Часть 1
1 апреля 2026 г., 05:54
Стив всю жизнь стремился быть нормальным.
Ему это внушали с самого детства— отец постоянно твердил что важнее всего для человека жить по совести, как положено, следуя порядкам и заветам— и мальчик впитывал его поучения как губка.
Эта «нормальность» казалась единственным мерилом успеха и смысла, невидимой цепью, которая скрепляла его существование в нечто целое и осмысленное.
Стив не понимал чего хочет от жизни, никогда не увлекался чем-то настолько чтобы захотеть этим всерьёз заниматься — помнил что другие ребята уже с детского сада мечтали о карьере футболиста, врача или певца, а он..
В целом мало что помнил о своём детстве.
Стив чаще всего делал то, что ему говорили, и на этом всё.
Однако иногда у него случались всплески творческого энтузиазма. Он вырезал маме открытки из цветной бумаги, приглашал родителей в гостиную и пел им в расчёску песни из любимых мультфильмов, называя это концертом.
Но желание продолжать быстро угасло после того, как он нашёл свою открытку в мусорном ведре в тот же день, когда подарил её. А отец же заявил, что Стиву следует перестать заниматься ерундой и сосредоточиться на учёбе.
И Стив перестал. Он отказался от попыток выпросить гитару на день рождения, забыл о своём воодушевлении рассказами кузена о конном спорте, больше не брался за готовку и бросил писать стихи, считая их паршивыми.
Он многим перестал заниматься.
Стив не винил в этом отца и не пытался оправдаться, утверждая, что его лишили возможности проявить талант.
Если бы он действительно захотел чего-то, по-настоящему загорелся идеей – он бы не бросил.
Но Стив бросал раз за разом, пока не достиг такого состояния, когда перестал даже пробовать что-либо.
Он просто плыл по течению, убеждённый в отсутствии у себя призвания. Единственное, что удерживало его на плаву – это стереотипные роли и предписанные обществом правила, которые он выучил наизусть.
Они удобны, когда не за что больше ухватиться.
Или не за кого.
Родители Стива жили в своём мире — мире бесконечных деловых разговоров по телефону, кипы важных бумаг, запаха чернил и спешно собранных чемоданов, которые всегда стояли наготове.
Дом для них был временным пристанищем, передышкой в потоке бурно кипящей жизни, которая никогда не включала в себя Стива.
Их присутствие ощущалось скорее как тень, как зябкий ветер, пробегающий сквозняком по дому, нежели как тепло семьи.
Они бежали из собственного дома так быстро и настойчиво, будто там их поджидали языки пламени — задержись хоть на минуту дольше, и они лизнут жаром ноги.
А Стив даже не знал— действительно ли работа родителей требует столь частого отсутствия?
Неужели они не могли побыть дома хотя-бы на праздники?
Взять его с собой в отпуск хоть раз?
Стив будучи помладше часто задавался этими вопросами, но никогда не решался озвучить их родителям. Он знал, что ответ наверняка его расстроит. Поэтому жить в некоем «неведении» было проще.
Не так паршиво.
Для Харрингтонов их сын всегда был условностью, преградой, о которую они регулярно спотыкались. Слово «неудобный» кажется постоянно вертелось у них в голове, когда они смотрели на него.
Как только Стив немного подрос, родители с облегчением выдохнули и без зазрения совести стали оставлять его одного дома всё чаще. Его стены казались покрытыми ледяной, непроглядной коркой — такой же холодной и неприступной, как и их сердца.
В глубине души Стив понимал:
они удирали от него.
Именно он был причиной родительской неусидчивости, а не внеплановый брифинг или какое-нибудь другое срочное дело.
Они даже не прикладывали больших усилий чтобы это скрыть.
Но несмотря на все эти семейные неурядицы, Стив не любил жаловаться. Мало кто знал, как обстоят дела в его семье на самом деле.
Он играл в «пожалей меня» лишь в редких случаях, когда нужно было растопить сердце какой-нибудь красавицы печальными глазками, сопровождавшими его рассказ о «жестоком» отце.
Девушки ведь так падки на парней с драмой в жизни.
Однако невозможно отрицать — его родители, мягко говоря, далеки от идеала. Этот факт давно перестал давить.
Стив просто принял его как данность.
«Они всё же не худший вариант из возможных», — так он себя успокаивал.
Однако, как бы жестоко это ни звучало — ему не нужны были родители, уже нет. Он не считал их важной частью своей жизни и ясно понимал, что время вряд ли растопит лёд между ними.
Мама и папа нужны были ему гораздо раньше — в те дни, когда маленький Стив снова оставался в одиночестве на неопределённый срок.
В те моменты когда он приходил со школы, включал телевизор, разваливался на широком диване с большим количеством пустующего места и смотрел скучный фильм, потому что пропустил мультики, а тишина казалась невыносимой.
Он как заворожённый наблюдал за героями историй: их лучезарные улыбки, семейные ужины в уютной кухне под тёплым светом, мама, накрывающая на стол, папа, ласково гладящий детей по голове. Мальчик мечтал, что однажды родители вспомнят о нём, словно очнувшись от морока, и наконец поймут, как были неправы. Бросят свои рабочие дела и прилетят домой сюрпризом.
И они обязательно поужинают втроём — без дурацких гостей, из-за которых заставляли напяливать неудобную рубашку; без колючего взгляда мамы на его неряшливость; без «красного сока», из-за которого папа невпопад смеялся, а слова путались через раз.
Просто они — вместе.
Стив скучал и хотел поговорить с ними, но знал: звонок на рабочий номер семьи вызовет лишь недовольные вздохи и последующие скандалы.
Так было всегда.
Стив не мог припомнить ни одного момента, когда родители были на его стороне. Вместо этого — бесконечные упрёки и требования:
- «Стив, ты опять оставил крошки на столе? Ты не умеешь ничего нормально делать!»
- «Стив, отойди от телевизора, тебе что, заняться больше нечем?!»
- «Почему ты опять в этой куртке? Не позорь меня, живо переодевайся!»
- «Перестань петь эту пошлую песню! Никто не хочет слушать твои невнятные вопли!»
- «Хватит мешаться под ногами, я занят важными делами, а ты тут устраиваешь балаган!»
- «Опять испачкал рубашку? Ты вообще хоть раз можешь быть аккуратным?»
С возрастом отцовская стратегия сменилась с игнорирующей на поучающую. Он считал, что главная забота о сыне — не разбаловать его и не дать ему почувствовать себя нужным без особых заслуг.
Его послание было жёстким:
«Ты никому не нужен, если ничего не сделал. Ты не нужен мне, если тебе нечем гордиться».
«Кубок? Медаль? Безупречный табель?»
Если нет — просто иди в свою комнату и не трать моё время.
Но Стива это не задевало. Он лишь злился и раздражался, что родители пытались лезть в его жизнь, и старался делать всё им наперекор, дабы вывести на эмоции, поглумиться над их краснеющими лицами, когда гнев ударялся о его безразлично-наглое лицо.
Их любовь была настолько условной и шаткой, что парень скоро понял:
пытаться её заслужить — смерти подобно.
Они для него стали не больше чем надоедливый фон— не слишком приятный, но терпимый. При желании его можно было практически не замечать.
И всё же, Стиву было за что поблагодарить своего отца.
Он был благодарен за эти самые правила, крепко вбитые ему в голову— за те четкие границы которые хоть как-то упорядочивали хаос внутри него, давая обманчивое чувство контроля.
Без этого он наверняка захлебнулся бы в быстром потоке жизни, не зная в какую сторону грести.
Парень наблюдал за миром вокруг и видел как всё устроено: успех достаётся лишь тем, кто вписывается в систему и возглавляет её.
Чуть ниже — те, кто прячется в тени за клеймом статиста, а в самом низу — фрики и одиночки, которых безжалостно перемалывает общество.
Роль «крутого парня» изначально не была ему по душе — Стив считал её неизбежной. Лишь со временем образ стал привычен, приклеился как кожа к раскалённому металлу.
Он видел, как те кого нарекли фриками карабкаются по стенкам стеклянной банки, стараясь выбраться и найти наверху смысл и поддержку, а сам наслаждался привилегиями, которые ему давала популярность:
уважение, власть, вседозволенность — пусть и в пределах школьных стен.
Всё лучше, чем полная изоляция.
Глубоко внутри Стив ощущал страшную пустоту, неутолимый на эмоции и впечатления голод. Но сколько бы он не насыщал себя ими— ему было мало.
Харрингтон не позволял себе выставить настоящие чувства напоказ, считал что это настолько же абсурдно и опасно— как всучить маньяку ножь и приказать бить. Поэтому он растворялся в повседневной суете и цинизме, оставался на поверхности, не желая заглядывать в неизведанную темноту.
Смотря на аутсайдеров, сбившихся в кучки, Стив чувствовал смесь брезгливости и раздражения. Их жалкие попытки сплотиться на почве любви к алгебре, рептилиям или фильмам про космос казались ему обречённой тоской.
«Неужели стоило приносить в жертву лучшие годы жизни ради этого?»
«Биться за свои интересы, которые большинство считало нелепостью?»
Он испытывал к ним ни жалость, ни ненависть, а холодное понимание, что мир всегда будет их ломать и забывать.
И пожалуй, они сами в этом виноваты.
Стив знал: его «заслуги» — полезные связи, умение быть лидером и вычислять слабые места в коллективе, безупречная репутация — всё это пригодится ему и дальше. Он уже видел свой путь: далёкий от приключений и романтики, но вполне понятный.
