Наследник тени

Луч осеннего солнца, бледный и холодный, уперся в запотевшее окно квартиры на четвертом этаже. В крошечной кухне панельной пятиэтажки в городе «Звездный» было тепло и пахло жареной картошкой — единственным горячим блюдом, которое Володя Разметов, старший следователь городского УВД, умел готовить идеально. Этот запах был таким же неотъемлемым атрибутом утра, как и звук будильника. Женя, уткнувшись лицом в подушку, пытался игнорировать и то, и другое. Семнадцать лет, одиннадцатый класс, а ощущение было будто ему пять и в садик не хочется. Из-за двери доносился голос отца, нарочито бодрый, каким он бывал только в семь утра. — Женя! Кашу, которую ты замочил взглядом, уже можно выносить в музей! Подъем! Женя простонал в ответ что-то нечленораздельное и натянул одеяло на голову. Он слышал, как отец передвинул сковородку, и знакомый скрип половицы выдал его приближение к двери. — Так, гражданин Разметов-младший, — Володя стоял на пороге, опираясь о косяк. Высокий, чуть сутулый, в поношенной футболке и спортивных штанах. На лице — уставшая, но добродушная улыбка. — Я тебе сейчас не как отец, а как официальный представитель закона и порядка в этой квартире заявляю: подъем! Женя скинул одеяло. — Пап, у нас же первая литература. Можно я умру тут тихо, без свидетелей? — Нельзя, — Володя подошел к окну и рывком дернул штору. Свет хлынул в комнату, заставляя Женю щуриться. — Умирать будешь на пенсии. А сейчас — завтрак. И не ной, я тебе колбасы купил, ту, с перчиком. Это был их ритуал. Утренний бой с подъемом, спартанский завтрак и разговоры ни о чем. Вернее, ни о чем важном с точки зрения следственных протоколов. Володя разливал чай по толстым стеклянным стаканам, доставал из холодильника палку колбасы и резал ее такими ровными ломтями, будто это был вещдок. — Ну как, сынок, жизнь, борьба? — спросил он, с хрустом откусывая хлеб. — Борьба, — буркнул Женя, намазывая масло на батон. — С сонливостью и желанием все бросить. — Ага, знакомая стадия. У меня на работе каждый день такая, — Володя подмигнул. — Вчера, представляешь, Мухомор (это был вечный участковый Сергей Иванович) пытался доказать, что бабушка Агния с третьего подъезда украла у самой себя куртку, чтобы получить страховку. Полтора часа его слушал. Вот где настоящая борьба с желанием все бросить. Женя фыркнул. Он любил эти утренние отчеты отца с фронта борьбы за правопорядок. Они были такими же обычными и надежными, как запах картошки. Володя мог часами рассказывать о самых абсурдных случаях, но о настоящих, тяжелых делах — тех, что оставляли тень в его глазах, — он дома не говорил никогда. Дом был его крепостью, а Женя — главным жителем этой крепости. — Ладно, — Володя допил чай и встал. — Мне пора. Сегодня допрос важный, нельзя опаздывать. Ты там не валяй дурака, учись. Вечером, если вырвусь пораньше, шашлык сделаем. Балкон, морозец... романтика. — В октябре? С дуба рухнул? — Женя смотрел, как отец натягивает свой неизменный потертый пиджак. — Не, просто замерзнем и будем пить горячий чай. Это сближает, — он потрепал Женю по волосам. — Держись, сынок. Все наладится. С литературой договоришься. Дверь закрылась. В квартире воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов в прихожей. Женя доел завтрак и побрел умываться. Он смотрел в зеркало на свое сонное отражение и думал о том, что жизнь, несмотря на все ее мелкие трудности, устроена правильно и прочно. Есть школа, которую не хочется посещать. Есть отец, который вечно шутит и пахнет ветром, дешевым табаком и жареной картошкой. Есть тихий, сонный город «Звездный», где ничего серьезного