Письмо с другого мира.

Дилюк Где-то в предместьях Мондштадта, у дороги, омытой вечерним солнцем Он появился из золотистой дымки заката так же естественно, как сам ветер — бесшумно, но его присутствие невозможно было игнорировать. Высокий, с алыми, как пламя заходящего солнца, волосами, он двигался с ленивой грацией хищника, уверенного в своей силе. На мгновение наши взгляды встретились — и в его рубиновых глазах мелькнуло что-то неуловимое: не интерес даже, скорее мгновенная оценка, безошибочный расчёт, который опытный игрок бросает на шахматную доску. «Чужак», — произнёс он не столько вслух, сколько самим своим присутствием. Но уже в следующую секунду его внимание переключилось куда-то за мою спину, в сгущающиеся тени вечера, и стало ясно: этот человек всегда на страже. Всегда в дозоре. Даже когда просто идёт по своим делам. Кэйа Штаб Ордо Фавониус, солнечное утро Он не вошёл — он вплыл в помещение, словно актёр на сцену, заранее зная, что все взгляды будут прикованы к нему. Синева его волос отливала металлом, а повязка на глазу лишь добавляла образу загадочности, заставляя гадать — что скрывается за ней? Трагедия? Тайна? Или просто удобный повод для интриг? Улыбка тронула его губы раньше, чем он заговорил — тёплая, открытая, почти располагающая. Но что-то в глубине его единственного видимого глаза оставалось неподвижным, словно вода в глубоком колодце. «О, новое лицо!» — воскликнул он с такой искренней радостью, что хотелось поверить. И только потом, много позже, я поняла: с Кэйей Альберихом никогда нельзя быть уверенной, где заканчивается искренность и начинается игра. Впрочем, возможно, он и сам этого не знает. Чжун Ли Гавань Ли Юэ, антикварная лавка «Сиинг» Тишина. Вот что почувствовалось в первую очередь, когда я переступила порог лавки. Не та тишина, что бывает в пустых помещениях, а та, что окружает человека, несущего в себе века. Он стоял у витрины с древними монетами, заложив руки за спину — прямая спина, идеальная осанка, никакой суеты. Одет скромно, но с тем безупречным вкусом, который не купишь за деньги — только проживёшь несколько тысячелетий. Когда он обернулся на звук моих шагов, я на мгновение забыла, зачем пришла. Его глаза — тёплые, янтарные, с золотыми искрами — смотрели с таким спокойствием, словно видели уже всё на этом свете и ничему не удивлялись. «Добрый вечер», — произнёс он, и голос его был подобен раскалённому маслу: густой, тягучий, успокаивающий. В этом голосе слышалась мудрость веков и лёгкая, едва уловимая грусть того, кто помнит то, что другие давно забыли. Сяо Заоблачный предел, сумерки Сначала мне показалось, что это ветер. Просто порыв ледяного воздуха, неожиданный на такой высоте. Но ветер не пахнет опасностью, а здесь — пахло. Чем-то древним, чужим, почти нечеловеческим. Он стоял на самом краю утёса, спиной ко мне, и его тёмные одежды развевались на ветру так отчаянно, словно хотели унести его прочь. Зелёные волосы, короткие, но с длинной прядью у лица, делали его похожим на дикого зверя — красивого, но смертельно опасного. Когда он повернулся, я увидела глаза. Жёлтые. Не золотые, как у Чжун Ли, а именно жёлтые — цвета хищной птицы, цвета самой ночи. «Уходи», — сказал он. Всего одно слово. Но в нём было столько боли, столько усталости и столько отчаянной заботы, что я невольно сделала шаг вперёд, а не назад. Он нахмурился. «Ты глупая». И исчез. Растворился в зелёной вспышке, оставив после себя только запах ладана и звон в ушах от напряжения, которое он источал. Рейзор Вольфендом, предрассветный час Лес шептал. Птицы молчали, словно боялись разбудить хищника. И он появился — бесшумно, как тень, из-за густых зарослей папоротника. Светло-серые волосы стояли дыбом, словно он только что проснулся и не успел пригладить их, но взгляд — взгляд был абсолютно волчий: внимательный, немигающий, голодный до опасности. На нём были рваные штаны и ничего больше — только грубая ткань да грязь на босых ногах. В руках — огромный меч, который обычный человек и поднять бы не смог. Он замер, втянул носом воздух, прислушался к чему-то, что я не могла слышать. А потом наклонил голову набок, совсем как пёс, увидевший незнакомца. «Человек», — произнёс он хрипло, словно пробуя слово на вкус. — «Не враг. Пахнешь... не страхом». И после паузы, совсем тихо: «Рейзор. Имя. Твоё?» В его глазах мелькнуло что-то детское, доверчивое — и от этого