I wanna...

Уличный свет не проникает за зашторенные в комнате окна. Тихо тикают настенные часы — звуки внешнего мира остаются за плотно закрытыми дверями и толстыми стенами. Темнота мягко обволакивает сгорбившийся в кресле силуэт.   Он сидит неподвижно, лишь изредка вздрагивают плечи от остаточных рыданий. В руке зажат гранёный стакан. Достать алкоголь в общежитии оказалось не проблемой. Как и множество других вещей. Сейчас Илью это мало волнует. Он думает о другом. О том, что мог бы присоединиться к всеобщему веселью. О тех фантастических прыжках с идеальным докрутом в четыре с половиной оборота. О неистово кричащих трибунах с флагом и плакатами с его лицом, когда он застывает в финальной позе. Мечты растворяются на дне недопитого стакана. Не справился. Сука. Все, к чему так упорно шёл долгие двадцать лет, оказалось пустышкой. Пшик — и пьедестал вместе с медалью в кармане у другого. Об олимпийском золоте можно забыть на ближайшие четыре года. Пустая бутылка из-под виски летит в стену. Илья с удовлетворением впитывает звук разбившегося стекла. Напиваться здесь было плохой идеей. Ему всё равно. Всё, что он может делать, это винить федерацию, судейство, родителей, тренеров, общественность. Прятаться за обидой на всех, боясь признаться самому себе в собственном провале. Это он был на льду, он завалил произвольную программу, он упал с половины прыжков — по крайней мере так написали в тех статьях с громкими заголовками, которые он не специально успел прочитать. "Гуменник выше Малинина на олимпиаде! Фигурист не смог объяснить свое сенсационное поражение". или ещё лучше: "Малинин падал, Гуменник шикарно выступал! Российский фигурист утер нос американскому Богу квадов". Как же иронично это теперь звучит. Однажды он всерьез представил, что может выйти на лёд и начать читать рэп — и все равно занять первое место. Потому что ему нет равных. Он всегда первый. Он единственный. Он сильнейший. Но Бога сбросили с Олимпа. Мысли невольно закручиваются в этом направлении. Гуменник — нейтральный спортсмен без флага, гимна, поддержки, в чужой стране, с проверками на допинг, сменой музыки за несколько дней до проката и колоссальным давлением, не получивший даже бронзу, все равно каким-то неведомым образом он оказался лучше Ильи.   Дело далеко не в медали — он не вспоминает ни Шайдорова, ни Кагияму, ни Гоголева — Петя прыгнул пять четверных. Петя заявил программу уступающую только ему, Илье. Петя откатал ее так, что у Малинина, наблюдающего за ним, в какой-то момент отказали легкие. Его с ним сравнивают. Они знают — Петя всегда был на ступень выше. Этакое невидимое соперничество, тянущееся красной нитью со времен юниорства. Не обошел тогда, не смог и сейчас. Статный, непоколебимый, артистичный, уверенный в себе, с этой своей аристократичной внешностью — длинные волосы, утонченные черты лица, нос с лёгкой горбинкой и сияющие глаза. Плавные, изящные движения: Гуменник летает на льду как пушинка, при своем то росте и комплекции. Малинин немного завидует. По сравнению с ним, Илья кажется себе нескладным пацаном: техничным и стабильно прыгающим, первым из всех успешно приземлившим четверной аксель, но резким, будто идущим на таран, с самооценкой выше небоскребов в Нью-Йорке. Они абсолютно разные. Противоположности. Контраст. Параллельные прямые, которые ни при каких условиях не пересекаются друг с другом. Петя — штиль, Илья — шторм. Петя гармония, Илья — хаос. Петя — хладнокровие, Илья — порыв. Это не вина Малинина, и уж тем более не вина Гуменника. Они такими были, есть и будут. Недосягаемыми и стоящими по разную сторону баррикад. Но шум в ушах и количество выпитого алкоголя подстёгивают, раззадоривают бурлящую от негодования кровь в жилах. Илье надо выплеснуть эмоции, а срываться на мебель и громить номер не так интересно, как, например, найти себе подходящую жертву. И кажется, что тот, о ком он думает, живёт несколькими этажами выше. Илья вываливается в коридор и нетрезвой походкой направляется к лифту. Он не думает о том, что будет говорить или о том, что будет делать. Ему просто