никогда не происходит. Женя еще пять минут просто стоял под душем, надеясь, что горячая вода смоет остатки сна и желание закопаться обратно в кровать. Не помогло. Вытершись наспех, он натянул первые попавшиеся джинсы и свитер, сунул в рюкзак учебники и тетради, на ощупь проверяя, не забыл ли спортивную форму. На кухне царил привычный пост-завтрачный хаос. На столе стояла его тарелка с недоеденной картошкой, пустой стакан из-под чая и крошки хлеба. Женя на секунду задумался, не помыть ли за собой, но мысль о том, что вот-вот опоздает на ненавистную литературу, перевесила. «Папа вечером разберется», — с легким уколом совести подумал он, сгреб крошки со стола в ладонь и отнес в мусорное ведро. В прихожей он нашел записку, прилепленную стикером к зеркалу. Кривой, узнаваемый почерк отца: «Не забудь купить хлеб. И молока. Деньги на тумбе. И да, учись хорошо!» Под последней фразой была нарисована смешная рожица с языком. Женя вздохнул, сунул в карман купюру и мелочь, оставленную на тумбе, и натянул куртку. Перед выходом он, как всегда, на секунду задержался в дверном проеме, окидывая взглядом квартиру. Захламленную, уютную, пахнущую домом. Его крепость. На улице его обдало резким октябрьским ветром. Воздух в «Звездном» всегда был особенным — с легким привкусом металла и гари от далекого завода. Женя нахмурился, поднял воротник и зашагал в сторону школы, засунув руки в карманы. Путь лежал через типовые дворы с одинаковыми песочницами и потемневшими от времени лавками. Из открытого окна первого этажа доносились звуки телевизора — утренние новости. Диктор говорил что-то взволнованным голосом, но Женя не вслушивался. Его мир сейчас ограничивался предстоящими шестью уроками и мыслями о том, как бы поскорее этот день закончился. Он проходил мимо детской площадки, где их с отцом когда-то ждал садик, мимо гаражного кооператива, где Володя в редкие выходные копался в своей старой «девятке», напевая под нос песни Высоцкого. Каждый угол этого района был связан с отцом. Он был не просто родителем — он был самым постоянным и надежным фоном жизни Жени. Как земля под ногами. Как воздух, которым он дышал. Мысль о том, что этот фон может вдруг исчезнуть, показалась ему настолько абсурдной, что он даже фыркнул. Нет, их жизнь была прочной, как скала. А все нытье по утрам — просто обязательный атрибут взросления, вроде прыщей и вечной нехватки денег. Женя ускорил шаг, стараясь согреться. Впереди, за серыми панельными домами, виднелось здание школы №3 — такое же серое и предсказуемое, как и все в этом городе. Еще один обычный день. Женя переступил порог школы №3, и его накрыла знакомая волна гула, топота и смеха. Запах мела, старого паркета и дешевой школьной столовой. Он протиснулся сквозь толпу возле раздевалки, кивнул знакомому Ваське из 10-го «Б», который что-то оживленно жевал, пряча булку в ладони от дежурной учительницы. «Разметов! Привет!» — кто-то хлопнул его по плечу. Это был Семен, его одноклассник, вечный троечник и оптимист. — Слышал, по физике ничего не задали? Заболел вчера, не в курсе. «Задал, — мрачно буркнул Женя, открывая дверь своего шкафчика. — Контрольная на пятницу. По всем формулам с прошлого года». Лицо Семена исказилось в гримасе ужаса. «Да ты что? Так, все, я снова заболеваю. Надолго». Женя фыркнул, вешая куртку. Он чувствовал себя частью этого большого, шумного механизма. Здесь у него была своя роль — не отличник, но и не двоечник, скорее стабильный хорошист с периодическими всплесками лени. Его знали, с ним здоровались, его иногда просили списать. Обычная, неприметная жизнь обычного парня. Первый