Эти бурные (послеполуденные) наслаждения

      Глаза Мелодии были темно-синими. «Штормовые», – обычно говорила она, – «как море», – и мягкой улыбкой давала Кетерику понять, что шутит, ведь она боялась бескрайнего океана, который держал их привязанными к суше. Он никогда не возражал и не возмущался; в реке Чионтар было достаточно волн, а еще были волны, которые она создавала сама, например, когда садилась на него верхом вот так: мягкие бедра обхватывали его талию, а ее нежные руки скользили по его обнаженной, покрытой шрамами груди.       В тот вечер она проскользнула в его постель с озорным выражением лица и голая, как в момент рождения, – он позволил ей это; позволил стянуть с себя ночную рубашку через голову, позволил одеялам свалиться с огромной кровати на пол, где Сквайр сидела на задних лапках, в замешательстве наклонив голову на бок и вывесив язык.       Он позволил ей скользить вниз по своему торсу, лаская и посасывая, оставляя нежные поцелуи и постанывая; он чувствовал, что постепенно возбуждается, а затем позволил ей принять его внутрь, дюйм за дюймом – он закрыл глаза, выгибая спину от наслаждения.       Это было почти так, будто она снова была жива.       Некоторые моменты были не совсем правильными, несмотря на многократные, тщетные попытки обучить ее, но эта Мелодия наслаждалась процессом, обхватывая его член своим широким влажным ртом, так что на мелочи он готов был наплевать. Слава Меркулу, он наконец-то убедил ее сохранять молчание.       Она неустанно двигалась на нем, скользя обжигающе-влажной кожей по его бедрам, пока они не начали гореть, пока он почти не забыл, что она не Мелодия, забыла все эти годы, мучения и боль...       Ее пальцы слишком надолго задержались на одном из тонких шрамов, и он похолодел, несмотря на жар, несмотря на наигранные стоны и широко раскрытые темно-синие глаза, глядящие на него. Он скривил губы.       - Ты не стараешься, - отрывисто произнес Кетерик. – Это срабатывает только когда ты стараешься.       Губы Мелодии изогнулись в оскале, и иллюзия начала рассыпаться: очертания и форма отродья Баала под кожей его мертвой жены растеклись красным, а затем белым, подобно неодобрительным шепоткам, которые он предпочел игнорировать. Ее золотисто-каштановые волосы обесцветились, сплетясь в косу, синие глаза посветлели, став почти белыми, а бледные бедра еще сильнее сжались вокруг его члена.       Орин широко улыбнулась ему, глядя сверху вниз, продолжая тереться об него, как кошка в течке.       - Костяной лорд, повелитель праха, разве ты не хочешь увидеть меня, скрывающуюся под ее кожей? – промурлыкала она.       И, к своему ужасу, он почувствовал, как становится мягким внутри нее, накрытый волной отвращения и ненависти к себе.       Иллюзия – это одно, издёвка же – совсем другое. Черная ярость, которая всегда тлела у него в животе, вспыхнула, и вот уже он был сверху, обхватывал ее шею руками, сжимая сильно, а потом еще сильнее.       - Отродье Баала, - выплюнул он. – Мы договорились, что ты моя жена, и я позволю тебе резать меня, но только пока буду в этом убежден. – Он наклонился ближе, чувствуя, как горло сжимается под его хваткой, как стучит пульс. – Так убеди меня, - прохрипел он ей на ухо.       И тут она снова стала Мелодией, ягодно-красные губы приоткрылись, когда она ахнула от его прикосновения, а затем подняла руку, чтобы погладить его по щеке.       - Дражайший, - просипела она.       И этого было достаточно, едва-едва, но достаточно, чтобы снова притянуть его к себе, чтобы его хватка ослабла, и кровь прилила к тем местам, на которых его пальцы оставили следы.       Он наполнял ее снова и снова, прижимаясь лицом к ее шее, вдыхая сладкий аромат жимолости, который всегда сохранялся на ее волосах.