А что ждало таких, как Эдди — второгодника и «торчка», или социофоба Джонатана? Те гордились, что «не такие, как все», словно это было достижением. Но на самом деле они просто не смогли вклиниться в общество, поэтому и ополчились на него. Отщепенцы ведь всегда ищут виноватых вокруг, боясь заглянуть правде в глаза.
На деле всем, кроме них, было откровенно плевать на их бунт — на любимую группу, причину уродской причёски и шмоток или зашуганных глаз. Реальный мир не был благосклонен к ним. Выражаясь точнее — он перемалывал таких, как они как мусор со свалки.
Так уж всё устроено: либо играешь по правилам, либо окончательно выбываешь из игры.
«Просто смиритесь, черт возьми.»
Звучало в голове с возбуждённым раздражением.
Тем не менее, если бы Стива спросили, нравится ли ему быть частью «толпы» — этой липкой массы, скрепляющей людей в единое комкообразное существо — он бы вряд ли ответил честно. Скорее всего, стушевался бы и пробормотал нечто расплывчатое. Ведь это не был целиком и полностью его осознанный выбор, скорее — бессознательное согласие с примитивными и жестокими законами выживания.
Жизнь представлялась ему игровым полем, где все средства хороши. Ты можешь биться в истерике и сотрясать воздух, а можешь подстроиться под ритм.
И конечно, Стив выбирал второе.
Тренер, отец и дед неоднократно повторяли: сила духа и общность — единственное спасение в трудных условиях.
Стив слушал истории деда о войне и армейских буднях, восхищаясь преданностью и единством людей в трагедии. Он понимал: индивидуальность там теряет смысл, всё принадлежит целому, мыслящему просто, но эффективно. Именно эта сплочённость и правила, возникшие задолго до него, помогали выживать.
Да и вообще — не по-мужски это, выделяться. Подводить глаза черным, цеплять на себя блестящие побрякушки, как сорока; слушать песни о сексе и сатанизме; смотреть нишевое кино; пялиться на замудренные картины с умным видом; заявлять о себе — так делают только гомики.
Так думал отец, так думал дед, Томми, парни с баскетбольной команды, даже его молчаливый дядя по маминой линии был такого же мнения.
А это было подавляющее большинство тех, кто его окружал. Он не мог себе представить, что спорит с ними.
Если люди так считают, значит, не без причины, так ведь?
Конечно, Стив никогда не признал бы, что живёт в пузыре, из-за которого его кругозор был настолько примитивен и ограничен. Он, как и любой его обитатель, не замечал его существования.
Для него эта полупрозрачная плёнка — естественная часть жизни, такая же привычная, как собственная рука или нога. Как обеспеченные родители и все блага, выстроенные вокруг.
Благодаря им он мог не тратить нервы и силы на страхи о будущем и беззаботно проводить время с друзьями, участвовать в бессмысленных драках, ночных поездках по городу с друзьями или мелких «кражах» на спор — всё ради азарта, ощущения собственной значимости.
Он привык смягчать в своей голове собственные проступки, называя их вложениями в образ. Так было проще оставаться внутри иерархии.
Многие выходки друзей вызывали у Стива внутренний дискомфорт, иногда даже горечь — происходящее не приносило удовольствия, скорее наоборот. Но он понимал: чтобы оставаться частью тусовки, иногда приходится поступать поперёк принципам: посмеяться над «неудачником», разжечь скандал, пустить слух.
В общем, делать что-то неправильное, вызывающее тревожных спазм в теле, словно его совесть на секунду просыпалась и посылала сигналы, от которых Стив отмахивался.
Но, это чувство всегда рассеивалось после пары неспокойных ночей, а вот социальный статус укреплял позиции, делая его частью большого механизма, в котором Харрингтону не привыкать играть важную роль.
Однако вечеринки у Тины все ещё не приносили веселья. Спустя час или два оно утихало, оставляя Стива одного среди шумящей толпы пьяных подростков, тесно прижавшихся друг к другу и отплясывающих под надоедливую музыку на липком полу.
За этим шумом и суетой скрывалась пустота, от которой ему становилось не по себе. Он видел, как вокруг мелькают знакомые лица, но чувство близости и радости ускользало — словно по ошибке попал в фильм и вот-вот кто-то из героев заметит что он чужак.
Ещё больше раздражали попойки у него дома ведь на утром приходилось убирать последствия— выгонять полусонных и пьяных, собирать разбросанные пустые банки, отмывать пятна пунша, стряхивать крошки с дивана. Бывали и «чёрные» моменты — когда кто-то не успевал добежать до туалета и оставлял ему «послание» на ковре в отцовском кабинете. Несмотря на то что он проговаривал гостям раз пять что туда ни в коем случае нельзя заходить.
В такие минуты Стив ощущал нарастающее чувство безысходности, будто его личное пространство становится ареной чужих ошибок, грязного белья и разочарований.
Дом из обледенелой глыбы превращался в дешёвый притон, общественный туалет где происходило всё — от кутежа и новых знакомств до драк и криков.
Но без этого разгрома было невыносимо — так одиноко что даже скитающиеся призраки не решились бы заглянуть на «огонёк».
А ещё, Харрингтона зачастую утомляли нелепые затеи Кэрол и Томми, раздражали их пустые разговоры, а баскетбол не являлся его истинной страстью.
Он был.. Сносным? Сойдёт для того чтобы убить время.
Но как только Стив понял что статус спортсмена привлекал симпатичных девушек и добавлял социальные очки — начал гонять мяч каждый день, вырос до капитана команды и стремился побеждать.
Каких бы усилий и жертв это ему ни стоило.
И если мы уж заговорили об этом, без особого бахвальства — у Стива было много свиданий. Он знал, как льстить девичьему тщеславию, заставляя их смущённо краснеть. Ему нравилась невесомая атмосфера флирта, когда в воздухе витали предвкушение и трепет.
Она всегда давала ему относительно свободное пространство, где всё было легко и непосредственно.
Но в глубине души этот мимолётный успех редко увлекал его— было ощущение, что он врёт, и тяжело понять кому именно — себе или очередной спутнице?
Стив отгонял эти вопросы, не давая себе хоть на секунду задуматься над своими чувствами. Будто если он это позволит, то всё тут же посыпется.
Парень старался концентрироваться на естественном и понятном — ему нравилось целовать нежные губы, гладить мягкие волосы, пахнущие сладостью и фруктами, снимать красивые блузки и развязывать ленты, касаться бархатистой кожи и обнимать тонкую талию. Эти моменты были приятными, и он цеплялся за них как за единственную отдушину.
Это же весело — получать трофеи и ставить галочки, подтверждая свою значимость, своё место — безусловно, первое.
В конце концов, это то чего от него все ждут— очередная горячая история, которую он обязан был преподнести.
Но за ненавязчивым общением и ярким опытом скрывалась пустота — будто кто-то поставил между ним и другими людьми невидимый барьер.
Наверное, Стив в душе жаждал тепла и близости, хотел чувствовать искру, огонь в глазах, прямо как в кино, которое врало слишком часто — но боялся.
Боялся сломаться, отдаться и оказаться уязвимым.
Может, он даже не допускал возможность настоящих чувств, потому что это означало бы отдать контроль.
В этих романтических встречах он всегда оставался немного в стороне, как в толпе своих друзей, когда они в очередной раз решили поглумиться над кем-то. Стив наблюдал, но не встревал. Не хотел быть по-настоящему причастным к происходящему и зависал где-то между, не принимая не одну из сторон.
И, может, именно поэтому вечерами он чувствовал себя одиноким, хотя вокруг и звенели смешливые голоса и рябило неуёмное движение тел. Тепло, за которое он так цеплялся, казалось доступным только на первый взгляд — на деле оно было очень далёким.
Эти мысли заставляли Стива смотреть на отношения как на сделку, и всегда находить оправдание, почему что-то не сложилось.
Это ведь нормально, как у всех— люди сходятся, а затем расстаются. Не стоит придавать этим событиям слишком много смысла.
Харрингтон заявлял что не верит в «высокие материи» или глубокие чувства — для него это обычная потребность или цепочка случайностей, которые нельзя контролировать.
«Она была слишком требовательной», — говорил он про девушек, с которыми не удалось сохранить отношения. Или:
«Все хотят идеального парня, а я не обещал соответствовать».
Часто он списывал свои неудачи на какие-то мелочи, которые выдавал за нечто важное — от неверной стрижки до неправильно выбранного ресторана на первом свидании.
Стив не хотел углубляться, ему нужно было, чтобы всё сводилось к понятным внешним причинам.
Он избегал честного взгляда на себя, потому что правда пугала. Страшно было открыться и остаться один на один с чувством собственной неполноценности, которое было на самом деле куда больше его мнимой уверенности.
И у Харрингтона долго получалось прятаться.
Пока с ним не случилась она.
