Империя Огнестрельных / Empire of Firearms

ㅤ ㅤㅤГореть было удовольствием. Еще большим удовольствием было смотреть на то, как горят другие. Сначала мягкое и теплое тело менялось, разогревалось до нескольких сотен градусов, чернело, сморщивалось и в один миг рассыпалось на серебряную стружку. Это ведь лучше, чем изуродоваться до гнили. ㅤㅤㅤㅤВ венах течет синтезированный феррум, ломка по ингибиторам и паранойя их потерять – все это лечило людей. На мир потоком рвоты извергалось алое яблоко, нисходящее с неба. У каждого в руках свой пульт управления, контролирующий всё, кроме гниения собственного тела. Медицинский халат с университетским тиснением хорошо сидел на крутых плечах; в глазах зияло предвкушение запретного огня. Он пару раз щелкает зажигалкой, лабораторию охватывает огонь, и теперь Он может довольствоваться самой большой радостью – смотреть как люди принимают свою лучшую форму, форму серебра. Из окон лаборатории, спасая, выкидывали книги, флешки с наверняка важной информацией; слышались тихие взрывы. Только люди оставались в огне, и видимо тоже радовались. Трудно решиться на смерть, поджигатель сам любезно доставлял ее до двери. Яркие и неподвластные ладони пламени богоподобно взовьются к красному небу. Это небо и было создано огнем, для огня. На осветленном лице Дадзая Осаму играла жестокая ухмылка – она возникала у каждого, кто мог не быть эгоистом и сжигать всех, кроме себя. ㅤㅤㅤㅤКогда огонь стихнет – его никто не стал бы тушить, он должен погаснуть сам – на место радости сбегутся другие люди, явно завидующие. Поднимется ветер, и до прибытия спец служб серебряный порошок разлетится по головам всех пришедших зевак. Здание несильно пострадает, титановые колонны, окна из закаленного стекла – вся лаборатория вновь начнет работу, как только из нее выметут остатки серебра и пепла книг, которые не успели выкинуть на улицу. В мире, где запрещен огонь как вид самой благородной смерти, где люди, сгорая, становятся драгоценностью – в этом мире существовал Дадзай Осаму, студент-биотехнолог, учащийся в университете жизни уже более пятидесяти лет. ㅤㅤㅤㅤРядом с университетом всегда происходило что-то странное. Недавно потерялся пёс, еще чуть раньше умерло пару студентов – у них украли ингибиторы гниения, и они расплылись по асфальту. Многие проходили мимо и только молодые люди, которые учились здесь не больше пятидесяти лет, проявляли какое-то сочувствие. Благо рядом была канава мусоротопителя, и вся эта гадость быстро смылась с наступлением алых дождей. Небо тоже алое. Кажется, будто бы постоянно рассвет, но на деле это только бром, витающий в атмосфере вместо воздуха. Как выяснилось, пёс раньше модифицировался в спец отрядах и умел чувствовать запах чистой гнили, он вынюхивал тех студентов. В слизи их тел трудно было различить ткани и органы, один мой медицинский начитанный и опытный глаз видел, что у несчастных заранее вырезали мозг. Я никому не говорил об этом. ㅤㅤㅤㅤВ тот день после поджога Дадзай пришел домой в хорошем настроении. Комнатка была просторная высокая, вся отдавала запахом металла. На полу валялись разные бумажные рукописи и чертежи, на стенах тоже что-то написано, и только потолок совсем белый. Дадзай коснулся своей клипсы, подобие современного наушника – в ушах заиграла музыка. Он дергал бедрами в такт, параллельно разувался и умудрялся иногда прокручиваться на пятках. Снял халат, пару раз оттряс от серой стружки и швырнул на кресло. Во всю дальнюю стену возвышалось зеркало. Оно отражало и весь скудный интерьер и Дадзая, танцующего теперь специально для своего отражения. Осаму схватил со стола какой-то цилиндр и поднес его к губам словно старый микрофон. Его голос отличался слабым похрипыванием и картавостью: — Мое отношение к людям зависит от музыки, играющей у меня в голове. ㅤㅤㅤㅤОн щелкнул пальцами и, подпрыгнув, развернулся к зеркалу спиной. Дадзай смотрел на себя через плечо и с нотками самодовольства давал интервью. — О да, вы абсолютно правы, я обожаю джаз. ㅤㅤㅤㅤОкон и ламп не было, однако комната пронизана красными лучами. Осаму подошел к зеркалу вплотную, пальцами стал гладить каждый изгиб своего лица. Он растягивал губы, раскрывал широко глаза, считал зубы и гладил себя по волосам. В носу что-то зачесалось, он чихнул и по инерции вписался лбом в зеркало. Специально, наверное. Оно не треснуло, на нем всего