становилось ещё более жутко, потому что за этой детскостью чувствовалась звериная, безжалостная сила. Тарталья (Чайльд) Гавань Ли Юэ, набережная Он смеялся. Я услышала этот смех раньше, чем увидела его самого — громкий, открытый, заразительный, как у ребёнка, которому только что подарили лучшую игрушку в мире. А потом он появился из-за поворота, в компании каких-то торговцев, и я поняла: этот человек слишком красив, чтобы быть просто прохожим. Рыжие волосы, яркие, как осенние листья, синие глаза, сияющие таким чистым, таким искренним восторгом от жизни, что хотелось улыбнуться в ответ. Он был одет в форму Фатуи — и это должно было насторожить, но не настораживало. Потому что он вдруг посмотрел прямо на меня, и в его взгляде загорелся охотничий азарт. «О! А вот и вызов!» — воскликнул он, забыв про торговцев. — «Ты. Да, ты. У тебя опасный взгляд. Ты сражаешься? Давай прямо сейчас! Пожалуйста!» Он почти подпрыгивал на месте от нетерпения. И в этот момент я поняла: передо мной не просто Предвестник Фатуи. Передо мной стихийное бедствие в человеческом обличье, обожающее войну больше, чем собственные дети. Нёвиллет Фонтейн, Дворец Мермония В зале суда было холодно. Не от температуры — от величия. Высокие своды, строгие линии, абсолютная симметрия. И он — на самом верху, за судейской кафедрой. Белые, как первый снег, волосы спадали на плечи, обрамляя лицо, в котором не было ничего человеческого. Слишком правильные черты, слишком спокойные глаза, слишком... водная гладь. Он смотрел на меня, и в этом взгляде не было ни любопытства, ни враждебности, ни тепла. Только оценка. Только факты. Только правосудие. «Именем закона», — произнёс он, и голос его эхом разнёсся под сводами, многократно усиленный акустикой зала. Каждое слово падало в тишину, как капля в стоячую воду — и расходилось кругами. Я не знала тогда, что он не человек. Но чувствовала это каждой клеткой: передо мной существо, для которого время течёт иначе, а эмоции — лишь рябь на поверхности глубокого океана. И всё же... когда он чуть склонил голову, всматриваясь в меня, мне показалось, или в глубине этих бездонных глаз мелькнуло что-то похожее на интерес? Яэ Мико Великий храм Наруками, аллея сакур Она не шла — она парила над землёй, хотя ноги её явно касались каменных плит. Просто грация, с которой она двигалась, была недоступна обычным смертным. Розовые волосы, длинные, струящиеся, с двумя лисьими прядями, торчащими вверх, как уши. Глаза — фиолетовые, хитрые, смеющиеся. Она была облачена в роскошное кимоно, расшитое цветами и лисами, и в каждой её позе, в каждом жесте сквозило такое довольство собой и миром, что это одновременно раздражало и завораживало. «О-ля-ля», — пропела она, останавливаясь прямо передо мной. Ни тени смущения, ни капли неловкости — только безграничная самоуверенность и любопытство кошки, увидевшей новую игрушку. «Какая прелестная маленькая мышка забрела в храм священных лисиц. И что же привело тебя сюда? Молиться? Или, может быть... за новым томом моих бестселлеров?» Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько обещаний — и столько опасности, — что я невольно сделала шаг назад. Она рассмеялась — мелодично, как колокольчик. «Не бойся, милая. Я кусаюсь редко». Альбедо Драконий хребет, лаборатория в горе Здесь пахло реактивами и холодом. Странная смесь — химические запахи и морозная свежесть ледников. Он стоял спиной ко мне, склонившись над столом с колбами, и что-то тщательно записывал в толстый журнал. Светлые волосы, почти белые, как снег за окном, аккуратно уложены, но одна прядь выбилась и падает на лоб. Одежда — алхимика, чистая, опрятная, но с пятнами реактивов на рукавах. Он не обернулся, когда я вошла. Секунда, две, три. Тишину нарушало только бульканье жидкости в колбе. Потом он замер на мгновение и произнёс, не поворачивая головы: «Подожди. Сейчас критическая фаза синтеза. Три минуты». И продолжил писать. Я стояла и смотрела, как двигается его рука — уверенно, точно, без единого лишнего движения. Когда три минуты истекли, он, наконец, обернулся. Зелёные глаза, ясные, как горное озеро, смотрели внимательно, изучающе, но без той опасности, что была у Сяо. Скорее с любопытством учёного, увидевшего новый вид бабочки. «Прости за ожидание. Эксперимент не терпит спешки. Меня зовут Альбедо. Чем могу быть полезен?» Он улыбнулся — вежливо, отстранённо и так, словно уже