урок — литература. Марья Ивановна, учительница с вечно трагическим выражением лица, пыталась до них донести всю глубину страданий Татьяны Лариной. Женя смотрел в окно, на голые ветки деревьев во дворе, и думал о вчерашнем футбольном матче. Мысли текли лениво и бесцельно. На перемене они столпились в коридоре у окна. Семен доказывал, что новая игра на телефоне — шедевр, а Васька спорил с ним, с аппетитом доедая ту самую булку. Женя слушал их перепалку, изредка вставляя шутку. Он чувствовал себя легко и просто. Это был его круг, его привычная среда. Именно тогда его взгляд скользнул по коридору и наткнулся на одинокую фигуру, стоявшую в стороне от всех, у огнетушителя. Игорь. Сын того самого наркобарона, чье имя в городе произносили шепотом. Высокий, худощавый, с невозмутимым, почти каменным лицом. Он не смотрел ни на кого, его взгляд был устремлен куда-то в пустоту, но Женя чувствовал, как вокруг парня образуется невидимая стена отчуждения. Одни обходили его стороной, бросая исподтишка любопытные или боязливые взгляды. Другие, наоборот, старались слишком громко смеяться и шутить, показывая, что он их не интересует. Игорь словно существовал в отдельном измерении, в своем собственном вакууме тишины. Он был тенью, призраком, занесенным сюда с улиц, о которых в приличных семьях не говорили. Женя на секунду задержал на нем взгляд. И в тот же миг Игорь, словно почувствовав это, медленно перевел глаза на него. Взгляд был тяжелым, оценивающим, без капли интереса или дружелюбия. Просто констатация факта: «Ты есть. Я тебя вижу». От этого взгляда по спине у Жени пробежал холодок. Он быстро отвернулся, снова погрузившись в болтовню с друзьями. «Чего на того призрака уставился? — толкнул его Семен локтем. — С ним вообще лучше не связываться. Говорят, он того... с приветом». «Да я так, мимоходом», — отмахнулся Женя. Он тут же забыл об этом мимолетном контакте. Какая разница до какого-то угрюмого Игоря, когда впереди еще три урока, а после школы можно будет завалиться дома и ничего не делать? Его мир был прост: школа, друзья, отец, который вечером будет рассказывать за чаем что-нибудь смешное. Он не знал, что эта случайная встреча взглядами — первый, едва заметный щелчок счетчика, начало обратного отсчета до того момента, когда его путь и путь этой «тени» сольются в один. Но до этого было еще далеко. Сейчас ему нужно было просто пережить химию. Второй урок — химия. Кабинет пропитан едким запахом сероводорода, который, казалось, въелся в стены навсегда. Учительница, Анна Петровна, женщина с голосом дрели, выводила на доске формулу, от которой у Жени слипались глаза. «Разметов! — раздался ее резкий голос. — Продолжить мысль: каковы химические свойства предельных одноатомных спиртов?» Женя медленно поднялся с места, отряхая сон. Он слышал вопрос, но слова «предельные одноатомные» слились в одно гипнотизирующее заклинание. Он тупо смотрел на доску, чувствуя, как краснеют уши. «Э... они... не взрываются?» — выдавил он наконец. Класс фыркнул. Анна Петровна вздохнула так, будто это был личный вызов ее профессиональному достоинству. «Садись, «не взрываются». Два. Будешь предельным, но не одноатомным, а безграмотным». Женя плюхнулся на стул, поймав сочувствующий взгляд Семена. Химия была его личным врагом. Он тихо достал из-под парты учебник по истории и сунул его внутрь учебника химии, делая вид, что конспектирует. Через пятнадцать минут он уже читал про Наполеоновские войны, изредка поднимая глаза и кивая с умным видом на монотонные разглагольствования Анны Петровны. Третий урок — физра. Вот это было его отдушина. Прохладный