жизненно необходимо увидеть чужое лицо, добиться хоть одной искры понимания в темных глазах. Малинин ловил спиной обеспокоенные взгляды, пока обнимал Шайдорова и поздравлял того с победой, ловил взгляды, когда в слезах покидал арену. Их липкие прикосновения чувствовал уже в олимпийской деревне, когда, закрывшись в ванной, безуспешно пытался справиться с начинающейся истерикой. Больше этого не повторится. Он уже достаточно опозорился. В данный момент он сходит с ума, лихорадочно вспоминая этаж и номер, где расположился "Мистер-мне-на-все-тотально". До нужного места Малинин добирается на удивление быстро, не встретив по дороге ни души. В его нынешнем состоянии это можно считать успехом. На несколько секунд он зависает перед чужой дверью, прежде чем решительно обозначить своё присутствие. Громкий стук эхом разносится по пустому коридору. Гуменник открывает почти сразу. Он тоже не спит. Но, даже сейчас, несмотря на позднее время и накопившуюся усталость за последние несколько дней, в пижамных штанах, растянутой футболке с трансформерами, с распущенными и слегка взъерошенными волосами, Гуменник выглядит как Бог, спустившийся к нему, Малинину, на землю. —Илья? Что ты здесь делаешь? Уже поздно. То, как он стоит, скрестив ноги, опираясь плечом на косяк двери, то, как неторопливо произносит его имя, то, как смотрит, будто перед ним препарируют лягушку, а не мнётся на пороге разбитый и униженный соперник — всё это приводит Малинина в ярость. Боль от поражения, ненависть к себе и раздражение, зудящее под кожей, потому что Петя снова обошел его по всем фронтам, не дрогнув и мускулом, смешиваются в безумный взрывной коктейль. Дурацкий пьяный мозг толкает на поступки, которые жирной линией смогут перечеркнуть всё то дерьмо, в которое он окунулся с головой за эту олимпиаду. И пока Гуменник открывает рот, чтобы снова что-то спросить, Илья в отчаянном прыжке всем телом набрасывается на парня, вталкивая его в номер, и захлопывает за ними дверь. Он двигается по инерции: руки сами находят подтянутые изгибы талии, преодолевают преграду в виде хлопковой ткани, нетерпеливо лезут под низ, нащупывая мягкость полыхающей жаром кожи. Он ни черта не соображает. Его это полностью устраивает. Толчок в грудь вырывает Илью из удушающей пелены внезапного возбуждения. Затуманенным взглядом он смотрит на недоумевающее лицо. —Малинин, ты чего? — голос у Пети поднимается на несколько октав, и Илья, с растекающимся по венам удовольствием, отмечает, что он уже не такой спокойный. Собственная фамилия ещё никогда не звучала так приятно. — От тебя пахнет алкоголем. Илья жаждет свой приз. Если он не может получить золото, то он получит невыносимого до трясучки Гуменника. —I wanna wreck you,— дико шепчет Малинин, уверенный, что Петя все равно не поймет, но тот вздрагивает, интуитивно улавливая смысл сказанного. Илья не может ждать. Он потерян и раздавлен под прессом навалившихся ответственности и ожиданий, он видит эту ебаную жалость в косых взглядах, осторожных словах и неловких касаниях от близких, друзей и незнакомых ему людей. Пошли вы все нахуй. Он живой человек. Он имеет право на ошибку, и он будет совершать их столько, сколько понадобится, чтобы отмыться от намертво въевшегося клейма отличника и перфекциониста. Гуменник сопротивляется слабо, не до конца осознавая положение, в котором оказался. Только когда колени касаются края кровати, а спина жёстко приземляется на подушки, Петя начинает вырываться по-настоящему. Он фигурист, а не боец, поэтому удар по рёбрам получается смазанным, Илья практически не чувствует его. А вот острое колено попадает прямиком в пах. Петя с ловкостью эквилибриста выворачивается из-под Малинина и падает на пол, тут же вскакивая на ноги. —Not so fast, princess, — Илья не проиграет опять. Только не ему. Гуменник не успевает ничего предпринять: его хватают за запястья и валят обратно на кровать, бескомпромиссные руки прижимают точёные плечи к жалобно скрипящему матрасу, а длинные пальцы с нажимом касаются лебединой шеи. —Так прекрасен... Я думал об этом все время, с тех пор