***
С того момента, как Нэнси появилась в жизни Стива, всё начало переворачиваться с ног на голову. Сначала всё было как обычно — мило, почти банально: Нэнси Уилер — красивая, ухоженная, слегка недотрога, которая «трещала» под давлением Стива как тонкая вафля, уязвимая и незащищённая. Он вел себя напыщенно, с оттенком привычного цинизма и безразличия, но что-то ломалось, что-то внутри скрипело и стонало в тревоге. Прелюдия с которой Стив не привык церемониться затягивалась на дни, недели, а затем и месяцы. Вместо обычного отчуждения он всё больше погружался в мир Нэнси: карточки для теста, аккуратно выписанные мелким почерком, жалобы по телефону на излишнюю скромность подруги, поцелуи украдкой и смущённые причитания в процессе, её влажные волосы которые становились забавно волнистыми — они казались ему по-честному трогательными, почти священными. Он упустил момент когда стал настаивать на знакомстве с родителями — неважно, что едкий смех звучал в его голове, будто это всё какая-то игра. Стив правда этого хотел— по честному, болезненно искренне. Даже устроился на подработку, чтобы на собственные деньги купить Нэнси тот браслет, о котором она мечтала. Впервые Харрингтон был серьёзен— он не мог отстраниться от ощущения рядом с ней— окрылённого и наивного. Конечно Томми и Кэрол хохотали, подначивали, но влюблённый парень едва ли придавал их насмешкам значение. Для этой парочки всё могло превратиться в посмешище, даже самое светлое чувство. Стиву казалось, что Нэнси — это всё, что ему нужно. Будто он наконец понял смысл слова «семья» — кто-то близкий, кто-то, ради кого стоит бороться. Меняться, становится лучше. И эта хрупкая мысль безостановочно звучала внутри — «Я наконец обрёл семью». Но, как всегда, счастье оказалось куда более шатким, чем Стиву хотелось. Когда пропала Барб, всё пошло к чертям. Стив пытался откатиться назад — к прежнему порядку, старому миру, где можно было спрятаться от боли, — но он понял: назад дороги нет. Происходящее ощущалось как страшный сон, но являлось более чем настоящим. Это пугало его, душило и натягивало на шею петлю из собственной беспомощности. Нэнси уже не была рядом, она не обнимала и не смеялась; теперь девушка была пропитана тоской, разочарованием и безвозвратной пустотой. Её глаза смотрели сквозь него, через призму собственной трагедии, и, что хуже всего — ей было всё равно на извинения и глупые попытки Стива загладить вину. Уилер резко очерствела, повзрослела и вмиг сбросила с себя всё лишнее и ненужное. Частью этого хлама оказался и Стив — с идиотскими букетами, ребяческими мыслями и сваленной в кучу мишурой вместо мозгов. Харрингтон не мог винить её. Он действительно оставался прежним эгоистичным ублюдком, желающим даже в такой ужасной ситуации сохранить свой комфорт и не встревать в проблемы. Стив бежал от разговоров и выяснений, прятался в свой панцирь от страхов и ответственности, не желая смотреть в глаза тому, что непредсказуемо и невыносимо. Пропавший без вести человек, её безутешные родители. Его девушка на которой не было лица. Всё это было.. Слишком сложно. А Нэнси не могла ждать когда Стив соберётся, ей нужен был кто-то уже сейчас, готовый вместе с ней рваться в бой. И конечно, она нашла такого человека. Ненависть и ярость прожигали насквозь, когда Стив увидел, где конкретно Нэнси нашла утешение — в объятиях гребанного Джонатана Байерса. Психопата, изгоя, того, на кого без слёз не взглянешь. «Почему из всех людей в этом мире именно он?» «Что связало этих двоих таким скользким узлом?» Каждая мысль об этом рвала сердце — унижение и оскорбление пронзали мышцы и кости. Гнев застилал ему глаза настолько, что Стив потерял способность здраво мыслить. Он всё не мог успокоиться, гонял в голове мысли, одну за другой. И жалел. Боже, Стив так жалел о моменте, когда ещё можно было что-то исправить, но он, по привычке, доломал окончательно. Харрингтон вспоминал тот день, когда внутри что-то безвозвратно треснуло вместе с камерой Джонатана, когда он самолично отправил её на встречу с асфальтом. Черт бы её побрал. Тогда Стив был уверен, что поступает правильно — дико, просто, справедливо. Как должен был поступать любой нормальный парень, защищавший то, что ему дорого. Но теперь злость не облегчала боль, она только пропитывала её липкой, черной смолой. Новость о фотографиях Нэнси, сделанных извращенцем Байерсом исподтишка, врезалась в него холодным ножом. Шумный хлопок дверцы по шкафчику, поднял легкий переполох. Томми, всегда маячивший рядом подпрыгнул, словно дьяволёнок на его плече, и хмыкнул, предвкушая начало «шоу». Резкий грохот собрал пару жадных до скандалов и разборок взглядов. Его закадычные друзья в унисон наседали, как старая, скрипучая пластинка: «Нужно проучить этого психа, чтоб на всю жизнь запомнил!» Но ноздри Стива раздувались не от гнева в сторону Джонатана. Нет, их раздражённый зуд вызывал противный чавкающий звук жвачки Кэрол — эта мерзкая привычка раздражала до белого каления. Казалось, девушка издаёт эти цокающие звуки прямо у него в голове, которая от этого всё сильнее пухнет и тяжелеет. Стив попытался стряхнуть эти мысли, словно надоевшие ворсинки с куртки, резким движением ладони прочёсывая копну волос и сбрасывая с глаз упавшие пряди. В руках он сжимал эти кадры до влажных пятен и вмятин, расползающихся по бумаге — голая спина Нэнси, совсем уязвимая и тонкая, снятая из окна его дома в ночь, когда у них случилась первая близость. Стив поёжился от презрения: это не просто нарушение границ, это — унижение достоинства и плевок в его репутацию. Да, он преподаст этому фрику урок, может таким образом сможет отвадить Нэнси от него и у них всё наладится. Стив был уверен — он должен это сделать. И вот он наблюдает со стороны, как с лучшего места в кинозале: Джонатан стыдливо сгорбился, виноватый всегда и во всём, ждущий расправы. Его костлявые руки растерянно тянутся за сумкой, которую Томми крепко держит, не давая вырвать из своих лап. Байерс дергается, словно израненный зверь в клетке, который не знает— то ли бросаться в атаку и вгрызаться во врага, то ли скорее бежать, да подальше. Он вглядывается в пустоту вокруг, понимая, что помощи никто не принесёт. Стив это прекрасно знает — никто не вступается за таких, как Джонатан Байерс. Томми поднимает голос, мерзко хохоча прямо у его уха. Стив сдерживает желание ударить этого придурка, словно мухобойкой по надоедливой мошке. Байерс, несмотря на всё, жалок в этой неравной драке, и это не даёт покоя. Весь, с головы до ног, нелепый и убогий, спрятавшийся в свою безразмерную куртку. Он — травоядное, попавшее в цепкие лапы стаи голодных хищников, а Стив — её вожак. Эта мысль противна и сжирает его изнутри. Она монотонно тюкает в висок. Скованный ненавистью и бессилием, Харрингтон напрягает каждый мускул, чтобы не скривиться от кислого вкуса поступившей к горлу желчи. В этот момент глаза Джонатана находят его. Врезаются решительно и неотрывно. Пронзительный, волчий взгляд, ковырнувший под рёбрами и зарывающийся под кожу — эти глаза, казалось, видели больше, чем можно было представить. Они в секунду запечатляли его пугающе точный портрет. Он не просто смотрел — он вынимал наружу все скрытые тайны, хладнокровно вскрывал нарыв в душе. Стиву мерещится что на губах Байерса проскальзывает нервная усмешка — такая, будто он уличил его и они оба это поняли. Харрингтон чувствует себя раскрытым, заподозренным во всём, что так долго прятал. И это пугает как ничего прежде. Приводит в натуральный ужас. Он много раз получал в морду—огребал на тренировках и матчах— от какого-нибудь буйного игрока, прокатываясь кубарем по всей игровой площадке и не испытывал страха, даже когда крови становилось много, а шансы переставали быть равными. Его могли бросить или отвергнуть, но он никогда по-настоящему не боялся потерять кого-то. По сути, у Стива и друзей то толком не было, реально близких, о которых он мог бы переживать. Которых страшился бы потерять. Стив не знает, испытывал бы он нечто похожее на чувства Нэнси после пропажи Барб, случись это с кем-то из его окружения. И тут его внезапно прожгло воспоминанием. И оно, вот оно действительно пугало. Он вспомнил то далёкое время — когда был ребёнком, и как отец, разозлившись на него из-за какой-то глупости, запер его в чулане. Маленькой и непроглядно тёмной комнате, где были только холодные стены и запах сырости, смешанный с деревом. Там не было ни окон, ни проблесков света— только гулкое эхо его дыхания и учащённое сердцебиение, с каждой секундой бьющее по ушам всё сильнее. Стив не помнит сколько времени там провёл— час, два или больше. А может для детской психики прибывание в этом месте было настолько невыносимо что она просто растягивала каждую минуту, превращая ожидание в вечность, наполненное тревогой и острой, почти физической болью. Стены будто сжимались, затхлый воздух становился ещё более тяжёлым, а тёмные углы таили угрозы, казались обителью злых теней — и не поймёшь, то ли это просто швабра, то ли монстр притаился и наблюдает за тобой. Сердце билось так громко, что казалось — его могут услышать даже в домах по соседству, хотя в этот момент Стива окружали лишь пустота и холод. Ну а может, в темноте всё-таки пряталось нечто— его одиночество и брошенность. Глаза Джонатана — это та самая темнота чулана. Стив застыл в их враждебной черноте, против собственной воли оказываясь в капкане детского страха. Именно этот взгляд открыл его раны, из которых сочилась боль и детская тревога, спрятанные от самого себя. Они хватались своими лапами за одежду и кожу, пролезали на верх и шипели как змеи, становясь непозволительно видимыми. Стив почувствовал себя жалким. Лишённым почвы под ногами. Он протянул камеру Джонатану и сразу «выронил» из рук. Его нормальность покосилась раз и навсегда. С тех пор Стив не мог избавиться от мыслей о Байерсе — о чем бы не думал, всё равно возвращался к нему. К человеку которого он толком не знал, к тому кого презирал и считал отбросом. Он даже не может вспомнить часто ли пересекался с ним раньше— был ли Джонатан частью тех над кем они подшучивали? Ну, то есть, конечно был, вряд ли его это обошло стороной, но Стив всё не мог вспомнить какой-то конкретный случай. Это ему в прошлом году Томми высыпал пачку орешков за шиворот, потому что по его словам: «Они всё равно просроченные и горькие?» Друг тогда ещё долго ржал взахлёб когда парень пытался вытряхнуть их из своей кофты и арахис сыпался вокруг него, как конфеты из пиньяты. Или это был другой пацан, может Мэттью Калман..? Тогда..