воздух спортзала, упругий стук мяча о паркет. Они гоняли в баскетбол. Женя был не звездой, но быстрым и ловким игроком. Он забыл и про химию, и про литературу, целиком отдавшись азарту погони за мячом. Вот он перехватил передачу, увернулся от защитника, сделал бросок — мяч с глухим стуком прошел сквозь кольцо. «Красава, Женька!» — крикнул кто-то. Он улыбнулся, вытирая пот со лба, чувствуя приятную усталость в мышцах. В такие моменты школа не казалась такой уж тюрьмой. Последний перед обедом урок — география. Учитель, немолодой уже Николай Федорович, водил указкой по карте мира, рассказывая о муссонах. Женя сидел у окна и смотрел на небо, затянутое сплошной серой пеленой. Он уже устал, живот предательски урчал. Он рисовал на полях тетради кораблик, думая о том, что дома его ждет та самая картошка, оставшаяся с утра, и, возможно, отец уже вернулся и начал готовить что-то на ужин. Мысль о доме, о тепле, о простой еде была такой притягательной, что он почти физически ощущал ее вкус и запах. Он поймал себя на том, что считает минуты до звонка. Школа была его работой, его повинностью. Но за ее стенами была настоящая, свободная жизнь. И он с нетерпением ждал момента, когда сможет вырваться из этого гула и суеты, сбросить рюкзак в прихожей и крикнуть: «Пап, я дома!» Звонок с последнего урока прозвенел для Жени как симфония освобождения. Он сгреб учебники в рюкзак одним движением, натянул куртку на ходу и почти бегом пустился к выходу, бросив на ходу Семену: «Все, я сваливаю!» Порыв холодного ветра за порогом школы был похож на удар хлыста, но и он не мог испортить настроения. Свобода! Женя засунул руки в карманы и быстрым шагом зашагал в сторону магазина «Восход» — того самого, где они с отцом покупали продукты уже лет десять. В магазине пахло колбасой и свежим хлебом. Женя, как на автопилоте, взял буханку серого «кирпича», два пакета молока (один про запас, Володя всегда так делал) и, постояв у витрины с колбасой, взял еще и ту самую, с перчиком. «Папа обрадуется», — мелькнула у него мысль. Он расплатился деньгами с тумбы в прихожей, получил сдачу и, прижимая к груди теплый хлеб, выскочил на улицу. Дорога домой теперь казалась короче. Он почти не замечал ни пронизывающего ветра, ни унылых дворов. Он думал о том, что дома тепло, можно скинуть надоевшую школьную форму, надеть старые растянутые штаны и завалиться на диван с телефоном. А еще он представлял, как отец вернется с работы, усталый, но довольный, и они будут ужинать, обсуждая прошедший день. Может, даже посмотрят какой-нибудь старый боевик. Он подбежал к своему подъезду, с разбегу толкнул тяжелую дверь и, запыхавшийся, поднялся на четвертый этаж. В кармане зазвенели ключи. Он вставил ключ в замочную скважину, привычным движением провернул его и толкнул дверь плечом. — Пап, я дома! — крикнул он, сбрасывая рюкзак в прихожей и ставя пакеты с продуктами на табуретку. В ответ его встретила тишина. Обычная, пустая тишина квартиры, в которой никого нет. Часы в прихожей мерно тикали. Женя разулся и прошел на кухню. Утренняя посуда все так же стояла в раковине. Сковородка с остатками картошки — на плите. Значит, отец еще не возвращался. Ничего удивительного, работа у него часто затягивалась. Женя налил себе стакан молока, отрезал ломоть свежего хлеба и, прихватив с колбасой, пошел в свою комнату. Он включил компьютер, откинулся на стуле и принялся жевать, глядя на загружающийся экран. Все было как обычно. Совершенно обычный день. Скоро придет отец, и их вечер начнется по привычному, уютному сценарию. Женя уже вовсю гонял виртуальные тачки на своем