как впервые тебя увидел, — соблазнительный голос патокой льется в сознание, Илья теряется в пространстве и разгоряченном теле под ним, ни на секунду не останавливая поток откровенных непристойностей. Он не врёт. С Гуменником почему-то хочется быть честным, пусть в пьяном угаре, не в то время и не в том месте: тот поймет. Поймет, что Илья не пропускал ни одной новости с ним, болел за него, когда тот выступал в Пекине, чтобы отобраться в Милан, приходил на тренировки только ради него, не смотрел ни на кого, кроме него, и бесконечно боялся-боялся-боялся подойти. Но Петя дышит тяжело, прерывисто, а затем, видимо, решившись, набирает в грудь побольше воздуха и пронзительно кричит: —Помогите, кто-нибудь помо...— тяжёлая ладонь со шлепком припечатывает рот. Не хватало, чтобы Гуменник своими криками перебудил всё общежитие. —Тшш, всё хорошо, — успокаивающе бормочет Илья. На мгновение он отпускает Петю, чтобы сдернуть мешающую футболку и отправить её в другой конец комнаты. А затем прижимается губами к приоткрытым, и явно готовым закричать снова, губам напротив. Воздух наэлектризовывается, вибрирующими волнами расходится в стороны — комната вокруг уменьшается в несколько раз. Пальцами Илья инстинктивно зарывается в мягкие волосы, фиксируя и удерживая стремящуюся отстраниться голову. Гуменник беспорядочно колотит Малинина по плечам, косым мышцам живота и упругим бёдрам, плотно оседлавшим его. У Ильи перед глазами взрываются сверхновые, уши закладывает окончательно, и он не слышит ни недовольного мычания, ни звуков борьбы. Он дразняще прикусывает нижнюю губу, затем верхнюю, надавливает языком на кромку успевших сомкнуться зубов. —Илья, подожди, — только и успевает произнести Гуменник, прежде чем Малинин с силой обрушивается на распахнутый рот. Мокро, жарко, грязно. Он тянет и кусает чужой язык, цепляется так, что слюна стекает по подбородку, и Илья, не удержавшись, слизывает её, заставляя Петю вздрогнуть и на мгновение полностью обмякнуть. Малинин не останавливается, только руки ещё настойчивее ползут вверх по талии, рёбрам, добираются до груди, и большие пальцы оглаживают плоские соски. Гуменник под ним выгибается дугой, шокированно распахивая глаза. Он продолжает сопротивляться, изворачиваться, но уже без прежнего запала. Илья припадает губами к шее, языком выписывает восьмёрку на чувствительном месте под ухом. Наградой ему служит тихий, почти неслышный стон. —Don't be shy,  I wanna hear you, — Малинина несёт по волнам полной вседозволенности и безнаказанности. Он не знает, как долго это будет продолжаться, но обязан взять всё, что успеет. Гуменник скоро улетит. Сядет в самолёт, вернётся в холодную Россию и они больше не увидятся. Так и должно быть. Так правильно. Илья не может полететь за ним, а Петя не может остаться здесь, и уж тем более полететь в Америку. Они друг другу никто. Их мимолётная встреча, будто злой рок, не обернувшаяся ничем, кроме провала, забудется так же быстро, как забываются незнакомцы, пересекшиеся взглядами на улице. От горького осознания внезапно становится больно: Илья агрессивно прикусывает кожу под ключицами и тут же зализывает, безмолвно извиняясь. Возбуждение никуда не исчезает. Наоборот, усиливается с каждой секундой, и Малинин боится позорно кончить в штаны — бешеное трение о чужое бедро совсем не помогает. Гениальные идеи лезут одна за другой. Илья поддаётся им. Он прокладывает дорожку влажных поцелуев по всему телу: начинает с шеи, сползает вниз, оставляя следы на груди и животе, добирается до полоски ткани и, пока Гуменник слабо шевелится, со скрипом обдумывая происходящее, сдергивает пижамные штаны вместе с нижним бельем с бёдер. До этого безумного дня Илье и в голову не приходила мысль о том, чтобы сделать кому-то минет. Не то чтобы он совсем уж не интересовался этой темой, но и себя в этой роли не представлял. Не с другим мужчиной так точно. С Петей всё иначе. Малинин упустил момент, когда его первостепенной задачей стало вывести этого парня из равновесия. На пробу он сжимает внутреннюю сторону бедра, придвигается ближе. —I wanna