наверное эссе Джонатана они высмеяли, после того как учительница расхвалила его и прочитала перед всем классом. Миссис Сью не понимала какую ошибку совершила, потому что вместо гордости и восторженных хлопков, которые она кажется наивно ожидала, по классу прокатилась неловкая тишина. А затем Стив нарушил её и заявил что что-то настолько «пафосное и депрессивное» мог написать только девственик, не знающий о существовании душа. И вот тогда одноклассники оживились и подняли хохот, который сконфуженная Миссис Сью пыталась усмирить. Да, это эссе было.. Очень в духе Джонатана, но Стив по прежнему был не уверен. Он никогда не запоминал тех над кем издевался, предпочитал обезличивать этих людей, иначе пропадал запал. Если ты будешь задумываться над судьбой этого человека, обязательно всплывёт что-то грустное и унылое о его жизни, за что тебе станет совестно. А Харрингтон не хотел испытывать вину перед кем-либо. Но теперь Стив испытывал её перманентно, не в силах перестать рисовать в голове образ Джонатана: мрачный, с тяжёлой и вместе с тем неуклюжей походкой, криво подстриженной челкой, острыми углами губ, которые казались постоянно сжатыми в каком-то недоверии к миру. На нём всегда была выцветшая футболка и старая куртка с заметными заплатками и сальными пятнами, сношенные армейские ботинки. Создавалось ощущение что Джонатан стеснялся самого себя, пригибал плечи, утыкался глазами в пол. Он вечно горбился словно хотел стать меньше чем он есть и сливался с пространством как рептилия, незаметная среди травы. Байерс прятался за огромными наушниками и ни с кем не разговаривал, давая всем понять — мне не нужны люди, самого себя вполне хватает. Раньше за это Стив считал его позёром, но теперь находил эту привычку печальной. Стив размышлял посреди ночи, охваченный каким-то непонятным стыдливым зудом: «Видел ли он когда-нибудь Джонатана радостным?» И ему понадобилось час пялиться в потолок и крутится по кровати чтобы вспомнить один такой момент. Только один. Байерс стоял на школьной парковке, оперевшись на свою ржавую развалюху и разговаривал с младшим братом. Мальчуган что-то рассказывал ему, размахивая руками и уголки губ парня невольно поднялись вверх. Он улыбался робко, почти неуловимо, с тенью усталости. Тогда Стив не придал этому значения, просто пожал плечами и пошёл по своим делам. Но сейчас в нем разрасталось шаткое понимание что он чувствует нечто...странное. Температурный жар и бредовые мысли о изящном изгибе губ-ниточек и невинных ямочках. Это неправильно, омерзительно, но так же навязчиво как кашель при простуде. Точно то, что нельзя испытывать к человеку, который судя по всему пытается увести твою девушку. Но это было.. Лишь началом его персонального ада. Боже, о дне когда они подрались Стив мечтал забыть. Чтобы к нему пришёл какой-нибудь агент из фантастического кино и стёр память. Он повёл себя так глупо и импульсивно. По сути сам себе вырыл яму. Но сколько бы Стив не пытался прогнать эти мысли они настигали его снова и снова, клокоча внутри. Они прилипали и надоедали— как и всё что связано с Байерсом. Стив стоял под настолько холодным душем, что мышцы сводило судорогой. Он выкрутил кран на максимум, чувствуя, как ледяная вода рвёт кожу, больно бьёт в спину. Было в этом какое-то нездоровое, почти мазохистское удовольствие — интенсивный поток капель, словно выталкивал изнутри всё лишнее и больное, что хочется содрать с себя. Он направил лейку на лицо, зачесал назад намокшие волосы. Вода капала на разбитую губу, и Стив морщился от колкой, жгучей боли. Синяки и ссадины не заживут ещё долго. Веки так и остались опухшими и покрасневшими, в напоминание о случившемся. О его величайшем позоре. Стив провёл пальцами по губам и вспомнил того, кто его так «разукрасил». Лицо Джонатана — искривлённое болью и застоявшейся злобой, чернющие глаза, мешки под ними, углубившиеся за последние дни — всплыло мутной картинкой перед глазами. Уставшее куда больше обычного, бледное. Что ж, неудивительно. Не каждый день твой младший брат пропадает, а мама сходит с ума от этого, бормоча, что разговаривает с ним с помощью огоньков. Странно, обычно Стив был в компании тех, кто распускал подобные сплетни, но сейчас от чего-то раздражался на злые языки и балаболов, которые донесли до него эти слухи. Чёрт, да он сам ничем не лучше их. Наговорил всей этой хрени, которую даже не хотел произносить. Оно понеслось как-то само собой. Стив вспоминал, как Байерс набросился на него. Как он опешил и пропускал один удар за другим. Джонатан повалил его на землю и колотил, как тряпичную куклу, а он не мог толком ответить. И именно здесь, при мысли об этом, Стив почувствовал странный, неприятный и кусачий жар, приливший к щекам. Блять, он ведь тут, чтобы осудиться, привести мысли в порядок. Стив пытался убежать от этого чувства, но видать, Джо хорошенько его приложил, раз оно опять настигло. То, что захлестнуло Стива именно в момент, когда псих сбивал костяшки о его лицо, а во рту булькала солёная кровь. Он почувствовал искры. Летящие по неясной траектории. Электрические разряды, бьющие в кружащуюся голову. Байерс нависал над ним и дышал так тяжело — как разъярённый бык, мстящий своему тореадору — и Стив почувствовал, как жар растекается по телу вместе с болью, крупной дрожью и ломотой в костях. В каждом ударе Байерса была безумная злость, ярость — обращённая не столько к Стиву, для Джонатана он был очередным придурком, частью толпы, его гнев был куда глубже. Она была направлен на весь мир в целом. А Стив не мог ответить ему тем же, он растекался, плавился под гнётом этих чувств, а затем крошился, как уголь. Парень ударил кулаком по стене и снова выругался. От бессилия скатился вниз, сел на пол душевой. В глазах защипали слёзы — но не от боли. Нет, это были злые слёзы. Он не понимал, что с ним происходит, и ощущал, как становится всё труднее справляться. Внутри всё горело и трещало одновременно — страх, стыд, отвращение к самому себе. Эта новая тёмная искра, диковинное, запретное чувство, которое невозможно контролировать. А ещё злость — на Джонатана, который ударил первым и на себя, за то, что позволил этому произойти. Этому.. Чему-то. Стив вжимался в холодную плитку душевой, словно пытаясь стать меньше, прозрачнее, спрятаться от самого себя. Но это было невозможно — искры внутри разгорались лишь сильнее. И кажется избавиться от них будет не просто.***
С момента той драки многое изменилось, и это не то, о чём можно рассказать в двух словах. Из хороших новостей – Уилл Байерс оказался жив и здоров. Стив не знал всех подробностей, так как больше не состоял в кругу сплетников, но по верхам собрал информацию: вроде как мальчишка потерялся в лесу, а в озере был найден другой ребёнок, которого по ошибке приняли за Уилла. Эту историю весь город считал подозрительной, было трудно понять, как и почему его искали так долго, и, конечно, пропажа Уилла обросла слухами, вплоть до абсурда – его исчезновение связывали с тайными правительственными экспериментами в Хоукинской лаборатории, мистикой, воскресшими мертвецами, сатанинскими практиками. Поговаривали даже, что парнишку похитил какой-то маньяк и держал в плену, а полиция просто не хотела создавать панику в городе и скрыла эти подробности. Но Стиву была безразлична эта болтовня. Парнишка смог вернуться домой, так почему бы всем не вздохнуть с облегчением и не оставить эту тему? Особенно, учитывая тот факт что на этом хорошие новости заканчивались. Барб была признана погибшей. По новостям объявили, что в ее смерти виновата Хоукинская лаборатория и утечка химикатов. Из-за токсичных паров, попавших в её легкие, она получила тяжелое отравление и задохнулась, не получив вовремя необходимую медицинскую помощь. Стив слушал эти слова по телевизору, на церемонии прощания, в перешёптывании горожан и не мог поверить в то что