shine

I. Этот страх имел особенный букет — не детский, простодушный и яркий, но взрослый, многослойный, приправленный одиночеством и тихим отчаянием существования в городе, который словно высасывал жизненные соки из своих обитателей. Он материализовался постепенно, как проявляется фотография в химическом растворе. Сначала — белизна воротника, выступающая из тени между зданиями. Затем — помпоны, нелепо яркие, апельсиново-алые. Костюм серебристо-серый, с оборками, которые колыхались, хотя ветра не было. Перчатки белые, но не совсем — на них проступали пятна, напоминающие то ли ржавчину, то ли старую кровь. И наконец — лицо. Описать это лицо — задача почти невозможная, ибо оно существовало на границе реальности и кошмара, в той зыбкой зоне, где сознание начинает предательски расползаться. Белила слишком белые, будто фарфор, отполированный до неестественного блеска. Красная улыбка — не нарисованная, а словно вырезанная в плоти, расползающаяся далеко за пределы человеческой мимики, обнажающая ряды зубов, которые были слишком длинными, слишком острыми, растущими в несколько рядов, подобно акульим. Глаза — и вот здесь описание спотыкается — глаза были янтарными, но янтарь этот светился изнутри голодным, древним светом. В их глубине плавали золотистые искры, и если смотреть достаточно долго, можно было увидеть в них бесконечность, звезды, мертвые миры. II. Элеонора почувствовала Его раньше, чем увидела. Кожа на затылке сжалась, покрылась мурашками. Шаги её замедлились. Инстинкт — этот древний, рептильный советчик — шептал: беги. Но куда? Улица была пуста, дома слепы закрытыми ставнями. Дерри умел быть пустым именно тогда, когда это было нужно Ему. — Элеонора, — произнес Он, и голос его был множественным, резонирующим, словно говорило сразу несколько существ из разных измерений. — Какое изысканное имя. Почти королевское. Она обернулась. Крик застрял в горле, превратившись в жалкий всхлип. Клоун стоял под фонарем, и свет, падающий сверху, делал Его фигуру одновременно смехотворной и абсолютно ужасающей. Красные воздушные шары в Его руке покачивались, и на их блестящей поверхности отражалось её собственное лицо — искаженное, многократно повторенное. — Не нужно бояться, — Пеннивайз сделал шаг вперед, и движение его было текучим, неправильным, будто суставы сгибались не там, где положено. — Ещё не нужно. Страх должен созреть. Как вино. Как сыр. Как твой ужас в предвкушении того, что я собираюсь с тобой сделать. Элеонора попятилась. Каблук стукнул о бордюр. Она почти упала, но удержала равновесие. Разум лихорадочно искал объяснения: галлюцинация, розыгрыш, психоз. Но тело знало правду. Тело чувствовало, что перед ней — нечто, не имеющее права существовать в упорядоченной вселенной. — Что вы хотите? — Голос её дрожал, как натянутая струна. — Хочу? — Пеннивайз склонил голову, и шейные позвонки хрустнули с отвратительной отчетливостью. — Я хочу многого, милая Элеонора. Я хочу попробовать твой страх на языке. Я хочу услышать, как ты будешь молить о пощаде. Я хочу исследовать каждый дюйм твоего тела, прежде чем оно перестанет быть телом и станет пищей. Он двигался к ней, и расстояние между ними сокращалось не линейно — пространство словно складывалось, подчиняясь Его воле. III. Она побежала. О, как бессмысленны были эти попытки! Туфли цокали по мостовой, дыхание рвалось из груди облачками пара. Элеонора свернула в переулок — ошибка, классическая, предсказуемая ошибка, — и поняла это, когда стена встретила её раскинутые руки. Тупик. Пеннивайз появился в устье переулка как видение. Как неизбежность. — Знаешь, — сказал Он, и голос его теперь звучал почти нежно, с тошнотворной пародией на заботу, — люди всегда бегут в тупики. Словно подсознательно желают, чтобы всё закончилось быстрее. Но я не позволю тебе такой роскоши. Мы будем наслаждаться этим вместе. Перчатка коснулась её щеки. Элеонора застыла, парализованная не только страхом, но и чем-то ещё — странным, извращенным любопытством. Прикосновение было холодным, но не мертвенно-холодным. Скорее — прохладным, как мрамор в летний день. — Ты красивая, — констатировал Пеннивайз, и в его янтарных глазах промелькнуло нечто, отдаленно напоминающее похоть, но похоть не человеческую, а чудовищную, космическую. — Не так красивы дети. Дети — примитивная пища. Но взрослый страх, приправленный отчаянием и пониманием неизбежности конца… это деликатес. Когти — да, теперь на пальцах были когти, длинные, желтоватые — скользнули по вороту её пальто. Ткань разошлась с неприятным шипением. Пуговицы посыпались на асфальт, звеня как монеты. — Пожалуйста, — прошептала Элеонора, и ненавидела себя за эту мольбу. — Не надо. — «Не надо», — передразнил Он, и улыбка расползлась ещё шире, так что казалось, лицо вот-вот расколется пополам. — Но ты же не понимаешь. Я должен. Это моя природа. Моя сущность. Я — голод, принявший форму. Я — страх, обретший плоть. И сейчас я намерен соединить эти две ипостаси в едином, прекрасном акте. IV. В заброшенном здании фабрики — куда Он перенес её одним усилием воли, без перехода, без движения, просто переместил из