Заполярные льды

— Ты оставил меня! — взгляд метнулся к двери, открывшей путь морозу, и мужчине, что стоял в плотных мехах. Тот щурился, пытаясь привыкнуть к необычной после снега темноте. — Отвечай мне! — Мальчишка вскакивает, гневно бросается к пришедшему лишь чтобы заглянуть в глаза. — Как долго меня не было? — мужчина отвечает невпопад, будто и не слышит мальчонку. Меха падают с плеч вместе с сумкой набитой мясом. Охота давалась тяжело, в забытом богом лесу, где были один снег и парочку животных. С ног тянут унты попутно щупая носки на влагу. — Лучше разберись с мясом. — его почти что послушали, парнишка укладывает ботинки ближе к двери, тянется к сумке и закидывает ее на себя, весит она не мало, но и он не дохляк. Метр восемьдесят с чем то, с немалой силой и красотой, голубые глаза, прямой нос, губы поджаты и брови, сведенные вместе почти всегда. Морщинки собираются над переносицей. Злиться на что-то. — Иван, хватит, — что именно хватит ему не понятно, в голове собираются вместе новые мысли, пляшут танцы как маленькие человечки, обнимаются, сливаются воедино а после взрываются. Он наблюдает за ними, пока холодная рука не обжигает лоб. Тут каждому из них становиться ясно, что Ивану нездоровиться. — Переохладился? Залезай под одеяло я принесу лекарства, попозже и еду приготовлю, — руку мальчишки перехватывают. — Я спросил: сколько меня не было? — в целом говорить довольно тяжело, ощущения притупляются, а взгляд мутнеет. Кажется, что и ответ он не поймет, ему следует лечь прямо сейчас, пока не стало совсем худо. — Почти что два дня! Ты хоть понимаешь как мне было страшно? Я было почти вышел искать тебя, пока не понял что возможно мы рокируемся. О боже ты меня слышишь? — не дождавшись ответа Ивана укладывают, почти насильно укутывают в одеяло, при том не одно, потом он ощущает время текущее сквозь него, слышит газовую плиту, нос чует еду а живот внимает, бурлит требовательно, выжидающе. Чуть позже он противится пить таблетки, пока требовательный язык не толкает их в него. После таблеток становится легче, как оказалось его лихорадило. — Тебе нужно поесть, хотя бы чуть чуть, ты слаб без еды! Я не могу запихать это в тебя… — он смотрит на блондина, зачем они тут, как оказались, почему то все казалось бессмысленным, только этот голос и руки, возможно они изгои? Их изгнали из общины? Только вот, за что? Иван был почётным человеком, сила его была почти что богатырская. Богом целованный, раны заживали едва он их получал, знахари пожимали плечами, а священники уверяли что он послан в помощь Руси. А кто то утверждал чт — Вань ты меня слушаешь? Поешь прошу тебя… — Я кажется потерялся во времени… Когда за нами зайдут? — Чего? Зачем за нами заходить? — Мальчишка явно не понимал о чем болтает русский. — Где мы? Я жду Ольгу… — О боже, Вань… — лицо мальчика искажается сожалением, — Как думаешь кто я? — вопрос застает врасплох мужчину. Его глаза расширяются, он точно знает этого мальчишку, он ему доверяет, как минимум подсознательно, ведь он ни разу не задумался об опасности. Его обогрели, напоили, дали таблетки…а ещё, он помнит каким образом его поили. Помнит, что вышел потому что хотел накормить мальчишку, помнит, что до этого они целовались. Вот оно что, никто за ними не придёт, их изгнали за мужеложство. — Альфред? Не мог же я. — Что не мог? — названный ранее успокаивается, его помнят. — Ты ведь совсем ребёнок, когда так вышло что нас изгнали? — Мужчина ужасается, от самого себя, от своего поведения, как он мог? Неужели и Ольга знает? Старшая не могла бы допустить этого… она всегда была опекающей сестрой, не позволила бы ему так ошибиться. — Всмысле? Из-за чего нас изгнали? — За то, что мы спим друг с другом… — говоря это голос Ивана ломается, почти