человеческая жизнь может так глупо оборваться. Ещё пару недель назад она стояла рядом и кривилась от вкуса пива, поправляя очки, а теперь.. Лежала в холодной земле. Не прошло и месяца после этого ужасного события, перевернувшего его мир, как Нэнси заявила, что им нужно расстаться. А Стив даже не смог возразить. Он лишь понуро кивнул, глядя на её бледное, измученное лицо. Нэнси нервно теребила край кофты и казалось, вся жизнь утекала из нее, так же, как и из него самого. Он хорошо понимал поступок Нэнси. Их отношения начали рушиться уже давно, незаметно, как песок сквозь пальцы. Во внешне красивом фасаде их идеальной пары то тут, то там появлялись выбоины, трещины, которые Харрингтон изо всех сил пытался заделать, прикрыть, но их становилось так много, что через время от прежнего Стива, от их прежней связи, не осталось живого места. Там спасать то было нечего. Правда легче от этой мысли не становилось. Стив лишь надеялся, что она сможет справиться. Что однажды Нэнси перестанет себя винить за ту ночь, за свой выбор, который она, очевидно, считала ужасным. Что она сможет простить себя за то, что провела ту ночь с парнем, с которым в итоге рассталась, а не со своей лучшей подругой. Эта мысль, хоть и отдаленная, была единственным, за что Стив держался. Сам же он сжег все мосты. По-настоящему, дотла. Разругался в пух и прах с Томми и Кэрол. Все произошло до смешного банально —Томми, как всегда, ляпнул что-то мерзкое, в этот раз про Нэнси, после того, как они уже разошлись. А Стив аж затрясся. Ярость, тупая, слепая, накрыла с головой, и он, черт возьми, не выдержал и набросился на друга, как бешеная собака. Они дрались и раньше, в мужской дружбе, стычки – дело привычное. Но это было другое. Это была грязь, злость, настоящая ненависть. Можно сказать, отречение от своей прошлой реальности. Стив молотил Томми, а в голове его всплывала другая драка, та, что случилась у них с Байерсом. Он вспомнил, как тёплая кровь хлынула в рот, оставляя солёный, металлический привкус и жжение, словно кто-то оторвал ему кусок языка. Как неделю ходил с фиолетовым глазом и опухшим веком, а каждый вдох отдавался треском в рёбрах. Но всё это — лишь жалкие царапины по сравнению с тем, что было внутри. Хуже физической боли было осознание, что Джонатан Байерс выместил на нём — всю свою боль, свою потерю, буквально впечатал его в свою чёртову, сломанную жизнь. Он влил эти чувства в Стива, как расплавленный свинец и оставил его с разрывающей, зияющей дырой в груди. И это почему-то повлияло на него. Нормально, как прежде — уже не получалось. Он будто сломался, треснул изнутри. Это не стало откровением, Стив думал об этом прежде. Задолго до этой драки, до первого удара. Но тогда это было лишь нечто туманное, обрывки мыслей. Теперь же это стало чем-то реальным, осязаемым – холодной, твёрдой поверхностью, к которой прилипала кожа. Стива прошибло ледяным осознанием: Всё в его жизни было фальшивкой. Она целиком и полностью состояла из разноцветного пластикового конфетти, которое никогда не было чем-то настоящим. Со стороны казалось, ему повезло во всём – красивый, популярный, при деньгах. Он был желанным гостем на любой вечеринке, его хотели, им восхищались, ему завидовали. Но если копнуть глубже, внутри оказывалось пусто. Там не было ничего. Жизнь не имела вкуса, люди вокруг — никакого значения. Поэтому он и не задумывался, когда ударил Томми. Не засомневался ни на секунду, прежде чем заехать кулаком в челюсть лучшего друга. Потому что тот, как и все остальные, ничего, блять, для него не значил. Как и его вечно занятые родители, до которых невозможно было достучаться. Стив думал, что Нэнси ему важна. Но как только у неё начались настоящие, серьёзные проблемы, он свалил. Просто дал дёру, потому что испугался. Он не чувствовал себя живым человек из плоти крови. Не помнил, когда в последний раз был счастлив по-настоящему, без этого едкого, искусственного привкуса. Но когда гребаный Джонатан Байерс превращал его лицо в кровавое месиво, Стив почувствовал что-то. Что-то дикое, первобытное. Звериное. Воздух стал густым, пьянящим, от него подогнулись ноги. Перед глазами плясали яркие, кислотные пятна, каждый вдох раздавался в ушах с пугающим свистом, будто кто-то высасывал жизнь из его лёгких. Всё стало острым, резким, выкрученным до предела. Мир сузился до единственной точки боли. Он почувствовал, как чужое горе проникает в него, как его собственная боль смешивается с болью Джонатана, и они становятся чем-то единым, чем-то болезненно колючим. Обжигающим, обволакивающим и таким же высокоградусным, как неразбавленная водка. Будто ты попробовал её в первый раз и прямо с горла, лишь бы повыделываться перед друзьями. И на вкус она была такой отвратительной, такой гадкой и вызывающей тоску, но в её жгучей горечи было нечто очищающее. Пробуждающее к откровению и честности с собой. И это было то, к чему он не мог подступиться. Джонатан был тем, к чему он не мог подступиться. И дело было не в том, что Стив когда-то унизил Байерса и отвернул его от себя. Не совсем. Проблема была в том, что всё его существование, каждое принятое решение, как и то, на что Харрингтон не мог повлиять, складывалось так, чтобы он никогда больше не столкнулся с Джонатаном. Его жизнь была построена так, чтобы избегать подобных столкновений. На это у него не было ни причины, ни права. И, видимо, Стив окончательно отъехал и отбил себе мозги, потому что испытывал острое, пронзительное сожаление от этого факта. сожаление о том, что так сложилась его жизнь, что он сам обрезал себе все пути к нему. Стива тогда в несколько рук оторвали от Томми и в голове пронеслось холодное осознание, что он не хочет назад. Туда, где была фальшивая улыбка, где слова были лишь набором звуков, где каждый жест был продуман. Извиниться перед Томми? Наладить всё? Он мог бы попытаться, но от одной этой мысли живот скручивало так, что становилось трудно ровно стоять. Стив был слишком сломан. Слишком разбит. Желание склеивать эти осколки, восстанавливать, латать дыры – всё это умерло, похороненное вместе с тем, кем он был раньше. Осталась лишь серая, шершавая пустота. Без края и дна. Но его друзья не были теми кто простит такое. Они не могли себе это позволить. И новость о драке разлетелась по школе, как чума. А затем слухи, сплетни, разговоры за спиной. С каждым днём положение Стива становилось всё хуже. Он не был изгоем в прямом смысле, никто не осмеливался бросить ему вызов, не смел открыто нарываться на конфликт. Но и своим он больше не был. Знакомые парни перестали здороваться, проходя мимо, девушки отводили глаза, сторонясь, словно он был заразен. Стив понятия не имел, что именно Томми и его приятели успели насочинять. И, честно говоря, ему было плевать. Он не хотел подначивать их своей заинтересованностью. Всё это — уроки, дружба, попытки быть кем-то значимым — теперь казалось таким нелепым. Мелким, ничтожным. Бессмысленным. Харрингтон погрузился в одиночество. Он оказался в шкуре тех, кого раньше презирал: тех, кто бродил по школе в одиночку, кто обедал в самых дальних углах, кто старался не привлекать лишнего внимания. Он не скучал по прошлой жизни. В нём просто не осталось сил, энергии, желания создавать вокруг себя этот шум. Но без постоянного внимания, без этой зеркальной глади, на которую можно было смотреть, было непривычно. Порой Стив просто залипал, глядя на пустой коридор, на ряд одинаковых шкафчиков, на стёртую плитку под ногами. И чувствовал, как тело теряет форму, как он выпадает из реальности. К счастью, такое случалось не слишком часто. Теперь Стиву попросту нечем было заполнить свои дни. Они тянулись, как жвачка, потерявшая всю сладость. Серые, одинаковые, они сливались в один бесконечный, тягучий поток. Больше никаких свиданий. Никаких вечеринок. Никакого баскетбола, никаких походов в кино. Только он. Ночные поездки по городу под песни ABBA. Звёздное небо, которое Стив наблюдал, лёжа на холодной крыше своей машины. В какой-то момент это бездействие, эта давящая, всепоглощающая пустота достигли своего пика. И тогда Стив, испытывая глубокий, разъедающий стыд за самого себя, не придумал лучшего способа справиться с этим, чем… Он начал глушить свою внутреннюю пустоту алкоголем. Просто напивался в одиночестве до беспамятства, раскинувшись на коврике в своей комнате в позе морской звезды, на грани депрессии. С отцовским бурбоном под мышкой было легче уснуть. Забыть всё. Но просыпался Стив днём, в луже собственной слюны, с трудом отдирая тело от пола. Его тело казалось чужим, непослушным. Мышцы ныли, кости ломило. Но это была лишь физическая боль. Более понятная, чем та, что грызла его изнутри. Он знал, как справиться с ней. Но как лечить «больную» голову, понятия не имел. И, честно говоря, побаивался, надеясь что всё рассосётся само собой. Ведь если признаёшь, что тебе нужна помощь это же значит, что ты… псих? Иногда, в этом тумане пьяного бреда, когда тело отказывалось слушаться, а голова гудела, Стив, шатаясь, подходил к прикроватной тумбочке. Дрожащими пальцами открывал верхний ящик, копался в его содержимом… и доставал её. Её — мятую и истерзанную. Словно по злой иронии судьбы, в тот день среди клочьев