переулка в это пространство, пахнущее машинным маслом и забвением, — Пеннивайз принялся за работу. Элеонора лежала на холодном бетонном полу, и тело её было скованно невидимыми путами. Она могла дышать, могла кричать (и кричала, о, как кричала!), но не могла двинуться ни на дюйм. Он раздевал её медленно, методично. Каждый сорванный клочок одежды сопровождался комментарием, произнесенным тем множественным голосом: — Какая нежная кожа. Видишь эти вены? Голубые реки, несущие страх прямо к сердцу. Руки Его — то человеческие, то превращающиеся в нечто членистое, покрытое хитином — скользили по телу Элеоноры. Прикосновения были исследовательскими, почти клиническими, но в них чувствовалось извращенное наслаждение. — Я мог бы быть нежным, — прошептал Пеннивайз, склоняясь так близко, что она чувствовала запах Его дыхания — сладковатый, гнилостный, как от разлагающихся цветов. — Я мог бы доставить тебе удовольствие, переплетенное с болью. Но зачем? Твой страх и так достиг совершенства. Язык — длинный, раздвоенный, покрытый мелкими присосками — вылез из этого невозможного рта и провел дорожку от ключицы до пупка. Элеонора застонала — звук, который был одновременно отвращением и каким-то темным, непрошенным возбуждением, которое рождалось не из желания, а из биологического отклика на близость другого существа, пусть и чудовищного. — Вкусно, — выдохнул Он. — Твоя кожа имеет привкус библиотечной пыли и несбывшихся надежд. Мой любимый букет. V. Часы? Минуты? Время в этом месте текло иначе. Пеннивайз исследовал её тело со скрупулезностью анатома и неистовством маньяка. Пальцы проникали в места, заставляющие кричать от унижения и боли. Рот оставлял следы — не поцелуи, но укусы, рваные отметины, из которых сочилась кровь. И всё это время Он питался. Не физически — пока не физически, — но метафизически, впитывая каждую волну её ужаса, каждый всплеск отчаяния. — Ты понимаешь теперь? — спросил Пеннивайз, нависая над ней. Костюм Его был испачкан её кровью, и пятна на серебристой ткани напоминали бутоны маков. — Ты понимаешь, что боги — если они существуют — отвернулись от Дерри? Что этот город — мой, и всё в нем — мой? Элеонора не могла ответить. Сознание её плыло на границе обморока, но Он не позволял ей ускользнуть, волевым усилием возвращая в болезненную ясность. — Ещё немного, — прошептал Он, и в голосе появилось нечто новое. Нетерпение. Жадность. — Ещё чуть-чуть, и страх достигнет пика, той кульминационной ноты, после которой… Но что-то пошло не так. VI. Голод — настоящий, первобытный голод, который был сутью Пеннивайза, — вдруг вырвался наружу, неконтролируемый. Возможно, это был запах крови. Возможно, звук её сердцебиения, который походил на барабанную дробь, зовущую к пиру. Возможно, просто Его природа взяла верх над игрой, которую Он сам для себя устроил. Зубы удлинились. Челюсть раскрылась — раскрылась так широко, что стало видно не горло, а бездну, вращающуюся воронку света и тьмы, которая существовала внутри этого создания. — Нет, — сказал Он сам себе. — Ещё рано. Ещё не время. Но тело — если это можно было назвать телом — не слушалось. Инстинкт победил расчет. Первый укус пришелся на плечо. Мясо отделилось от кости с хрустом. Элеонора завыла — последний, отчаянный вопль, который эхом отразился от стен фабрики и умер где-то в лабиринте пустых цехов. Пеннивайз пожирал её. Он делал это не аккуратно, не методично, как планировал. Это была оргия поглощения, неистовая и почти отчаянная. Кровь лилась, образуя лужи на бетоне. Кости ломались с сухими щелчками. Внутренности разматывались, как клубки шерсти. И Он ел, ел, ел — не только плоть, но и страх, который сгустился до почти материальной консистенции в последние мгновения жизни Элеоноры. Ел воспоминания, которые высвобождались из умирающего мозга: детство в маленьком городке, первая любовь, разочарование, одиночество. Все это превратилось в питательный бульон, который Пеннивайз поглощал с первобытной жадностью. Когда всё закончилось, на полу остались только разрозненные фрагменты — клочок серо-голубого пальто, туфля, прядь волос цвета пшеничного меда, прилипшая к луже крови. Пеннивайз стоял среди этого месива, тяжело дыша (хотя дыхание Ему не было нужно). Костюм испорчен. Лицо — если можно было говорить о лице — залито красным. В янтарных глазах мелькнуло нечто, что у человека назвали бы сожалением. — Слишком быстро, — прошептал Он в пустоту. — Опять слишком быстро. Надо было растянуть удовольствие. Надо было… Но голод уже насытился. В животе — в той метафизической пустоте, где переваривались страхи и плоть, — разливалось довольство. Он исчез, растворился в тенях, оставив после себя только улики, которые полиция Дерри найдет через три дня и которые, как обычно, заведут расследование в тупик. А где-то в канализационных туннелях, в темноте, что была старше города, Пеннивайз засыпал, убаюканный воспоминанием о вкусе Элеоноры Кристи — библиотекарши, чья фамилия оказалась жестокой насмешкой судьбы. И Дерри продолжал жить, не зная — или не желая знать, — что под его улицами дремлет голод, который рано или поздно проснется снова.