screw you, — произносит Илья прямо в чужой пах, перед тем как обхватить губами головку наполовину вставшего члена. Гуменник дергается так, будто сквозь него пропустили разряд тока. Пальцы впиваются в простыню, голова запрокидывается, обнажая беззащитное горло. Языком Илья проводит по всей длине, от основания до самой головки, зубами задевает нежную кожу. Петя под ним вздрагивает, пытается свести ноги, но Малинин держит бёдра мёртвой хваткой, не позволяя сбежать. — Илья, прекрати... блять... — Петя задыхается, слова превращаются в бессвязный шёпот. Он насаживается сильнее, ускоряя темп. Гуменник выгибается, и из горла вырывается громкий стон — тот самый звук, который Илья отчаянно хотел услышать все это время. Язык описывает круги, головка упирается в нёбо, и Малинин чувствует, как член во рту становится твёрже с каждой секундой. Петя больше не пытается вырваться — только руки судорожно комкают ткань его толстовки на плечах. Илья двигается ритмично, исступлённо, но внезапно останавливается. Поднимает голову, смотрит на Петю мутными глазами: грудь тяжело вздымается, волосы разметались по подушке, на щеках — лихорадочный румянец. Малинин думает, что наверное так выглядят падшие ангелы. — You're so perfect, — выдыхает он хрипло. Илья рывком подтягивается, нависает над Гуменником, прожигая того взглядом. Он расстёгивает и спускает вниз собственные джинсы, аккуратно тянет чужую руку со своего плеча и кладёт на сумасшедше пульсирующий пах. — Со мной, — шепчет Илья прямо в губы. — Давай вместе. Он переплетает их пальцы и сжимает оба ствола, размазывая оставшуюся слюну. — Не отпускай, — приказывает Малинин, глядя в черные зрачки напротив. Они трутся друг о друга бёдрами, ловят ртом воздух. Их руки, сплетённые на их членах, дыхание в унисон, покорный Гуменник — у Ильи окончательно сносит крышу. — Смотри на меня. Гуменник всхлипывает, запрокидывает голову, но Малинин свободной рукой хватает его за подбородок, поворачивая к себе. — Я сказал — смотри. И Петя смотрит. Он видит, как двигаются их руки, как смешиваются слюна и предэякулят, как блестят пальцы в тусклом свете, пробивающемся из-за штор. Он видит помешанный, голодный взгляд Малинина и тонет в нём. —Ближе, — шепчет Илья. — Иди ко мне. Он притягивает Петю за затылок, целует жадно, кусая губы, их сплетённые руки ускоряются, движения становятся отчаяннее, пока мир не сужается, схлопываясь в одну точку. Малинин прокусывает губу, чтобы не закричать: оргазм настигает его, сшибая десятитонной фурой. На несколько мгновений он проваливается в пустоту.

***

Илья, развалившись на кровати, все ещё приходит в себя, когда Петя встаёт, находит на полу свои штаны, растянутую футболку с трансформерами, резко и скованно натягивая их обратно. — Тебе лучше уйти, — говорит он, не оборачиваясь. — Утром мы оба сделаем вид, что этого не было. — А если я не хочу делать вид? Вопрос повисает в воздухе. Гуменник медленно поворачивается, и в его глазах Илья видит то, чего одновременно хотел и боялся — понимание. Малинин не хочет трезветь. Алкоголь частично выветрился из организма, а это может означать только одно: ему придется разбираться с последствиями. Он ни о чём не жалеет. Но судя по выражению лица Пети, его голос здесь ничего не решает. Илья хочет схватить его, удержать, сказать что-то важное — но слова застревают в горле. А когда он моргает, пытаясь собраться с мыслями, Гуменник уже стоит у открытой двери, всем видом показывая, что разговор окончен. В коридоре пусто и холодно. Малинин бредёт к лифту, чувствуя себя лишним в собственном теле. В кармане вибрирует телефон — сотни уведомлений, сообщений, пропущенных звонков. Он никому не отвечает. Только зайдя в свой номер и прислонившись спиной к закрытой двери, Илья позволяет себе выдохнуть. У него впереди показательные, Чемпионат мира в Праге, ещё одни Олимпийские игры во Франции, на которые он планирует ехать с шестерным акселем. Или с десятерным. Все что угодно, лишь бы не думать о том, что где-то наверху спит человек, чей образ навсегда отпечатался у него на внутренней стороне век.