порванных снимков, затесался один целый. Единственный. Его принесло ветром прямо к ногам Харрингтона, как насмешливый подарок. Он смотрел на него, не моргая пару секунд, а потом украдкой огляделся, словно боялся, что его застанут за этим. Поднял с пола и, спешно, словно пряча краденое, сунул в карман. Сам не знал зачем. Пальцы словно жили своей жизнью, повинуясь какому-то древнему, забытому инстинкту. Большим пальцем Стив скользил по помятой поверхности фотографии, ощущая заломы и мелкие трещинки, которые теперь были так же знакомы, как линии на собственной ладони. Бутылка бурбона опустошалась, а взгляд прикован к этому осколку прошлой жизни. На снимке он стоял у бассейна. Воздух был густым от пара, а вокруг — компания его друзей— Нэнси, которую он обнимал за талию, Томми смеющийся и бьющий его в плечо, Кэрол которая раскинула руки, обрызгивая всех водой, а чуть поодаль Барбара, мечтающая уйти поскорее. Он отчётливо помнил тот день. Помнил, как смеялся. Помнил, как губы горели от поцелуев с Нэнси. Как по телу бежали приятные мурашки, а в голове царила та самая, желанная легкость, рождённая алкоголем. Сейчас Стив не чувствовал ничего. Ничего, кроме тупой боли где-то глубоко внутри. Смазанным взглядом он утыкался в свой нечёткий силуэт на фотографии, в оборванный уголок бумаги. Мельком, пробегая мимо, появилась мысль о том кто сделал этот снимок. Как он наверняка дрожащими от холода руками навёл на них камеру и тревожно задышал, выпуская облако пара. Как придирчиво нахмурился, подбирая кадр получше. Как по какой-то неясной причине сфокусировался именно на лице Стива, зажимая створку фотоаппарата. И поймав себя на этом желании встрепенулся и поспешил скорее скрыться с «места преступления». С этими мыслями и уснул. Без сил. Прижав фотографию к груди, словно пытаясь согреться её призрачным теплом.***
Лишь недавно жизнь Стива начала налаживаться, и причина этому была совершенно неожиданной, словно яркая вспышка в серой мгле. Он всегда неплохо находил общий язык с детьми, даже задумывался о большой семье когда ещё был с Нэнси, но не как о чем-то, к чему стремился всей душой, скорее как о естественном продолжении их отношений. И уж точно не как о роли няньки в юном возрасте. Все началось с того, что Стив ехал домой, погруженный в свои невеселые мысли. Дорогу усугубляла промозглая серость и холод, пробиравшие даже сквозь стекло машины. Перед глазами мелькали до боли знакомые, набившие оскомину виды – тощие ели, жухлая трава, кривой дорожный знак. И вдруг его взгляд невольно зацепился за детскую фигурку на обочине. Мальчишка, с самым печальным выражением лица, какое только можно представить, что-то орал в огромную рацию и крутился вокруг своего велосипеда с явно сдувшимся колесом. "Эй, может, сделать в кои-то веки доброе дело и помочь ему?" – подумал Стив, удивляясь такому внезапному порыву. Он остановился и предложил кудрявому пареньку подвезти его. Не прошло и минуты как в пацан с какой-то нездоровой агрессивностью впихивал свой велосипед в его багажник. Надо ли обозначать что Стив в этот же момент пожалел о своей «благородности»? Не делай добра – не получишь зла, верно? С того момента Дастин, похоже, решил, что Стив – его заботливая мамочка. Каким-то немыслимым образом он раздобыл его номер, названивал поздно вечером и, казалось, буквально преследовал повсюду. Харрингтон был готов поклясться, что никогда прежде не встречал таких наглых детей! Его племянники были ужасно избалованы, но до невыносимости Хендерсона им было, как до луны. Мальчишка постоянно не по-детски выражался, ерничал, выпрашивал купить ему поесть или отвезти к друзьям. А слова благодарности, казалось, полностью отсутствовали в его лексиконе. «Послать бы этого наглеца куда подальше,»– думал Стив, но почему-то исправно соглашался на очередной поход в кафе и наблюдал, как пацан жадно уплетал картошку фри, уляпавшись кетчупом. Наверное, истинная причина заключалась в том, что Дастин стал самой приятной компанией за последнее время. Ладно, он был вообще единственной его компанией за последние месяцы. Выбирать особо не приходилось. Либо Дастин, либо он гниёт в одиночестве. Оставаться на плаву после похорон Барб становилось всё труднее. Когда Холланд была жива, Стив её не замечал, не воспринимал как личность, видел лишь как молчаливое приложение к своей девушке. И только после того, как Барбара покинула этот мир, Стив вдруг разглядел в ней человека. Человека, по которому скорбели и скучали. Девушку, которая о чем-то мечтала и, в отличие от него, строила грандиозные планы. Стив смутно помнил, как Нэнси в начале их отношений рассказывала, что подруга мечтает поступить в медицинский колледж и планирует стать хирургом. Тогда он, занятый её губами и шеей, слушал вполуха. Каждый раз, проходя мимо её скромного мемориала в школьном коридоре, Стив испытывал укол вины за то, что жизнь Барб так нелепо оборвалась, а он продолжал бесцельно ходить по земле. Возникало острое чувство несправедливости, вины за своё существование, ощущение нелепости и хрупкости жизни. Дастин, сам того не понимая, помогал Стиву справляться с этими тяжёлыми мыслями. Его нескончаемая болтовня создавала своего рода фон, в котором тревога постепенно затихала. Со временем Стив всё сильнее прикипал к пареньку. Он чувствовал какую-то ответственность за него, ведь Дастин казался таким же неприкаянным существом, о котором, похоже, родители не особо беспокоились, как когда-то и сам Харрингтон. Было даже забавно учить его чему-то, и Стив надеялся, что эти советы действительно ему помогут. Да и в целом, их встречи были весёлыми. Они напоминали о детстве, о беззаботных развлечениях, которые так быстро исчезли из его жизни из-за желания быть популярным и важным. Харрингтон привык и уже почти не раздражался на его бесконечные тирады о какой-то настольной игре, где он с друзьями то спасал королевство, то побеждал какого-то злодея с невыговариваемым именем, то ещё что-то в этом духе. Короче говоря, тусоваться с ребёнком оказалось вполне неплохо, если бы не одно, но очень внушительное «но». Конечно же, судьба вновь решила над ним посмеяться потому что Дастин оказался другом Уилла Байерса. Из всех детей в Хоукинсе, именно он, блин. Дастин периодически просил подвезти его к дому Байерсов, потому что они с Уиллом собирались обменяться комиксами или поесть вместе мороженого за просмотром "Звёздных войн". А это значит, что иногда им с Джонатаном приходилось пересекаться. Хотя, «пересекаться» – это, пожалуй, слишком громко сказано. Просто для Стива любая, даже самая незначительная мелочь которая касалась Джонатана, становилась полномасштабной трагедией. И всё из-за его гребаных глаз. Байерс не спешил заговаривать с ним, скорее делал вид, что не замечает. Стив же, в свою очередь, тоже не собирался идти на прямой контакт и уж тем более вступать в диалог. Но они всегда.. смотрели друг на друга. Стив предпочитал думать, что это начал Джонатан – первым бросил свой хищный, презирающий взгляд и запустил цепочку событий. Как было на самом деле, уже не разберёшь. Харрингтон не собирался поддерживать эту традицию, но почему-то не получалось. Как только он решал оглянуться, то непременно натыкался на эти злые, тёмные глаза, которые, казалось, его ждали. Сердце тут же пропускало удар, и лёгкие сворачивало в узел. В такие моменты сразу же становилось интересно, что у него там завалялось в бардачке, или с сиденья нужно было немедленно стряхнуть крошки. «Так, больше никаких чипсов в машине»– ворчал про себя Стив, стараясь отвлечься, чувствуя этот прожигающий взгляд, от которого жгло шею. Всё лишь бы не продолжать эту странную переглядку. Однажды неугомонный Хендерсон поймал его за этой неловкой попыткой скрыть взгляд и решил, что Стиву не помешают его дружеские наставления. — Ты же понимаешь, что злиться на Джонатана глупо? Он не виноват в том, что Нэнси тебя кинула, — в своей привычной прямолинейной манере заявляет Дастин, заставляя Стива поперхнуться воздухом. Он в недоумении оборачивается на Хендерсона, вопросительно приподняв бровь: — А? — Я перерос свою влюблённость в Нэнси, тебе тоже пора. Это пройденный этап, чувак, — гордо протягивает мальчуган и пожимает плечами, одновременно поправляя свой цветастый рюкзак. Стив давится возмущением. То есть ему сейчас не послышалось, и Дастин действительно завёл с ним разговор на эту тему? Ладно, он всё ещё не привык к его наглости. Харрингтон даже не знает, радоваться или расстраиваться из-за того, как сильно Дастин ошибается в своих догадках. — Я не злюсь, какое мне до него дело?! — раздражённо бормочет Стив, нервным жестом убирая назад волосы. Как он оказался в ситуации, где отчитывается перед ребёнком? Дастин на это лишь саркастично усмехнулся. — Да и… ты не можешь сравнивать себя со мной, говнюк. Нэнси была моей девушкой, а ты ещё не дорос, чтобы думать о таком, — парирует Стив. Дастин смотрит на него с выражением лица: «Ты что, сейчас серьёзно хвастался отношениями перед ребёнком?» Стив раздражённо вздыхает. — И не называй меня, чувак, — последнее слово он произносит, скривив губы, будто это оскорбление. — Я старше тебя на шесть лет. Ему неловко что на подсчёт их разницы в возрасте он потратил столько времени. Дастин от этого только сильнее чувствует себя победителем и закатывает глаза. — Возраст — это просто цифра. Ментально мы с тобой одногодки, — он с хитрой ухмылкой ведёт бровью. — Может, я даже старше тебя. Стив фыркает и в мыслях отчитывает подрастающее поколение за их невоспитанность. Ей-богу, он себе такого не позволял со старшими. — Раз такой взрослый, то мог бы и сам до своего дружка добраться, — говорит Стив, недовольный тем, что это его единственное преимущество перед этим пацаном. Говнюк Хендерсон в открытую ржёт. — Да-да, няня Стиви, можешь продолжать ворчать, просто не забудь заехать за мной в восемь, — деловито напоминает мальчик. — И поговори уже с Джонатаном. Вам давно пора закопать топор войны. Ты же теперь тоже… «отстой», — он рисует в воздухе кавычки. Стив открывает рот, чтобы возразить, но осознаёт, что, вообще-то, Дастин прав. И это злит. Почему этот ребёнок всегда целится в правду, которая колет глаза? Единственное, что ему остаётся, — это съехать с темы. — Просто иди уже. У меня, знаешь ли, и другие дела тоже есть. Дастин выходит из машины, но на его лице противная ухмылка, которая говорит: «Я знаю, что у тебя нет других дел». Что ж, у Стива их действительно нет. Но вот подумать определённо есть над чем.***