что дрожит от слез. Внезапный смех вырывает его из сознания. — Ваня, ты чего? Кто бы нас изгнал, наши президенты давно смирились с этим. Мы на Аляске, не помнишь? Отдыхаем от политики, но внезапно навалило снега, а мы далеко в лесу снимаем домик. В магазин не выйти, еды нет и ты решил выйти убить кролика, но тебя не было почти что 2 дня, а остальные 2 дня я тебя лечу! Осознание бьёт в грудь острием ножа. Их не изгнали, их ждут и всё относительно хорошо. Кроме одного. Война с Ольгой. Он и забыл, пока был в бреду ему чудилось время Российской империи, когда они с семьёй были дружны, а теперь их страны воюют. Голова наполняется воспоминаниями как водой, тихо хлюпает стукаясь о стенки черепа. — Если честно, то это не первое твоё «пробуждение». Никак не могу понять в какой эпохе ты застрял, поэтому задавал так много вопросов. Прости за это, — паренёк ластится, ложиться рядышком, утыкаясь макушкой в подбородок. — Любопытствуешь? — мужчина приобнимает Альфреда рукой, и проходится по пшену волос. — Ну, любопытство это не порок! Могу себе позволить, — говорит с усмешкой. Ещё какое-то время они лежат в тишине, совсем не боясь заразить американца, поскольку тот уже совсем не мальчишка, коим его запомнил Иван, около двухсот лет назад. Тогда у паренька еще было рвение к свободе, не то, что сейчас. Он и сам никуда не рвётся. Попутно договариваются о выездах друг к другу, несмотря на вражду политиков и президентов. Те уже и смирились с невозможностью разлуки этих двоих. Со времен Елизаветы, и по сей день они найдут возможность встречи. Хотя войны и сбивали их с ног, те никак не могли забыть друг о друге. А потом пришло время ужина. Мальчишка на славу позаботился о мясе, которое было оленье. Потом Иван вспомнил почему так долго «гулял». Все дело в мясе, он пытался дотащить оленя ближе к дому, глупая затея. Конечно он силен и почти бессмертен, но заболеть все еще может. Глупо? Ну как есть. А позже, осознал всю тяжесть ситуации и решил, что морозная холодность сбережет мясо до его возвращения. Он еле еле отделил одно бедро от кости и запихав в небольшую сумку развернулся к дому. Самой большой удачей стало то, что он все-таки вернулся, не упал где-то в бреду, а дошёл до домика. Так в раздумьях прошёл вечер, он помог Альфреду убрать посуду, а взамен его заставили пить очередные таблетки. Противился Иван не долго, его аргументы про бессмертие и живучесть американец проигнорировал. Кровать была одна на двоих. Никто и не был против. Руки гладили бока американца, а губы находили новые неиследованные части кожи. Альфреда брали грубо, но он явно не возражал. Ему никогда не было нужды упрекать Ивана в отсутствии нежности. Во первых, Иван был нежен, а во вторых американцу нравилась та жестокость с которой обычно у них все происходило. Так или иначе, тело парня было сильнее человеческого, а потому, он лишь хватался за широкие плечи, поддавался в такт толчкам, царапал кожу и кусался. Сам Иван никогда излишне не анализировал их соитие. По большей степени он был безгранично благодарен Альфреду за принятие его в качестве верхнего почти всегда, бывали и исключения, когда Иван хотел больше доставить удовольствия, чем получить. Но в особенно чувственные моменты оба просто забывали о своих сознаниях. Хотелось прижаться до крови, исчезнуть в клетках друг друга, забыть законы физики и ощутить каждую частичку другого своей. Сразу после этого, они принимали душ. Организатором был русский, только потому, что его спина все еще была в приличном состоянии, что не сказать про Альфредовскую. Горячая вода приятно разогревала забитые мышцы. Это есть основная причина по которой Иван организует душ сразу, иначе американцу будет тяжелее уснуть. Ну и проснуться утром чистым тоже имело свои