компьютере, забыв и о школе, и о химии, и о предстоящей контрольной. В ушах стоял гул моторов и визг шин, пальцы быстро стучали по клавишам. Он так увлекся, что не услышал, как щелкнул замок в прихожей и в квартиру вошел Володя. Первым, что почувствовал Женя, был сквозняк от распахнутой двери в его комнату. Он оторвался от монитора и увидел в дверном проеме фигуру отца. Володя стоял, сняв пиджак и перекинув его через плечо. Лицо его было усталым, но в глазах играли знакомые чертики. — Тихо, как в танке, — произнес Володя, и в его голосе прозвучала фальшивая, наигранная суровость. — Преступник, застигнутый на месте преступления. Женя вздрогнул и инстинктивно свернул игру. — Каком преступлении? — попытался он отшутиться, но по голосу было слышно, что он пойман. Володя не ответил. Он медленно прошел на кухню, и Женя, как загипнотизированный, поплелся за ним. Отец остановился у раковины и молча указал пальцем на гору немытой посуды: тарелки от завтрака, стаканы, сковородка. — Вижу, наш кинолог поработал на славу, — сказал Володя, поворачиваясь к сыну. — Следы трапезы налицо. А где следы трудовой деятельности? Испарились? — Пап, я просто... забыл, — сдался Женя, понимая, что отступать некуда. — Забыл? — Володя приложил руку к сердцу с трагическим видом. — Сынок, у меня на работе банду вооруженных рэкетиров помню по именам, а ты тарелку за собой помыть не можешь? Это профнепригодность какая-то. Для ведения домашнего хозяйства. Он тяжело вздохнул и снял наручники с поясной петли. Это была его коронная шутка — старые, нерабочие тренировочные наручники. — Что на это скажет обвиняемый? — он побряцал ими перед носом у Жени. — Признаешь свою вину, гражданин, или отправим прямиком в ШИЗО? Или... — он dramatically паузу, — изберем путь исправительных работ? Женя невольно улыбнулся. Этот спектакль он знал наизусть. — Ладно-ладно, признаю, — сдался он. — Пойду отмывать грехи. — Вот и умница, — Володя убрал наручники. — А я, пока ты будешь искупать вину перед обществом, пожарю нам котлет. Чтобы силы на исправительные работы были. Женя с обреченным видом подошел к раковине и включил воду. Володя, напевая что-то под нос, достал из холодильника фарш и начал его лепить. — Ничего, сынок, — сказал он уже обычным, теплым голосом. — Зато будешь знать, что в этой жизни ничего просто так не дается. Захотел поесть — умей и посуду помыть. Справедливо? — Справедливо, — буркнул Женя, счищая пригоревшую картошку со сковородки. И в этот момент, стоя у раковины с губкой в руках, слушая, как отец шутит и стучит котлетами по сковороде, Женя чувствовал себя по-настоящему счастливым. Эти мелкие бытовые стычки, эти отцовские шутки с наручниками — все это и была та самая нормальная жизнь, которую он так ценил и о которой даже не задумывался. Пахло жареным луком и котлетами — самым лучшим запахом на свете. Они сидели за кухонным столом, заваленным крошками и пятнами от чая, но сейчас это было самым уютным местом во Вселенной. Володя, скинув пиджак и закатав рукава рубашки, с аппетитом уплетал третью котлету. — ...и представляешь, — он говорил, размахивая вилкой, — этот Генка, он же как голубь нахохленный, сидит и говорит: «Это не я картину старухе из подвала стащил, это она мне ее сама отдала! На сохранение!» А на вопрос, почему он ее тогда в раму вставил и над своей кроватью повесил, он отвечает: «А чтоб не помялась!» Ну, гений же! Женя фыркнул, давясь чаем. Он любил эти истории. Они были как сериал, новую серию которого он ждал каждый вечер. — А у нас сегодня Семен на химии... — начал он и рассказал про «не взрываются» и лицо Анны Петровны. Володя