Стив ругался себе под нос, проклинал эту идею и давал мысленные подзатыльники Хендерсону за его длинный язык и желание без конца встревать в дела взрослых. За рулём он тоже испытывал беспокойство, но тогда эти чувства скорее напоминали волнительное предвкушение — что-то похожее на эмоции перед первым школьным днём. Когда внутри крутятся смешанные ощущения: интерес и любопытство к новому жизненному этапу, но при этом неуверенность и непонимание, что именно тебе предстоит и как всё будет происходить на самом деле. Весь вечер перед школой ты тщательно складываешь цветные карандаши и ручки в пенал, рассматриваешь тетрадки, примеряешь выглаженную рубашку, чувствуя себя взрослым и важным. Мечтаешь о новых друзьях, которых вот-вот встретишь, и веришь словам взрослых, что школа — это весело и интересно. Они убеждают, что ты обязательно полюбишь это место, и приходится поверить их обнадёживающим обещаниям. Но когда Харрингтон кинул первый прямой взгляд на дом Байерсов, его внутреннее состояние изменилось. Это было похоже на момент, когда ты уже выходишь на школьный двор, и тревога, словно тяжёлый туман, медленно заглушает ту радость, которой постепенно негде расположиться. Вокруг слишком шумно и ярко — дети бегают, суетятся, учителя пытаются собрать их в группы и успокоить, кто-то плачет, зовёт маму, кто-то хохочет. Стив безучастно следил за девочками и мальчиками, которые хватались за руки родителей, словно понимая, что их разлучают с близкими. Естественно, его родители не пошли с ним внутрь. Отец лишь довёз до дома, похлопал по плечу и уехал, даже не проводив до двери. Для шестилетнего ребёнка такой хаос оказался слишком интенсивным, и Стив просто ждал, когда всё это наконец закончится. Вскоре всех позвали в класс, усадили за парты и выдали учебники, от громоздкого количества которых радости стало только меньше. Седовласая, уже немолодая учительница не проявляла никакого воодушевления — она стучала линейкой по столу, вызывая тишину и монотонно оглашала учебную программу, детально рассказывая, что нужно будет приносить на уроки. Каждые несколько минут она громко сморкалась в платок, что не добавляло приятных эмоций. Вскоре учительница внезапно провела тест на дошкольные знания, и Стив, перенервничав, показал очень плохие результаты. После школы сильно расстроенный он поспешил домой, хотя одноклассники приглашали его поиграть. Но он просто не мог — внутри было слишком много всего. Когда мама пришла с работы, Стив с тревогой спросил, можно ли больше никогда не возвращаться в школу. Она отрешённо отвечала, что он обязательно привыкнет, что со временем всё станет легче и лучше. Но в тот момент он чувствовал себя так будто навсегда попрощался с нереалистичными ожиданиями, а суровая реальность обрушилась на него тяжёлым пластом. По пути к дому Джонатана, шаг за шагом, по неухоженному сухому газону ему становилось всё труднее дышать, вспотевшие пальцы нервно теребили ключи с резкой, почти истеричной скоростью. Стив резко одёргивал себя, заставляя собраться с духом. Он твердо решил, что с ним всё в порядке, что он не больной, чтобы падать в истерику из-за такой, казалось бы, пустяковой вещи. Он собирался взять себя в руки и оправдать ожидания, хоть и чувствовал в глубине души, как тяжело принять новую, непредсказуемую реальность. Парень всё ещё топтался на месте, пристально разглядывая непривычно низкий домик и облезлую краску у порога, которая навевала печаль. В углу, чуть в стороне, сваленные в кучу лежали складные стулья. Рядом пластиковый стол и банка из под кофе, которая теперь служила пепельницей. Стив тихо проговаривал слова, которые собирался сказать, настраивая себя и готовясь к нелёгкому разговору. Мысль о том, как сильно бы над ним насмехался Томми, увидев в такой ситуации, была намеренно отодвинута прочь, чтобы не мешать сосредоточиться. Собрав волю в кулак, он уже занёс руку чтобы постучать в дверь, когда внезапно она резко распахнулась — и Джонатан, чуть ли не вываливаясь наружу, выскочил с… молотком для мяса зажатым в руках? Стив резко отпрянул от неожиданности и чуть не споткнулся о порог, едва удержавшись на ногах. — Какого хрена ты ошиваешься у моей двери, Харрингтон? — прохрипел Джонатан, сжимая в руках молоток до побелевших костяшек и настороженно смотрел на незванного гостя. Взгляд Стива упал на этот предмет и в голове пронеслась испуганная мысль: «Джонатан.. Парень своеобразный. Может и кинуть им в меня». Харрингтон демонстративно медленно поднял руки, обозначая свои мирные намерения. И искренне надеялся что с них не льётся ручьём пот— было бы неловко. Джонатан прищурился, словно почуяв что-то подозрительное, но через мгновение расслабил хватку и опустил руку. Стив с облегчением сглотнул, но бдительность терять не собирался. — Молоток для мяса? Серьёзно? — голос Стива прозвучал с оттенком сарказма, но неожиданно высоко. Он прокашлялся — Я пришёл поговорить, Байерс. Бить не собираюсь. Джонатан прохладно оглядел Стива с нескрываемым скепсисом, словно взвешивая возможную угрозу. На секунду его бровь дернулась в удивлении — и Стив приободрился тому что оказывается способен вызывать у Байерса не только праведный гнев, а хотя-бы что-то.. Нейтральное? — Напомнить тебе что в нашу последнюю встречу именно ты навалял мне, а не наоборот? Куда логичнее если я буду опасаться тебя — язвительно бросил Стив, не скрывая лёгкой обиды. Бровь долго болела после их стычки, и он позволил себе немного пожаловаться. Ожидаемо, Байерс не испытывал сожаления относительно этого. — И правильно сделал, — спокойно ответил Джонатан, совершенно без эмоций, будто они разговаривали о погоде. — Я просто готовил, идиот. Это не для самообороны, — и, улыбнулся лишь уголком губ, с некоторым вызовом повертев молотком. «Ага, конечно, чего тогда так вцепился в него?» — с надуманным подозрением поворчал у себя в голове Стив. — Ладно, проехали. Может впустишь? Или мне нужно отморозить задницу прежде чем ты сжалишься надо мной? — капризно поинтересовался он, вздрогнув от пронизывающего ветра. Погода была и правда не располагающая для того чтобы обивать чужие пороги, будучи одетым в легкую ветровку. Стив практически жалел о своём желании выпендриться и надеть самое лучшее. Мода— это чертовски холодно. Джонатан же задумался, приподнял брови, и Стив готов поклясться что в его глазах мелькнуло веселье. Может, это лишь игра воображения, но внутри стало теплее, словно он совершил маленькую победу. — Можешь не стоять. Лучше иди отсюда подальше, — рявкнул Джонатан, но вразрез своим словам, не закрывал дверь, а прошёл внутрь, небрежным кивком позвав Стива за собой. Харрингтон от такого самодовольного жеста тихо цокнул, но не стал возражать и последовал за Байерсом в дом. Как только зашёл парень стал воровато оглядываться по сторонам — не хотелось выдать Джонатану своё любопытство, но дом сразу цеплял взгляд своей необычностью. Комнаты оказались ещё меньше, чем он ожидал. Казалось, пространство просто забито вещами, везде был какой-то хаос и беспорядок. Харрингтон уже несколько раз спотыкался о потрёпанные собачьи мячики, разбросанные на полу. Войдя глубже, он чуть не налетел на торшер, на котором… висела чья-то футболка. Стив недовольно сморщил нос. Затем его взгляд упал на стену в гостиной — там чёрной краской был нарисован алфавит, а над ним висели неработающие рождественские гирлянды, слегка опутанные пылью. Стив мысленно махнул рукой — «Даже спрашивать не буду». Джо, казалось, заметил это смятение, но молчал, и Стив подумал, что так лучше — меньше вопросов, спокойнее сон. По пузатому старенькому телевизорами с непрерывными помехами шла реклама, на журнальном столике были разбросаны рисунку и вырезки из журналов. В остальном дом как дом — своя атмосфера, свой характер. Может, в этом бардаке и была какая-то небрежная привлекательность. По обстановке не было сомнений — здесь живут живые люди, со всеми их привычками и