Солнечные морщинки

Сколько лет прошло, а он все встречает рассвет. Подставляет лицо морскому бризу. Жует мармеладки и рисует в скетчбуке тушью его лицо. Такое живое и солнечное. Маленькие рыжие веснушки на щеках, скулах и маленьком, остром носике, нежно-розовые, как летний рассвет, волосы. И хотя рисунки черно-белые, когда он их видит, то сразу смеется и обнимает его, и шепчет на ухо: "Это так красиво, Джинни!". Хёнджин помнит, пожалуй, каждую родинку на лице Феликса, помнит, как ложатся на лоб растрепанные ветром моря розовые волосы. Помнит звонкий, как колокольчик, смех и счастливые голубые глаза. Ему не нужно натурщика, что бы нарисовать его. Но Феликс всегда просит. И Хёнджин соглашается. А как отказать? И Феликс широко улыбается, хлопает в ладоши и бежит по мокрому, горячему песку к кромке воды, садится на большой камень, или около него, и подставляет лицо солнцу. Рассветному солнцу. Закатному солнцу. Солнцу яркому или едва заметному из-за облаков. Все равно. Для Хёнджина любое солнце — это он. И он начинает рисовать. Феликс замирает, но ненадолго. Через пару минут его начинает разбирать нетерпение — он ёрзает, переминается с боку на бок, строит смешные гримасы. И Хёнджин только усмехается в уголке губ, не отрывая пера от бумаги. Он рисует не статичный портрет, а сам момент этого нетерпения, эту живую, трепещущую энергию. Он ловит то самое мгновение, когда вот-вот сорвется смех. Потом Феликсу надоедает сидеть и он бежит обратно к Хёнджину, шлепая пятками по песку. — Дай посмотреть! Хёнджин делает притворно-серьезное лицо и прикрывает страничку рукой, а второй сует Феликсу мармеладку. Тот ловит конфетку и тут же отправляет в рот, но это лишь тактическая пауза. Пока Хёнджин отвлекается на то, чтобы закрыть баночку, проворные пальцы уже поддевают край скетчбука. — Ага! Попался! — торжествующе смеется Феликс, отскакивая на шаг, будто добыл несметное сокровище. Он усаживается на песок и принимается рассматривать рисунок. Палец скользит по черным линиям, не касаясь, следуя изгибу щеки, контуру носа. Он молчит. Неожиданно долго и серьезно. Даже чайки, кричащие над водой, кажутся сейчас назойливыми. Хёнджин начинает нервничать. Он уже тысячу раз ловил этот взгляд — восхищенный, смеющийся, лукавый. Но не такой... оценивающий. Будто Феликс впервые видит не просто набросок, а что-то большее. Что-то, что сам художник, возможно, даже не осознавал, когда водил пером. — Смотри... Здесь, — наконец говорит Феликс, и голос его тихий, чуть хрипловатый. Он указывает на область вокруг глаз, на едва заметные штрихи, которые должны изображать морщинки от смеха. — Ты их всегда рисуешь. Даже когда я не смеюсь. — Это твои лучи, — глухо отвечает Хёнджин. Перо в его руке замерло, так и не коснувшись бумаги. Он не смотрит на Феликса, а пристально вглядывается в черты его лица, будто пытается найти в них те самые, нарисованные линии. — Без них ты был бы... не тобой. Это как... как контур солнца. Оно же не может быть просто кругом. У него должны быть лучи. Феликс медленно поднимает на него взгляд. Его глаза кажутся сейчас огромными, голубыми озерами, в которых отражается и небо, и тревога Хёнджина. Голубые озера, светящиеся радостью. — Я — твое солнце? Вопрос не звучал, он выдохнулся. Легко, по-детски удивленно. Но в глубине этих голубых озер плескалась тихая буря — не тревоги, а осознания какой-то огромной, невероятной истины. Хёнджин не ответил сразу. Он отложил перо, взял скетчбук из ослабевших пальцев Феликса и медленно перелистнул несколько страниц назад. Там были они: десятки, сотни лиц. Улыбающиеся, хмурые, задумчивые. С веснушками и без. С растрепанными ветром волосами и с аккуратной челкой. Все — Феликс. Но не только. Он провел пальцем по краю одного из рисунков, где черным по белому были выписаны не только черты, но и сам свет, падающий на лицо. — Нет, — сказал он наконец, и голос его был тихим и четким, как удар камешка о воду. — Солнце — оно одно. Оно где-то там. Далекое. Его можно только чувствовать. Он перевел взгляд с рисунка на живого Феликса, сидевшего перед ним на песке, и в его глазах вспыхнуло что-то такое теплое и близкое, от чего у Феликса перехватило дыхание. — А ты... ты не солнце. Ты — весь свет, который до меня доходит. Ты — то, как этот свет ложится на воду, как он греет песок, как он заставляет все вокруг... сиять. — Хёнджин коснулся его щеки, провел пальцем по веснушкам. — Солнце — это просто шар газа где-то в космосе. А ты... ты — мое сияние. Мой единственный источник света. Без которого была бы только черная тушь и белая, пустая бумага. Он снова открыл скетчбук на свежей странице, но не для того, чтобы рисовать. Он просто положил его между ними, на песок. — Видишь? Без света нет теней. Нет объема. Нет жизни. Я рисую не солнце. Я рисую то, что оно освещает. Единственное, что имеет для меня значение. Тебя. Феликс смотрел на чистый лист, потом на Хёнджина. И его лицо медленно, медленно расплылось в улыбке — той самой, от которой в уголках глаз собирались те самые, нарисованные, лучики. Но теперь он видел их иначе. Это были не просто морщинки. Это были следы света. Его света, падающего на жизнь Хёнджина и оставляющего на ней неизгладимый, самый главный отпечаток. Он не стал ничего говорить. Просто наклонился вперед, через скетчбук, и коснулся губами уголка рта Хёнджина. Легко, несмело, как первый луч рассвета касается горизонта. — Тогда, — прошептал он, отстраняясь ровно настолько, чтобы их лбы соприкоснулись, — я буду светить тебе. Всегда. Чтобы у тебя никогда не кончалась тушь. Чтобы твоя бумага никогда не пустовала. И Хёнджин, закрыв глаза, чувствовал, как это сияние — теплое, розовое, мармеладное — наполняет его изнутри, вытесняя все тревоги. Ему не нужно было больше смотреть, чтобы рисовать. Он видел с закрытыми глазами. Потому что его свет был здесь, с ним, дыша одним воздухом, обещая вечность в каждом новом рассвете.