Потенциально нестабильная зона

Глава 6

«Людям стоит быть осторожными со своими желаниями.

Ведь им свойственно сбываться, но, увы, как правило, не так, как мы этого хотим»

Утро втиснулось в комнату серым светом и привычным шумом дождя. Гермиона открыла глаза и несколько секунд просто лежала, глядя в потолок, собирая себя по частям. Сегодня встреча с Джинни. Она обещала. Джинни писала уже трижды за последнюю неделю, и откладывать дальше было нельзя. Малфой, как всегда, сидел за своим столом — свежий, выбритый, с идеально ровной спиной. Даже не обернулся на звук её дыхания. — Уходишь? — бросил он, не отрываясь от бумаг. — Встреча. — Возвращайся не поздно. Завтра комиссия. Она замерла на секунду, но переспрашивать не стала. Просто кивнула, накинула мантию и вышла. Косой переулок встретил её привычным гомоном, от которого Гермиона отвыкла за последние дни. Крики торговцев, топот ног, звон монет — всё это било по перепонкам, заставляло вжимать голову в плечи. Она поймала себя на том, что идёт слишком близко к стенам, почти касаясь плечом шершавого камня. Рефлексы. Проклятые рефлексы выживания. Джинни ждала её в маленькой кофейне на углу, той самой, где они однажды уже сидели — тогда Джинни проплакала весь вечер на её плече после проб в «Харпий», а Гермиона машинально гладила её по голове и чувствовала, как внутри разрастается ледяная пустота. Она не плакала тогда. Не могла и сейчас. — Гермиона! — Рыжий вихрь поднялся из-за столика и через секунду уже сжимал её в объятиях. Крепко, почти до хруста, пахнущий мятой и чем-то тёплым, домашним. Гермиона замерла. Она позволила себя обнять — потому что так надо, потому что Джинни ждала, потому что это была часть ритуала, который она разучилась чувствовать, но ещё помнила механику. Руки сами поднялись, коснулись спины подруги, сжались ровно настолько, чтобы Джинни не почувствовала фальши. Внутри не было ничего. Ни тепла, ни облегчения, ни радости. Только ровный, гудящий фон. — Ну покажись, — Джинни отстранилась, схватила её за плечи и впилась взглядом в лицо. — Ты... — она запнулась, на секунду прикусила губу, но быстро взяла себя в руки. — Ты отлично выглядишь! Немного уставшая, но это работа, да? Садись, я заказала нам кофе. С молоком, как ты любишь. И не смей отказываться. Гермиона позволила усадить себя за столик. Позволила всучить в руки тяжёлую кружку, от которой шёл пар и пахло именно так, как надо, — кофе, молоко, немного корицы. Она сделала глоток и поймала себя на том, что вкус почти не чувствует. Просто тёплая жидкость, которую надо проглотить. Джинни говорила быстро, взахлёб — о тренировках «Харпий», о том, как Гарри чуть не спалил кухню, пытаясь приготовить ужин, о новой дурацкой моде на перьевые шляпки, захватившей ведьм Лондона. Гермиона слушала, и в голове привычно заиграла старая, заезженная пластинка: «Сделай лицо. Кивни. Скажи: “представляю, как это мерзко”. Не думай о том, что внутри. Не думай о руке. Не думай о Малфое. Не думай о родителях, которые улыбаются чужому ребёнку. Просто кивай». И она кивала. Улыбалась нужными уголками губ. И думала о том, что это, наверное, и есть её новая норма — слушать, не слыша, и смотреть, не видя. В рассказах Джинни было столько жизни, столько обычных, человеческих проблем, что Гермиона вдруг поймала себя на странной мысли: она мечтает о таких проблемах. Потому что их можно решить, чёрт возьми. Поговорить, уйти, найти другую команду. В них есть структура, логика, понятный алгоритм. Не то что в том, что носила в себе она. Она сделала внимательное, сострадательное лицо — механизм отладился давно и работал без сбоев. Запихнула навязчивые мысли куда подальше. Подбодрила подругу парой дежурных фраз. Внутри всё разрывалось от того, чему не было алгоритма. Но это было неважно. Это было её личное, спрятанное глубоко, чтобы не мешать другим жить. — ...