недостатками. «Особняк» Харрингтонов был совсем другим — стерильным, холодным. Здесь же, в пыльной мебели и творческом беспорядке царил тихий, едва уловимый уют. Освещение было тёплым, жёлтым — оно словно подчеркивало человечность этого места. Джонатан быстро пресёк желание Стива поглазеть на все комнаты и повёл его кухню, где они внезапно остановились, распложившись в противоположных углах комнаты. Между ними — словно невидимая стена: расстояние большое, а взгляд Джонатана почти волчий, холодный и оценивающий. Стив не осмеливался приближаться, чувствуя его напряжение. Он бы всё-таки лучше поизучал другие комнаты, разглядывая каждую мелочь, чем начал этот разговор, но ему точно не позволят подобное. Стив снова нервно закашлял. — В общем, разговор есть, — с трудом начал он, потирая шею от неловкости. Джонатан, скрестив руки, оперся спиной о холодильник, лицо его выражало молчаливое «Говори уже». И Стив удивился тому, как он может быть таким сухим и эмоциональным одновременно. Вроде стоит и пялится скучающе, но нет— в лице мелькает и вызов, и удивление, и пренебрежение. Тело же нервно подрагивает и вместе с тем напряжённо в защите, которая кажется никогда у Байерса не пропала. Он взял кружку с кофе, из которой поднимался пар, как будто собирался сделать глоток до того, как Стив его прервал. — Слушай, может, будешь радушным хозяином и нальёшь мне тоже? Я же типа у тебя в гостях, — пробормотал Стив, стараясь отсрочить разговор. Джонатан фыркнул с презрением, будто говорил: «Тебя сюда никто не звал». С виду не очень-то вежливо, но вместо ответа он просто поджал плечи — словно ему стало неловко. — Не налью. Он закончился — сказал резко, но в голосе слышалась едва заметная небрежная отмазка. «Ну и ладно, я и не особо хотел» — подумал Стив. — Может, хоть сока? — предложил Харрингтон, испытывая терпения Джонатана. — Обойдёшься, — коротко отрезал парень. И тут же раздражённо выдохнул. — Вода пойдёт? — Пойдёт, — смирившись ответил Стив. Он взял стакан из его протянутой руки так осторожно, словно боялся обжечься. Но взглядом не мог отлипнуть от длинных пальцев, вен на руке Джонатана — живых, играющих при легком движении. Сделав глоток, Стив почувствовал, что вода колючая, как будто отражение его собственного внутреннего состояния — холодного и напряжённого, но одновременно ждущего. — Так… В чём дело, Харрингтон? — наконец прервал молчание Джонатан, голос был тихим, но с надёжно спрятанным интересом. И вместе с тем, желанием выпроводить Стива поскорее. Тот поджал губы и сосредоточился словно собирался огласить мотивационную речь своей баскетбольной команде. — Я хотел извиниться, — слова с трудом и натяжкой протиснулись между губ — Попросить прощения. Джонатан напрягся, его тело словно сжалось в защитной позе. Кажется он не поверил и воспринял это как какую-то шутку. — За что? — его голос стал острее, парень весь ощетинился. «Действительно, я ведь не сделал ничего такого»— пронеслась саркастичная мысль в голове. Но это нужно было отбросить, стараться быть предельно честным. — За камеру. За те слова. И… за всё, что было раньше. Я вёл себя как мудак, — признался Стив, не зная точно, что входит в это «всё», но вкладывая всю искренность. Джонатан усмехнулся — улыбки не было, только холодный оскал. — Ты он и есть, — спокойно сказал Байерс, не пытаясь задеть, просто констатируя факт. И при всей гордости Стива, он не мог с этим поспорить. Харрингтон опустил взгляд, сосредоточившись на смятом краешке ковра. — Я знаю. Знаю, — тихо ответил он, сдавленным голосом. — И хочу исправиться, насколько могу. Просто знай... мне жаль. Я не должен был так говорить и.. Вообще поступать. Взгляд Стива упирался в тяжёлую ледяную маску Джонатана — тот умел читать людей, но сам оставался непроницаем, словно под слоем брони. Это злило и раздражало Стива, привыкшего к тому, что всё выясняется и решается по первому щелчку пальцев. Джонатан не был похож на тех изгоев, с которыми Стив раньше сталкивался — обычно те либо заискивали перед ним, либо убегали или отмалчивались. Их эмоции были понятны и видимы. Никто из них не решился бы не принять его извинения или возразить издёвкам. Байерс же был как сраный айсберг, опасный и жёстокий при прямом столкновении — он не тратил время на кого-то вроде Стива, считая его второсортным. Впрочем, когда-то Харрингтон думал так же о Джонатане. Стив не считал, что Джонатан не злился или не боялся — скорее его эмоции были спрятаны так далеко, словно хлам на чердаке. По его лицу нельзя понять — радуется он или скорбит. Создавалось ощущение что Байерс и сам не всегда понимает. Он казался сторонним наблюдателем с камерой, ловко улавливающим уязвимость. Но не способный ухватиться за свои чувства. Одно было ясно — когда-то Харрингтону удалось прорваться сквозь эти защитные барьеры. Значит, надежда ещё есть. — Так что... Предлагаю мир, мужик. Что скажешь? Оставим обиды в прошлом. Нам ведь больше... даже нечего делить. Стив ощутил, как губы будто сами разошлись в неловкой гримасе — он понял, насколько неудачно звучит последняя фраза. Ведь под «нечего делить» он имел в виду Нэнси, их общее прошлое и все то, что стояло между. Но Джонатан, кажется, не заострил на этом внимания. Он едва покачивая головой, поставил кружку в раковину, переполненную грязной посудой. Его руки крепко обняли тощие плечи — как жест сомнения и внутренней борьбы. — Нуу... — протянул он с явным сомнением. Это был не отказ, но и не согласие; скорее, начало размышления о чём-то крайне сомнительном. Стив уже знал — Джонатан это тяжелый случай. Раненный и недоверчивый. Про таких говорят «сложный человек». Стива корежит от мысли что в какой-то степени Джонатан стал таким из-за него. Он не хотел брать на себя много, но точно был в числе тех кто забивал гвозди в крышку гроба его доверия к миру. — Слушай, — сдержанно сказал Стив, — я не прошу дать ответ прямо сейчас, хорошо? И вообще не жду его. Просто хочу чтобы ты знал, мне жаль. И я... — он опустил руку в карман своих узких джинс и вытащил смятую светло-голубую листовку. Приглашение на рождественскую вечеринку. — Если ты придёшь, даже на минутку, буду рад. Джонатан изучал листок так, будто это был пропуск на что-то запретное и сомнительное. Стив чувствовал себя дураком от того что сжимает листовку уже целую вечность, а его рука слишком сильно трясётся. И когда он уже начал сомневаться в своём успехе Джонатан смягчился и взял её, брезгливо повертев в руках. Стив просиял. — На подобные мероприятия иногда захаживают девчонки которые увлекаются готическим стилем. Кажется это в твоём вкусе. Может тебе удастся кого-нибудь «подцепить», — Стив подмигнул, пытаясь добавить шутливую нотку в их диалог. Чёрт, он просто перенервничал. Ожидаемо, Джо не рассмеялся. Его лицо осталось таким же хмурым и задумчивым, он в презрении скривил губы. — Если моё согласие значит, что ты свалишь прямо сейчас, то хорошо. Я приду, — раздосадованно пообещал он. И несмотря на полное отсутствие воодушевления в голосе Джонатана, Стив был рад. Охренеть как рад, как давно не был. — Ловлю тебя на слове, Байерс. Стив хотел шутливо толкнуть Джонатана в плечо, но сдержался — у того в руках мог снова оказаться молоток, и ситуация грозила стать куда более напряжённой. Стив замер, неловко покачиваясь на месте, словно растерянный ребенок. Еще несколько долгих секунд он не мог оторвать взгляда от Джонатана, но потом, наконец, осознал, что похоже пора уходить. Он неловко помахал рукой в нерешительном жесте прощания и почувствовал, как напряжение, сковавшее его до этого, начало медленно отступать. И тогда Джонатан, словно прочитав его мысли, почувствовав уязвимость в движениях, сжалился над ним. Его губы тронула мягкая, настоящая улыбка – улыбка, которая, пусть и оставалась сдержанной и усталой, наполнила воздух кухни теплом. В этот момент что-то неуловимое, трепетное, шевельнулось в животе, заставив его спешно покинуть дом Байерсов. Это чувство было так ново и неожиданно, что Стив почти бежал, лишь бы не разбираться с ним сейчас. Джонатан, тем временем, остался на кухне, провожая Стива взглядом, с кружкой остывающего кофе в руках. Харрингтон выбежал на улицу, и прохладный воздух ударил ему в нос, смешиваясь с ярким, терпким запахом увядающей травы и хвои. Он сделал глубокий, почти болезненный вдох, и это помогло. Тело наполнилось долгожданной легкостью, словно с него свалился непосильный груз, тяжелым крестом висевший на шее все это время. Тревожность, конечно, не отступила полностью, оставляя едва заметный тремор в пальцах, но теперь она казалась чем-то управляемым, преодолимым. В ней не было прежней вязкости и тоски. Впервые за долгое время в его душе зародилась робкая надежда. Надежда на то, что все еще можно исправить, что его жизнь, и он сам, чего-то стоят. Он чувствовал, что только что сделал что-то правильное и честное. И это чувство было таким новым, таким окрыляющим, что он, почти не осознавая этого, ускорил свой забавно пружинистый шаг, направляясь к машине. Он забрался внутрь и почувствовал как щеки горят, как колотится сердце, а в глубине сознания зарождается едва уловимое, но настойчивое осознание: «А может быть не нормальным— это не так уж и плохо?»
