Осколки

Сампо пропускает удар по лицу. Он, скорее, чувствует, а не слышит неприятный хруст. Вот странно: раньше лопаты подземских бандитов не снимали у него столько очков здоровья — что может так страшно хрустеть, если не кости черепа? Следом за мимолётным удивлением приходит боль: концентрируется сбоку лица, оглушает, ослепляет, волоком тащит за собой противный звон в левое ухо. Обидно, — думает Сампо, — наверное, бандиты воспользуются его временным дебаффом на органы чувств, добьют этими своими проклятыми лопатами, а потом придётся приводить себя в чувства какой-нибудь Тейватской яичницей. Прикидываться павшим персонажем у него всегда выходит неплохо: присел на корточки, чинно сложил клинки, и враги спешно теряют к нему интерес. Но… для порядку, наверное… нужно дождаться, пока он получит ещё несколько крепких ударов. Почему-то силы сопротивляться у него стремительно иссякли. Интересно, почему. Такой удар обещает сотрясение мозга даже условно всесильному эманатору Радости. Ну, это ничего — Радость и не такие травмы ему лечила. Кажется, по щеке что-то стекает. Что-то сыпется? Царапает кожу острыми краями осколков. Сампо пытается моргнуть и моргает лишь правым глазом. Значит, подмигивает? Бандиты не спешат его добивать. Они озадаченно моргают ему в ответ. Что за ерунда? — Слышь, Михалыч, — нервно бормочет один из них. — Какого х-... Остаток фразы теряется за звоном в левом ухе. Сампо вновь моргает-подмигивает. Пошатывается. Тянет губы в стандартной ничего не значащей улыбке, за которой обычно прячутся сбитые раздумья. Это всё не вписывается в привычный алгоритм. Бандиты не должны так себя вести. Ему не должно быть так больно. Он не должен настолько сильно потерять боевой запал! Ему нужно хотя бы запеть панихиду по несчастной судьбе своего симпатичного лица! — Да я не зна… Он не… …бычн… …кро… — запальчиво машет руками Михалыч. — Так чег… …оит… лыбу дав… — испуганно возражает первый бандит. — …пять… …его эти… …окус… …зае… — …да… …сто проц… …хит… …ж… Их диалог сливается в фоновый радиошум. Сампо поднимает руку, касается линии челюсти, смазывает струйку холодной крови. Хмурится правой бровью. Скользит выше — по исколотой щеке, по чёткой скуле. Доходит до острого края пролома. Пальцы судорожно вздрагивают, неуклюже соскакивают обратно на щёку. Сампо смотрит на руку правым глазом. Виднеется капля выступившей крови в разрыве вспоротой осколком перчатки. Сампо не дышит. Последнюю минуту точно не дышал. Смазанное зрение показывает бандитов на горизонте, они взбудораженно переругиваются между собой, но до них ему уже нет дела. На негнущихся ногах он шагает в сторону, спотыкается об строку повествования и проваливается в своё логово неподалёку от места происшествия. Плевать, что они подумают, плевать, что расскажут другим, — им всё равно никто не поверит. Сампо им тоже не поверил бы. Он и сам себе не верит и верить не хочет. Может быть, он просто за кадром порвал эту злосчастную перчатку. Его ноги заплетаются. Им заплетаться не следует, но почему-то они и слышать не хотят о том, чего они должны и не должны. Они хотят, чтобы Сампо присел, чтобы Сампо выдохнул, чтобы Сампо не трогал своё лицо и не смотрел в зеркало. Сампо тоже не хочет трогать своё лицо, желательно, ближайшую вечность. Наверное, ему померещилось. Точно померещилось: чего только не случится с человеком после удара лопатой в лицо! С сотрясением полагается сидеть на месте ровно, пить воду, кушать вкусности и не думать ни о каких крошащихся осколках. Сампо Коски всегда был плохим пациентом. Он добредает до ванной, до боли вцепляется пальцами в раковину. Смотрит. Правым глазом. Левого глаза больше нет. Как нет и половины лица. Никаких царапин, никаких ссадин и синяков, никаких глубоких ран. Темнеющая дыра, ведущая в никуда. Пролом с окровавленными острыми краями. Трещины, паутиной разбегающиеся по скуле, по виску, по лбу и по носу. Лицо — фарфоровая маска. Всю жизнь его лицо было самым что ни на есть человеческим. Сампо отшатывается от зеркала, отворачивается к нему спиной. Нужно себя ущипнуть и проснуться. Да, точно, ведь боли ему не хватает. Он судорожно стаскивает перчатки, не глядя швыряет их в раковину; ощупывает лицо, ведёт пальцами по ну-уж-точно-не-трещинам. Подушечки скользят, мокрые от крови, но это не мешает ощутить текстуру угловатых борозд. Они тоже болят, но эта боль совсем теряется на фоне той, что сгустилась в левой части лица. Сампо всё-таки щипает себя за руку. На его предплечье самая обычная кожа. Ничем не похожа на фарфор. Это не фарфор. Он не фарфоровый. Он человек. Ему мерещится. Он дёргано хватается за край пролома, изрезая пальцы. На пол летит ещё один осколок. Сампо не смотрит на пол. Сампо слишком занят тем, чтобы вспомнить, как ему нужно дышать. А нужно ли вообще? Он, кажется, вновь не дышал последние несколько минут — точно так же и сделал бы любой нормальный человек, разве нет? У людей пропадает дар речи в стрессовых ситуациях. Дар дыхания, вроде бы, тоже. Сампо помнит. Точно