а он такой: «Джинни, я думал, клей со скотчем надежнее!» Представляешь? — Джинни рассмеялась, запрокинув голову. — Да, конечно. Гарри и его маггловские привычки. Классика. Джинни прищурилась. Её взгляд стал цепким, как у настоящего ловца. Она отставила кружку и подалась вперёд, опираясь локтями о стол. — Ладно, хватит. Выкладывай. — Что выкладывать? — Гермиона сделала самый невинный вид, на который была способна. Судя по тому, как дёрнулась бровь Джинни, актерский талант её окончательно подвел. — Не надо мне тут. Я твоё лицо «у меня всё под контролем» знаю с первого курса. Обычно после него следует либо взрыв котла, либо твое исчезновение на полгода с опасным артефактом. — Джинни помолчала. — Как практика? Нашла напарника? Гермиона сжала кружку сильнее. Фарфор обжигал пальцы, и это было приятно — хоть что-то реальное. — Да. Он сам нашелся. — И кто он? — Ты должна пообещать, что не побежишь сразу к Гарри. Брови Джинни взлетели вверх. — Обещаю. Если только ты не собралась замуж за Волдеморта. — Джинни. — Ладно-ладно. Обещаю. Гермиона подняла глаза на подругу и увидела, как улыбка на губах Джинни застывает, превращаясь в напряженную линию, ещё до того, как она успела открыть рот. — Мой напарник — Драко Малфой. — Что? — переспросила Джинни шёпотом. Она чуть шире распахнула глаза и повернула голову, будто пытаясь разглядеть в лице Гермионы признаки шутки. — Мой напарник — Драко Малфой, — повторила Гермиона ровно. — Мы в одной комнате. В общежитии для практикантов. Уже четыре дня. Джинни медленно опустила кружку на стол — слишком осторожно, будто боялась, что та разобьётся. Тишина повисла между ними такая плотная, что, казалось, её можно было резать ножом. Гомон Косого переулка за окном исчез, стёрся, остались только расширившиеся глаза подруги и её побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в край стола. — Малфой? — тихо сказала Джинни. Не переспросила, просто произнесла это имя, будто пробуя на вкус, все еще надеясь, что это шутка. -Да. -Тот самый. -Да. Джинни молчала долго. Потом откинулась на спинку стула и посмотрела куда-то в сторону окна, за которым текла обычная жизнь Косого переулка. Гермиона видела, как она сглотнула — раз, другой, будто не могла проглотить эту новость. — Я сейчас пойду к Гарри. — Ты обещала. Не бежать сразу, — Гермиона положила ладонь на её руку. Джинни посмотрела на её пальцы, потом в глаза. — Я иду медленно, — сказала она, и в голосе прорезалась боль, — Но я иду. Кингсли знает, что творит? Гермиона неопределенно дернула плечом. — Ты хочешь сказать, что будешь жить в одной комнате с человеком, чья тётка... — Я знаю, чья тётка что мне сделала, — перебила Гермиона жёстче, чем хотела. — Я каждый день это вижу. Каждую ночь, когда смотрю на свою руку. Она сцепила пальцы в замок, чтобы унять предательскую дрожь. — Малфой знает материал лучше любого выпускника академии. Он перерыл отчёты за три года, составил карту артефактов по типу воздействия, классифицировал их по психологическому профилю. — Гермиона поймала себя на том, что защищает его компетентность, и это было настолько дико, что захотелось рассмеяться. — Джинни, в лесу, куда мы идём, такие знания стоят жизни. — И ты ему доверяешь? — Джинни смотрела на неё с такой болью, словно Гермиона её предавала. — После всего? — Я доверяю его расчёту. — Гермиона отвела взгляд. — Он не хочет умирать. И я не хочу. Этого достаточно. Джинни молчала. Смотрела на неё, и, кажется, всё ещё пыталась выпытать — то ли состояние, то ли правду, то ли хоть что-то, что объяснило бы этот абсурд. Гермиона сдалась. Просто сделала глоток остывшего кофе и уставилась в окно, делая вид, что не замечает этого взгляда. — Ты изменилась, — тихо сказала Джинни, — я смотрю на тебя и не узнаю. — Война меняет. Джинни помолчала, вглядываясь в её лицо. Потом осторожно, будто боясь спугнуть, спросила: — Ты там как? Вообще — как ты там? Гермиона замерла на