мысленно препарировал меня для дальнейших исследований. Ризли Крепость Меропид, под водой Воздух здесь был тяжёлым, спёртым, пропитанным железом и сыростью. Вечная ночь, только тусклые лампы освещают каменные коридоры. И звук воды — глухой, давящий, напоминающий, что над головой — тысячи тонн океана. Он сидел за столом в центре главного зала, окружённый охраной, но охрана была нужна не ему — она была нужна остальным, чтобы не подходить к нему слишком близко. Чёрные волосы, зачёсанные назад, открывают суровое лицо с прямым носом и твёрдыми скулами. Глаза — серо-стальные, холодные, как вода за стенами. Он не смотрел на меня, когда я вошла — читал какие-то бумаги. Но я чувствовала: он видит всё. Каждое моё движение, каждый вздох. «Новенькая», — произнёс он наконец, откладывая бумаги. Голос низкий, спокойный, без намёка на угрозу — но от этого спокойствия становилось ещё страшнее. — «Здешние правила знаешь? Работа — жизнь. Бунт — карцер. Вопросы есть?» Он поднял глаза, и я увидела в них не жестокость, не злобу — только усталую мудрость человека, который видел здесь всё и знает, чем это кончится. «Хорошо. Тогда иди. И запомни: я не палач. Я — шанс. Для тех, кто хочет его взять». Дурин (видение) Мондштадт, тысячу лет назад Он был прекрасен. Чудовищно, невозможна прекрасен. Чёрная чешуя переливалась всеми цветами радуги, крылья, сложенные за спиной, касались облаков, а глаза — огромные, янтарные, с вертикальными зрачками — смотрели на мир с тоской, от которой разрывалось сердце. Он лежал на склоне горы, истекая тёмной кровью, отравляющей землю, и смотрел, как люди внизу празднуют победу. «Я не хотел», — голос его звучал в голове, минуя уши — древний, скорбный, детский. — «Я просто хотел играть. Я не знал, что моя игра — это смерть для них». Он повернул голову и посмотрел прямо на меня — сквозь века, сквозь реальность, сквозь саму ткань бытия. — «Ты видишь меня. Ты слышишь меня. Значит, во мне есть что-то, кроме яда. Скажи... я чудовище?» В его глазах стояли слёзы. Слёзы дракона, которые прожигают камни. И я не могла ответить, потому что правда была слишком страшна: он и чудовище, и жертва, и игрушка в чьих-то злых руках. И смерть его была не победой — трагедией. Аято Инадзума, поместье Камисато, чайный домик Чайная церемония — это ритуал. Медленный, тягучий, полный скрытых смыслов. И он был в ней безупречен. Камисато Аято сидел на татами с идеально прямой спиной, и каждое его движение было выверено до миллиметра — как налить воду, как поднять чашку, как улыбнуться. Светлые волосы, почти платиновые, аккуратно уложены, глаза прищурены в вечной полуулыбке. На нём было простое, но дорогое кимоно, и он выглядел как ожившая гравюра — слишком красивый, чтобы быть настоящим. «Прошу», — произнёс он, протягивая мне чашку. Голос мягкий, вкрадчивый, ласковый. — «Этот чай выращен в наших садах. Говорят, он успокаивает нервы и проясняет ум. Тебе это пригодится». Он улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего угрожающего. Но когда я взяла чашку, наши пальцы на мгновение соприкоснулись, и я вдруг отчётливо поняла: этот человек только что прочитал всю мою историю по движению моей руки. И уже составил план, как использовать эту информацию. «Не бойся, Т/И», — добавил он мягко, словно услышав мои мысли. — «Я играю в шахматы, а не в войну. И мне всегда нужны новые фигуры. Особенно такие интересные». Он подмигнул. Совсем легко, совсем по-дружески. И от этого подмигивания по спине побежали мурашки. Варка Штаб Ордо Фавониус, кабинет Варки — Т/И! Дружище! Выручай! Я заглянула в кабинет. Варка сидел на полу, окружённый тучей бумаг. На голове у него сидел голубь и явно не собирался улетать. — Что случилось? — Джинн сказала писать отчёты, — жалобно протянул он. — Я написал! Целых три страницы! А этот пернатый гад... Он ткнул пальцем в голубя. Голубь клюнул его в палец. — ...решил, что это гнездо! Сидит уже час! А мне письмо отправлять надо! — Просто прогони его. — Не могу! — Варка округлил глаза. — Он же маленький! Вдруг обидится? Я однажды обидел птицу, так она привела целую стаю и они три недели гадили только на мою голову! Я вздохнула, подошла, аккуратно сняла голубя. Тот довольно заворковал. — Вроде как я счастлив, что ты сняла его.. А вроде опять придётся писать. — мужчина потянулся и посмотрел сверху вниз на меня. Это было запоминающееся личное знакомство с магистром.