Брови Шейна поднимаются:       — Серьезно?       Джеки кивает:       — Но никому не говори, включая Хейдена. Он, похоже, не хотел упоминать это, потому что не уверен, предложат ли ему вообще что-то. Но я о другом: ты не скучный. И я не знаю, какое отношение это имеет к твоему вопросу о том, что Илья изменился, но, если судить по его идиотской улыбке… Думаю, ему это нравится.       Его лицо слегка омрачается при смене темы:       — А, понятно.       — Тебя это напрягает? Вот в чем дело?       — Что? Нет, конечно нет, — тут же защищается Шейн. — Я люблю Илью.       — А он любит тебя.       — Но…       Она качает головой, перебивая:              — Никаких «но». Если ты действительно переживаешь, знаешь, что тебе нужно сделать?              — Что?       — Поговорить с ним.       Шейн хмурится и смотрит на Илью. Его волосы уже уложены, а Эмбер взялась за макияж — яблочки щек Ильи ярко-розовые.

***

+1

      Шейн принимает слова Джеки близко к сердцу. Он не уверен, полностью ли верит им, но ему немного помогает просто услышать это. По сути это означает лишь то, что он делает шаг назад и перестает изучать каждое движение Ильи в попытке понять, не испортил ли он его так, как ему кажется. Конечно, он не следует ее настоящему совету поговорить с ним. Это глупо. Ему просто нужно перестать зацикливаться. Илья меняется, но, похоже, так бывает. Это нормально, и, возможно, это вызывает в Шейне огромное чувство вины, но он должен справиться с этим.       Подсознательно он начинает угождать Илье: следит за тем, чтобы тот по-прежнему мог делать все, что делал, когда они не были вместе. Так он и оказывается в углу клуба вместе с командой после очередной победы. Его взгляд следует за Ильей, который танцует с остальными, подбадривает их и опрокидывает шоты. Шейн не то чтобы ненавидит клубы. Иногда это даже весело — он понимает это, когда впервые выходит с командой в свет. Он уверен: если скажет об этом кому-нибудь, ему обязательно заметят, что логично — «Кентавры» гораздо приятнее, и сама команда намного комфортнее.       Он делает глоток пива, которое цедит весь вечер, и слышит, как Илья перекрикивает музыку, обращаясь к Трою:       — Я выйду покурить!       Шейн поднимает взгляд и видит, что Илья идет не к выходу, а к нему, протягивая руку.       — Я думал, ты бросил.       — Бросил. Пойдем.       Шейн молча берет его за руку и идет за ним. Илья выводит его в зону для курящих, где почти никого нет, выбирает столик подальше от остальных и садится, внимательно наблюдая, как Шейн садится напротив. Он не достает сигарету — просто смотрит.       — Что?       — Ты странно себя ведешь. Уже какое-то время. Я разобрался. Ну, вообще-то давно понял. Я думал, разговор с Джеки все исправил. Не исправил.       Шейн некоторое время молчит, а потом повторяет:       — Что?       Илья качает головой:       — Ты пришел в клуб, а тебе не нравятся клубы.       — Я… я не то чтобы не люблю клубы, — возражает Шейн, и в его словах есть доля правды.       В ответ он встречает прищуренный взгляд Ильи.       — Да, знаю. Холландер любит проводить время с командой, клуб для него иногда — нормально. Но когда он хочет домой, он сидит один и делает вид, что пьет одно и то же пиво весь вечер.       Шейн открывает рот, чтобы возразить, но Илья описывает ситуацию слишком точно.       — Я просто устал.       Илья качает головой:       — Нет, дело не в этом. Ты переживаешь, что сделал меня скучным, — глаза Шейна расширяются, и Илья продолжает: — Я немного подслушал ваш разговор с Джеки.       Шейн стонет. Это последнее, что Илье нужно было слышать. Он должен был сам с этим разобраться.       — Так ты думаешь, я скучный?       Шейн давится слюной, потом отчаянно мотает головой:       — Нет!       Илья внимательно смотрит на него.       — Это потому, что Буд сказал, что я скучный? Или потому, что я называю тебя скучным?       — Нет. Илья, ничего особенного не произошло.       Илья качает головой:       — Нет, не произошло. Но ты ведешь себя глупо, а ты не глуп. Твой мозг не глупый, но он говорит неправду.       — Ты на самом деле так думаешь? — тихо спрашивает Шейн.       — Да.… Знаешь, как говорят, не скучный, а практичный?       — Да? — настороженно отвечает Шейн.       — Вот именно так.       — Например?       Илья вздыхает, подбирая слова:       — Ты не скучный. Я так говорю, но не это имею в виду. Я проверил, «скучный» — плохое слово. Я имею в виду скучный как хорошее слово. Стабильный. Хороший. Мне нравится. Намного лучше.       Шейн слегка хмурится, пытаясь осмыслить:       — То есть тебе нравится, что ты стал более…       — Скучным? — подсказывает Илья. — Да, это очень хорошо. Мне очень нравится.       — Раньше ты постоянно ходил куда-то.       — Да, все время, — Илья кивает, будто не понимая, к чему это.       — И ты не скучаешь по этому?       — Нет. Мне нравится идти домой к моему горячему мужу, — автоматически отвечает Илья. — Очень хорошая жизнь. Я иду домой к своему сексуальному мужу, у меня есть семья, которую можно навещать, это очень приятно. Раньше у меня этого не было, теперь есть.       Все постепенно встает на свои места в голове Шейна. Чувство вины за то, что он «испортил» Илью, сменяется другим — виной за то, что он не понял: перемены в жизни Ильи связаны не только с ним. Да, они произошли вместе с ним, но это не значит, что они плохие.       Илья слегка улыбается:       — Да, видишь, твой мозг говорил неправду.       Шейн смущенно кивает:       — Да… прости.       — Не извиняйся. Ну, может, немного. Мне понадобилось время понять, почему ты странно себя ведешь. Я почти все понял сам, но помогло, когда Джеки позвонила мне после того, как мы их навестили…              — Она тебе позвонила? — перебивает Шейн. — Она не должна была тебе говорить. Ты же сказал, что подслушал?       Илья машет рукой:       — Я подслушал только то, что ты думаешь, будто ты скучный и что Пайк хочет сменить команду. Я написал ей про Пайка, она позвонила и сказала никому не говорить, и я спросил про скучного. Не важно. Я говорю тебе: мне нравится наша жизнь. Очень хорошая. Совсем не скучная. Очень стабильная. Очень счастливая.       Шейн улыбается:       — Я люблю тебя.       — Я тебя люблю, — отвечает Илья, а затем добавляет: — Хочешь домой?       Шейн бросает взгляд на дверь:       — Я… нам не обязательно уходить прямо сейчас.       Илья наклоняется ближе, его голос становится тише:       — Прости, повторю по-другому: ты хочешь поехать домой, чтобы я показал тебе, как сильно люблю тебя и нашу жизнь. Думаю, несколько раз.       У Шейна пересыхает во рту, он уже поднимается на ноги и слегка кивает:       — Да. Пойдем.       — А, я так и думал, — смеется Илья, следуя за ним и хватая его за руку.