секунду. Простой вопрос. Человеческий. Такой, на который нормальные люди отвечают «нормально» или «бывает всякое». Она отвела взгляд в кружку. Вопрос был услышан. Но отвечать по весьма понятным причинам не хотелось. Совсем. Хотя иногда складывалось ощущение, что Джинни видит её насквозь. А она и не знала, видит ли Джинни правду или только то, что хочет увидеть. Определить, насколько она вообще ещё способна чувствовать, Гермиона не могла — слишком туманным стало собственное представление о себе. Её попытку скрыть состояние моментально разоблачили и вынесли на поверхность. И что теперь говорить? Что все это время она скрывала даже от себя эти дикие качели? Нельзя себе этого позволить, увы. Потом. Потом они ещё поговорят об этом. Всё слишком запутанно. Она никогда не сможет распределить это по полочкам — хотя совсем недавно ей кто-то говорил, что никогда нельзя говорить «никогда». Иронично. — Нет. — Джинни покачала головой. — Война меняет всех. Но ты... ты ушла так далеко, что я тебя не вижу. Ты здесь, со мной, но тебя здесь нет. Ты где-то там, — она повела рукой в сторону окна, за которым виднелись крыши магического Лондона, — в этом своём лесу. А я не знаю, как тебя вернуть. Гермиона моргнула. Внутри что-то кольнуло — не больно, скорее напоминая о себе, как затекшая мышца. Но слёз не было. Давно не было. — Я не знаю, Джинни. Я сама не знаю, где я. Было стыдно. Безумно. Но так лучше — для Джинни. Гермиона на это надеялась. По крайней мере у неё не прибавится причин ненавидеть себя. Хотя больше некуда уже. И так ненавидит за враньё. Джинни вздохнула. Откинулась на спинку стула, и напряжение в её плечах вдруг схлынуло. Она не настаивала. Не давила. Просто сидела и смотрела, и в этом взгляде было что-то такое, отчего защипало в носу. — Ладно, — сказала Джинни наконец. — Рассказывай. Как он вообще? В смысле, как напарник? И Гермиона рассказала. Про отчёты, про карты, про классификацию артефактов по психологическому профилю. Она говорила ровно, сухо, будто доклад зачитывала. И в какой-то момент поймала себя на том, что говорит почти увлечённо — потому что в этой теме было что-то настоящее, не придуманное. Не фальшивое. Джинни слушала. Кивала. Иногда задавала вопросы — по делу, цепко, как заправский стратег. И постепенно разговор перетёк в другое русло — про лес, про риски, про то, что Гарри, конечно, убьёт их обеих, когда узнает, но узнает не скоро. Они ещё поговорили о пустяках. О погоде, о новой мантии Джинни, о том, что Рон, кажется, наконец-то собрался делать предложение своей новой девушке. Джинни успокоилась, расслабилась, и это выглядело со стороны почти мило — как она отвлеклась на жалобы, что Гарри умудрился потерять мантию-невидимку в собственной гостиной и искал ее два дня, а Джордж стал принимать ставки — что именно пропадет следующим и сколько дней продлятся поиски. Гермиона смотрела на неё и думала: вот она — нормальная жизнь. Люди говорят о глупостях, смеются, планируют будущее. А она сидит по ту сторону стекла и наблюдает. Странно иметь в голове постоянную мысль: после разговора с человеком не остаётся никакого положительного осадка. Только пустота. Или, что хуже, — белый налёт, как после споласкивания посуды. Липкий, мутный, от которого хочется закрыть глаза и не открывать. У камина Джинни обняла её снова — крепко, почти отчаянно. Гермиона позволила. Прижалась щекой к плечу подруги ровно настолько, чтобы Джинни не почувствовала, как деревянно её тело. Внутри было пусто. Противно от того, что приходится изображать ответное чувство, которого нет. Но это было привычно. Это было частью ритуала. Довести подругу до поворота. Сделать решающее усилие. Обнять, хотя тебе совершенно точно противно от того, что делаешь вид, будто тебе это нужно, хотя не чувствуешь вообще ничего, кроме отвращения к себе. И проститься, быстрым шагом тут же идя к себе. — Если что-то пойдёт