засмеялся своим громким, грудным смехом, от которого звенели стаканы. — Ну, технически он не ошибся! Предельные спирты и правда не взрываются. Он просто опустил часть про их горючесть! — Он подмигнул. — В следующий раз скажи Семену, что он — латентный гений. Латентный, потому что спит на уроках. Они болтали так еще с полчаса, про школу, про работу, про соседей. Женя доел последнюю котлету и отодвинул тарелку с чувством глубокого удовлетворения. Вечер удался. Володя допил свой чай, поставил стакан со стуком и вытер рот ладонью. Его выражение лица стало чуть более серьезным, деловым. — Кстати, сынок, завтра я, наверное, задержусь, — сказал он. — Дело одно, важное. Бумажная волокита, совещания, все скучное. — Он помолчал, глядя на Женю, и в его глазах мелькнула та самая искорка, которая всегда появлялась, когда он был на пороге какого-то интересного дела. — Но знаешь что? Если захочешь, заскачи ко мне в управление после школы. Мне к семи как раз освободиться надо. Можем вместе домой пойти. Для Жени это была не просто новость. Это была самая лучшая новость за весь день, а может, и за всю неделю. Прийти в управление — это было как попасть за кулисы цирка. Увидеть всех этих Мухоморов, коллег отца, почувствовать запах старой бумаги и кофе, который витал в коридорах, посидеть в отцовском кресле, которое скрипело особым образом. Это была его маленькая привилегия, знак того, что он уже не совсем ребенок, а почти что партнер. — Серьезно? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал от восторга. — А тебе не помешаю? — Конечно, серьезно. Только, смотри, не опоздай, а то без тебя уйду, — снова подмигнул Володя, но по его лицу было видно, что он сам ждет этой встречи. — Договорились? — Договорились! — Женя сиял. Он сидел за столом и смотрел, как отец моет тарелки (те, что Женя все-таки отмыл, Володя для солидности сполоснул еще раз), и думал о завтрашнем дне. Школа теперь казалась не такой уж обязательной повинностью, а просто небольшим препятствием на пути к вечеру. К тому моменту, когда он войдет в кабинет отца, и тот оторвется от бумаг и улыбнется своей усталой, но такой родной улыбкой. Следующее утро началось так же, как и предыдущее — с назойливого будильника и запаха жареной картошки, доносившегося с кухни. Женя снова уткнулся лицом в подушку, но на этот раз мысль о том, что вечером он пойдет в отдел к отцу, заставила его подняться чуть быстрее. На кухне Володя, уже одетый в свою вечную «рабочую униформу» — темные брюки и свежую рубашку, — переворачивал на сковороде картофель. — А, воин проснулся! — приветствовал он сына. — Думал, придется сковородкой греметь, как вчера. — Не, сегодня я сам, — бодро, хоть и с некоторым усилием, ответил Женя, наливая себе чай. Утренняя вражда со сном сегодня как-то сразу отступила, уступив место предвкушению. Они сели завтракать. Володя, как всегда, ел быстро, деловито, поглядывая на часы. — Так, насчет сегодня, — сказал он, отпивая чай. — Ты не забудь, после уроков — дуешь ко мне. Не задерживайся. — Не забуду, — с набитым ртом ответил Женя. — А зачем я? Просто поболтать? Володя хмыкнул: «Поболтать... У меня, сынок, на столе бумажная гора выросла, в которой только черт ногу сломит. Придешь — поможешь какие-нибудь папки разобрать, что-то в архив отнести. Руки прямые есть? Вот и хорошо. Заодно и посмотришь, как мы, служивые, с врагами народа не только кулаками, но и канцелярией боремся. Скучно, зато познавательно». Женя кивнул. Разбирать бумаги звучало не так уж захватывающе, но сама возможность провести время с отцом на его территории, быть хоть немного причастным к