помнит. Он ведь родился нормальным человеком когда-то недавно, всего-то две с лишним сотни лет назад. И оставался человеком, когда Аха даровал ему свою силу, правильно? Правильно? Сампо снова дышит. Вдох, вдох, вдох, вдох, вдох. Где-то в этой последовательности ему нужно выдыхать? Он выпускает из лёгких воздух — шумно, сбито, с дрожью в тоне выдоха. Следом вдох. Вдох, вдох!.. Вы…дох… выдох, выдох? Они сменяют друг друга так быстро, что Сампо не может за ними уследить, лишь крепче сжимает ладони, лишь глубже осколки впиваются в кожу. Он не замечает боли. Его интересует то, что за ней: его интересует пустое, беспросветное ничто, которое он не может нащупать в глубине пролома. Вдохвыдохвдох. Выдохвдохвыдох. В кончиках пальцев собираются леденящий холод и рябь, похожая на шумы старого белобожского телевизора. Это нормально. В Белобоге холодное всё, от телевизоров до людей и погоды. Сампо к такой погоде привык. Он без труда и без вреда здоровью может ночевать в сугробах в Снежных полях. Почему не привыкли белобожцы, проведшие здесь всю жизнь? Почему выходят из города в тридцати слоях одежды? Неважно, неважно, неважно! Это проблемы сугубо белобожцев! Осколки сыплются внутрь. Тело не слушается, тело громоздкое и неповоротливое, но Сампо разворачивается обратно и клонится над раковиной. Бездумно тянет руку в никуда, оцарапывая запястье. Пальцы сжимаются. Разжимаются. Сгребают старые и новые осколки в горсть — фарфор высыпается в фарфоровую раковину. У Сампо дрожат руки. У Сампо трясутся руки. Глупые руки, совсем не понимают всех плюсов сотрудничества с Сампо Коски!.. Где-то здесь должен быть подходящий осколок. Сампо берёт самый крупный, пытается приспособить его на место. Осколок падает обратно. Сампо пробует ещё раз. Осколок падает и разлетается на две половинки. Всё просто — значит, просто нужно найти другие осколки! Или, может, клей? У Сампо печёт правый глаз. Из него что-то капает в раковину. Он не уверен: потому ли это, что он забыл о том, что человеку полагается моргать? Сампо моргает. Подмигивает. Он же человек. Слишком много задач за раз. Он снова забывает, как дышать. Вдох, вдох, вдох, вдох, вдох, вдох, вдох!.. В ванной слишком мало воздуха для такого количества вдохов. Сампо вываливается в гостиную. Спотыкается об ковёр, падает к подоконнику; за окном обычные люди. За окном тележка с закусками, за окном ребёнок покупает жареную саламандру на палочке. Сампо тоже такие любит. Настоящая подземская пища! Белобожская! Сампо тоже белобожец, а на Ярило обычные люди сплошь и рядом. Ходят по улицам, играют в прятки, покупают жареных ящериц. Потом, наверное, идут домой и едят нормальный ужин, оголодав после тяжёлого трудового дня. У Сампо тяжёлые трудовые дни через раз. Сампо не помнит, когда в последний раз был по-настоящему голоден. Сампо дёргается. В окно летит цветочный горшок. Сыплются осколки. Он грузно падает на диван, хватается за ручки, оставляя на ткани кровавые пятна. Это ничего: он сможет их отмыть, не впервой. У него куда больше свободного времени, чем может показаться. Чем дальше идут года, тем меньше ему нужно спать — когда-то он тратил на это аж восемь часов от ограниченных суток. У людей всё так и работает, разве нет? Или наоборот?.. Глубокие старики тоже дремлют по часу раз в две недели? Так ли должны выглядеть двухсотлетние старики? По лицу разбегается сеть трещин-морщин, а волосы на затылке у него поседели ещё давно. Говорят, по взгляду можно определить возраст человека. У Сампо взгляд замылен — совсем промокла правая щека. Он бездумно стирает слёзы ладонью. Они никак ему не помогут. Нужен клей. Нужна… Радость, которая всегда помогала ему залечить любую рану. Точно. Отличный план действий. Вот только в нём Радости не хватит даже на мелкую царапинку на пальце. Набросив на голову капюшон, Сампо выходит на улицу, сливается с толпой, прикинувшись случайным пьяницей. Пьяные люди тоже забывают, как дышать и ходить. Сампо приходится напоминать себе и о том, и о том. У прохожих так много маленьких радостей. Вон тому шахтёру жена родила ребёнка — у Сампо затягиваются порезы на руках. Этой девушке одобрили отпуск — у Сампо пропадают трещины. Этот ребёнок получил отличную отметку — осколки поочерёдно встают на свои места. Сампо обходит всё Подземье, сопровождаемый мясистым хрустом фарфоровой плоти, и лишь тогда наконец замечает, что у него снова видит левый глаз. Он возвращается в логово и садится перед зеркалом. Обычное человеческое лицо. Двести лет назад оно было детским. Потом юношеским, потом молодым — и так ещё лет сорок. Люди тоже взрослеют. Сампо улыбается. Тянет вверх за марионеточные ниточки, приподнимая уголки. Люди тоже улыбаются. Сампо ощупывает лицо, надавливает пальцами на обычную человеческую кожу. Люди тоже так делают — кажется, это называется точечный массаж? … … … Сампо ощупывает лицо. Сампо ощупывает лицо. Сампо ощупывает лицо. Сампо ощупывает лицо. Сампо ощупывает лицо. Сампо ощупывает лицо. Сампо ощупывает лицо три с половиной часа подряд.