плюсы. После ванной Альфреда тянуло на разговоры, Иван никак не мог понять почему. В то время как он мечтал уснуть, растянутый удовольствием, парнишка болтал. — Ты совсем меня не слушаешь! Найди себе шлюху и с ней спи! — он делает особенно сильный акцент на слове «шлюха». — Я слушаю. Просто не могу понять, что мне ответить. Я рад, что в каждом голливудском фильме используют старые приёмы из театра… — Иван лениво перекатывается на бок встречаясь лицом к лицу с Альфредом. — Не в каждом! А во многих, и при том, эти приёмы были придуманны еще в 19 веке, а они все еще их используют. — Совсем неясно, какой эффект этот факт должен был произвести на слушателя, поэтому Ваня просто кивает головой, целуя парнишу куда-то в край губ. — Постараюсь не забыть… — русский уже было думал, что отмучился, и сон поглотит его разум, но не тут то было. — Вань… — Альфред оглаживает бока русского, — пытается задобрить? — Было в голове. — Ммм? — промычал русский. — Хочу посмотреть на звезды, мы ведь на Аляске, тут можно разглядеть созвездия… — в голосе американца столько надежды. Он будто искренне верил, что его станут отшивать. Кто в здравом уме откажет любимому в такой простой вещи? Посмотреть на звезды, как в старые добрые времена. Когда Альфред только рос, а Иван уже стоял во главе великой империи, когда они тайком убегали в сад, целовались на скамейках у роз и танцевали под окнами играющего оркестра. Ивану не забыть когда он влюбился, когда полюбил и когда понял, что нет жизни без этого расторопного парнишки. А где нет терпения — нет и любви. Сон можно и перенести на часик. — Давай, надо только одеться теплее, если и ты заболеешь будет совсем не смешно. — русский встаёт неспешно и тянется к лампе у кровати, озаряя мягким светом комнату. — Я думал ты уже спишь, — удивление в голосе сквозит недоверием. — Собирался, но звезды звучат заманчиво. Наспех они одеваются, кутаются в теплые одежды и выходят на крыльцо. В лесной глуши, где нет ничего осознанного на много много километров, они стоят рядом и озираются на огромные небеса. Сколько жизней оно видело? Сколько упустило. Век за веком. Что есть несколько сотни лет по сравнению с тысячами? Как ни крути, жизнь каждого из них все еще слишком мала, чтобы пугать землю своей значимостью. А человеческие года и вовсе кажутся мигом. Внезапный укол счастья, осязаемого. Вот оно, близость которую так всегда хотел Иван. В этом одиноком мире, где люди для него лишь миг, а земля — вечность, он встретил его. Свое время и место. — Смотри! Большую медведицу видно лучше чем обычно, значит — малую можно будет увидеть. Обычно ее звезды светят слабее, но тут такая тёмная ночь… — американец тычет куда то наверх, хотя Ивана это сейчас мало волнует. Он поднимает взгляд в бескрайность, в космос. Далёкий и бесконечный, как и некогда, его одиночество. Глаза сами находят Альфреда, его заинтересованное лицо и поджатые губы. Когда-то давно, до полёта на ракетах, они мечтали о космосе, о его чудесах. А потом они рвали открытиями мир. Первый полет в космос человеком, а потом и совместные. Роскосмос и NASA. Внезапно Иван прижимает американца. Обнимает особенно жарко. А в голове только одна мысль: «вот бы он не ускользнул от меня». Не ускользает. Отвечает на объятия. Прижимается сильнее. — Тебя тянет на нежности при звёздах? — хихикает в шею. — Звезды навевают воспоминания о прошлом. Я бесконечно рад тебе, Ал. — Ого…тебе все так же тяжело сказать это вслух? — американец усмехается, пока Иван недоуменно смотрит на него. — Я тоже рад тебе, и я так же бесконечно люблю тебя, Вань. Сердце предательски стучит о ребра. Поцелуй получается смазанный, однако чувственности это не убавляет. Ночь пройдёт спокойно, а на утро они опять окажутся в обьятиях друг друга.