его важной работе, перевешивала любую скуку. — Ясно. Приду, — просто сказал он. Володя одобрительно хлопал его по плечу, вставая из-за стола. — Вот и молодец. Ладно, я пошел, дел — невпроворот. Ты там в школе не зевай. И с химиком своим... что там... Семеном, чтоб он меня не подвел! «Не взрываются»... — Он снова засмеялся, вспомнив вчерашнюю историю, и направился к выходу. Дверь закрылась. Женя допил свой чай, глядя на запотевшее окно. Сегодняшний день виделся ему не серой полосой обязательств, а путем к маленькому приключению. Школа была всего лишь формальностью, необходимой паузой перед главным событием — визитом в отдел. Он мысленно уже представлял себе тяжелую дверь с табличкой «Следственный отдел», шумной коридор, отцовский кабинет, заваленный папками... И их вдвоем, идущих вечером домой, обсуждающих прошедший день. Он улыбнулся, понес свою тарелку к раковине. Сегодня он даже не оставил ее — сполоснул и поставил в сушку. На душе было светло и спокойно. Впереди был самый обычный, но от этого не менее прекрасный день. Следующее утро началось так же, как и предыдущее — с назойливого будильника и запаха жареной картошки, доносившегося с кухни. Женя снова уткнулся лицом в подушку, но на этот раз мысль о том, что вечером он пойдет в отдел к отцу, заставила его подняться чуть быстрее. На кухне Володя, уже одетый в свою вечную «рабочую униформу» — темные брюки и свежую рубашку, — переворачивал на сковороде картофель. — А, воин проснулся! — приветствовал он сына. — Думал, придется сковородкой греметь, как вчера. — Не, сегодня я сам, — бодро, хоть и с некоторым усилием, ответил Женя, наливая себе чай. Утренняя вражда со сном сегодня как-то сразу отступила, уступив место предвкушению. Они сели завтракать. Володя, как всегда, ел быстро, деловито, поглядывая на часы. — Так, насчет сегодня, — сказал он, отпивая чай. — Ты не забудь, после уроков — дуешь ко мне. Не задерживайся. — Не забуду, — с набитым ртом ответил Женя. — А зачем я? Просто поболтать? Володя хмыкнул: «Поболтать... У меня, сынок, на столе бумажная гора выросла, в которой только черт ногу сломит. Придешь — поможешь какие-нибудь папки разобрать, что-то в архив отнести. Руки прямые есть? Вот и хорошо. Заодно и посмотришь, как мы, служивые, с врагами народа не только кулаками, но и канцелярией боремся. Скучно, зато познавательно». Женя кивнул. Разбирать бумаги звучало не так уж захватывающе, но сама возможность провести время с отцом на его территории, быть хоть немного причастным к его важной работе, перевешивала любую скуку. — Ясно. Приду, — просто сказал он. Володя одобрительно хлопал его по плечу, вставая из-за стола. — Вот и молодец. Ладно, я пошел, дел — невпроворот. Ты там в школе не зевай. И с химиком своим... что там... Семеном, чтоб он меня не подвел! «Не взрываются»... — Он снова засмеялся, вспомнив вчерашнюю историю, и направился к выходу. Дверь закрылась. Женя допил свой чай, глядя на запотевшее окно. Сегодняшний день виделся ему не серой полосой обязательств, а путем к маленькому приключению. Школа была всего лишь формальностью, необходимой паузой перед главным событием — визитом в отдел. Он мысленно уже представлял себе тяжелую дверь с табличкой «Следственный отдел», шумной коридор, отцовский кабинет, заваленный папками... И их вдвоем, идущих вечером домой, обсуждающих прошедший день. Он улыбнулся, понес свою тарелку к раковине. Сегодня он даже не оставил ее — сполоснул и поставил в сушку. На душе было светло и спокойно. Впереди был самый обычный, но от этого не менее прекрасный день. Последний по-настоящему спокойный день в его жизни.