не так, если он хоть пальцем... ты только дай знак. Мы придём. Гарри, я, Рон. Все придём. — Знаю. Гермиона шагнула в зелёное пламя и через секунду уже выходила из камина в холле общежития. Здесь пахло сыростью и пылью, и этот запах показался вдруг почти родным. Она быстро, почти бегом, поднялась по лестнице — подальше от чужих прикосновений, от чужой заботы, от необходимости изображать чувства. Толкнула дверь комнаты 017. Малфой сидел за своим столом. Всё в той же позе, с теми же бумагами. Даже головы не поднял. — Долго ты, — бросил он. — Отвали. — А, — протянул он и всё-таки повернулся. Взгляд скользнул по её лицу, задержался на секунду дольше, чем нужно. — Понятно. Тяжёлая артиллерия. Гермиона легла на кровать прямо в уличной одежде, поверх застеленного покрывала. Обхватила себя руками и несколько минут просто смотрела в стену. Мысли были пустыми, чистыми, никакими. Всё, что она наизображала за вечер, стекло и исчезло, оставив после себя только усталость и тот самый белый налёт, от которого хотелось провалиться в сон и не просыпаться как можно дольше. — Грейнджер. Она не ответила. — Грейнджер. Я знаю, что ты не спишь. Он по-прежнему сидел спиной, уткнувшись в отчёты при свете настольной лампы. Она слышала. Но сил отзываться не было. Тело казалось чужим, налитым свинцом, прибитым к кровати усталостью, которая не имела отношения к физической боли. — Дышишь как загнанная лошадь, — бросил он вдогонку, не поворачивая головы. Гермиона закрыла глаза и открыла снова. Потолок был всё там же — тёмный, в тенях от лампы, пустой, никакой. — Не твоё дело, — выдохнула она куда-то в сторону. — Завтра наше дело. Обоих. Пауза. Шуршание бумаг. Дождь за окном. Через минуту Малфой всё-таки обернулся. Посмотрел на неё через плечо, потом развернулся полностью. Взгляд скользнул по её лицу, задержался на секунду дольше, чем нужно, потом опустился на одежду. — Ты так и будешь лежать? В уличной одежде на застеленной кровати? — А ты предлагаешь считать овец? — Овец не предлагаю, — он уже снова смотрел в бумаги, но голос звучал отчётливо. — Но могла бы переодеться, как нормальные люди. — С чего это тебя волнует, в чём я сплю? — Меня не волнует. — Он перевернул страницу. — Но завтра в восемь допускная комиссия. И если ты явишься туда с красными глазами и будешь клевать носом, нас могут просто не пустить в лес. А мне это надо меньше, чем тебе. Гермиона моргнула. Завтра. Восемь. Комиссия. Она вдруг поняла, что внутри все перепуталось. Четыре дня подготовки, отчёты, карты, встреча с Джинни — всё смешалось в один тягучий ком. Гермиона знала, что завтра важный день, но как-то не держала это в фокусе — отодвигала, прятала за другими мыслями, вытесняла, пока не осталась только пустая усталость. А он просто взял и сказал — и вот оно, реальное, встало перед глазами. — Завтра? — переспросила она. — Послезавтра. — Малфой даже не повернулся, но в голосе явно проступила привычная язвительность. — Нет, Грейнджер, именно завтра. Восьмое октября. Ты вообще календарь видела в последние дни? Она промолчала. Малфой положил перо и повернулся к ней. — Так что ложись и спи. Завтра последний день, чтобы привести голову в порядок. Гермиона закрыла глаза. Внутри шевельнулось что-то, отдалённо похожее на благодарность. Он мог бы вывалить это на неё сразу, как только она вошла. Не вывалил. -Малфой? -М-м? -Спасибо. — Не за что. Просто выспись. Завтра мне нужен напарник, а не очередное напоминание о том, что война пощадила не тех. Она полежала ещё минуту, глядя в потолок. Потом медленно, с трудом заставляя себя двигаться, поднялась. Схватила с кровати чистое бельё, приготовленное с вечера, и, не глядя в его сторону, скрылась за дверью ванной. Щёлкнул замок. В комнате стало тихо. Только шуршание бумаг и шум дождя за окном. Драко смотрел на закрытую дверь пару секунд, потом снова уткнулся в отчёты. — Спокойной ночи, Грейнджер.