***

      Кетерик был мерзостью: существом, которое умерло и все же возвратилось, существом, которое высмеивало убийство, которое отказывалось оставаться пронзенным, которое смердело и источало зловонье, и все же улыбалось, глядя на ее приближение. Он был извращенцем.       Несмотря на это, умирая, он кровоточил: истекал черной, маслянистой, скользкой жидкостью, а затем вновь становился целым – неизменно, сколько бы раз его не пронзали. Бессмертный избранник самого Жнеца, полуэльф с секретом.       Он хрюкал под ней, как племенной хряк, наполняя ее, пока она раздвигала бледные бедра, пока она старательно и настойчиво двигалась именно так, как ее научили. И пока он был занят, она, улыбаясь, строила планы. Она разрежет его, обнажит ребра, будет наблюдать, как внутренности вываливаются наружу, тягучие, гнилостные и разлагающиеся.       Орин была полна решимости выяснить, как он работает, как он устроен, будут ли его органы по-прежнему качать багрянец по венам, если их отрезать, а затем нашинковать, и можно ли куда-нибудь отвести этот ихор, осушить его по капле, а если нет, то откуда он берется?       Она размышляла над этим вопросом даже когда он потянул ее за бедра, прижимая к себе; даже когда его член резко входил в нее; даже когда он судорожно дергался и задыхался, как дурак, широко раскрыв свой бородатый рот.       - Моя сладкая, - выдохнул он, запрокидывая голову.       И тогда настала ее очередь, наконец-то, наконец-то, наконец-то. Его жидкость стекала между ее бедер, белая и липкая, и вскоре из него потечет красное, и крики его будут не от удовольствия, а от агонии.       Как всегда, она начала с кинжала: длинный, осторожный, точный разрез через его живот, пока на нем не расплылась улыбка такая же, как и на ее губах, а блестящие, скользкие органы не вывалились наружу, как туго набитая колбасная оболочка. Кинжал с грохотом упал на пол, когда она протянула руки, чтобы выворачивать, сжимать и запутывать, ее пальцы дергали и вырывали внутренности костяного человека, пока они не вывалились на кровать, пока он стонал, а глаза темнели от боли; пока сама она смеялась и хихикала, и развешивала их, будто нечестивые украшения, окровавленные веревки, обвивающие перила кровати.       - Ты отвратителен, - прошептала она ему на ухо, и скрипнув зубами, он собрался было заговорить. Она улыбнулась еще шире. – Тц-тц, хранитель склепа. Кричи только через свои мясные складки, иначе я их отрежу.       Он подчинился, но она все равно их отрезала, наслаждаясь тем, как кровь стекает по седой бороде, а глаза горят гневом от негодования из-за этого. Он ненавидел эту часть, но согласился; сделка была заключена, и она уже заплатила.       Время не было ее другом. Копья пронзили его конечности, пригвоздив к месту, забитые рукоятью ее кинжала, пока дворняга у двери недоуменно скулила из-за грохота; внутренности были нашинкованы – одни тщательно пережеваны, другие – отложены в сторону, в ожидании момента их воссоединения; затем настало время для ребер. Она старательно сломала каждое по очереди – щелк-щелк – пока не обнажилось сердце, все еще пульсирующее, бьющееся, грохочущее, живое.       Орин едва коснулась его пальцем, красный скользкий орган трепетал под подушечкой, когда это случилось: из ниоткуда хлынула черная слизь, Кетерик захрипел и закашлялся, а затем с громким ревом втянул в себя воздух. Внутренности взвились вокруг ее головы, будто дрожащая натянутая тетива, и клубком втянулись обратно в его тело; ребра с хрустом по одному восстановились, а сомкнулись, запечатывая некогда обнаженные органы.       И, наконец, все закончилось. Его кровь все еще окрашивала постель в розово-красный, а в центре лежал Избранник Костяного Владыки – вновь невредимый, с выставленной напоказ белоснежной совершенной плотью.       - На сегодня достаточно, - велел он.       Она зарычала, но отодвинулась, вставая у изножья кровати, и подбирая свой кинжал. Завтра она попробует снова.