лишь остались красные сопли, вылетевшие из ноздрей при чихании. Он смотрел на них недолго, начал растирать руками по своему отражению, что-то рисуя. И этот рисунок был прекраснее чем сами сопли. Настроение сразу испортилось. ㅤㅤㅤㅤДадзай сел за металлический стол посередине комнаты, положил свою руку ладонью вверх в специальное углубление, пристегнул ее к столу ремешками. После достал из ящика пару капсул, в объеме чуть меньше чем рисовое зерно. Они были в фольгированной самодельной упаковке. Скальпелем он разрезал место изгиба локтя, ранее там уже был покрасневший шрам. Из-под кожи полезла оранжевая желеобразная жижа, запястье сильно запульсировало, рука начала бесконтрольно сжиматься. Пальцы вонзались в ладонь до побеления, выгибались в обратную сторону, ломались, выкручивались. Дадзай совсем не морщился, он убрал шелковой салфеткой желтую жижу и ввел в вену капсулу. Это был его любимый шоколадный ингибитор. ㅤㅤㅤㅤНесколько десятков лет назад на планете произошла катастрофа, сравнимая с апокалипсисом. По причине ядерных взрывов и растворения озонового слоя, сменилась атмосфера. Кислород начали задорого продавать. Ученые стремились сохранить человечество, а не самих людей. Они перенесли головной мозг – разум – в подобие тела, которое могло бы дышать бромом. Именно он заменил кислород, который теперь только окислял железную биомассу. Единственно, никто не мог предугадать наличие побочных эффектов – постоянный процесс гниения. В течение прогресса ученые научились замедлять отторжение, так можно было прожить не одну сотню лет. Подобных модифицированных людей на планете было всего около миллиона. Они трудились в единой сети исследовательских университетов и желали создать другие формы жизни. Все надеялись когда-нибудь досуществовать до нового рассвета естественной цивилизации. ㅤㅤㅤㅤОгонь правительство запретило ровно в тот момент, когда сходящие с ума модифицированные тела стали массово себя сжигать, обращаясь в серебряный порошок. И этот запрет, казалось бы, только усластит процесс сжигания – запретный плод сладок – но после смерти последних естественных людей от человеческого искушения осталась только ломка по ингибиторам. Ох, и конечно же интим. ㅤㅤㅤㅤКонвульсии от введения ингибитора ослабели почти мгновенно, но Дадзай продолжал сидеть неподвижно. Ладони его облепили поверхность металлического стола, читая текстуру как забытые строки. Резкие линии, выцарапанные рисунки, абсурдные формулы — всё это щекотало его сенсорные модули в пальцах. В бордовой темноте комнаты замигал бледный огонек. На зеркале с периодичностью загорался синеватый диод, вся дальняя стена оказалась большим голографическим экраном. Свет мигал назойливо и неприятно, Осаму пришлось встать, чтобы взять с тумбы пульт и просмотреть уведомление. ㅤㅤㅤㅤЕму всегда казалось, что это не просто зеркало, не просто дисплей. Какое-то оно чересчур пугающее, как будто бы слишком глубокое для вещи, которое может только отражать и глупо помигивать. Потому и в своем отражении Дадзай видел совсем другого человека, он постоянно мстил ему за то, что тот чем-то отличался. Размазывал по нему сопли, пытался разбить – только занавешивать не хотел. Это слишком быстрое убийство незнакомца, который не желал бы умирать и потому был обречен на страдания. В какой-то мере Дадзай даже сочувствовал этому отражению, он не стал бы проклинать даже врага быть привязанным к такому человеку как он сам, как Дадзай Осаму. ㅤㅤㅤㅤКак же хотелось, чтобы глазной сенсор дал сбой, ведь тогда он в любой момент мог бы увидеть бабочку или летящую птичку. ㅤㅤㅤㅤОт нажатия кнопки на пульте мигание прекратилось, и уведомление шипящим скрежетом известило о том, что кто-то проник на территорию жилого сектора. Дадзай положил пульт, коснулся своего уха – в клипсе заиграл тихий вальс. Музыка поволокла его. Он схватил с кресла халат, в танце подпрыгнул и зашвырнул его в вентиляционную решётку под потолком. Красивое белое одеяние застряло где-то посередине огромной трубы, от чего насос в вентиляции, предназначенный для откачки лишнего кислорода, завыл страшным гулом. Этот звук очень нравился Дадзаю. Из интерьера в комнате были только стулья, кресло, тумба, стол и маленький буфет, встроенный в стену. В нем практически ничего не было, кроме цилиндра, оказавшимся ингалятором, и настоящего пистолета. По крайней мере по документам он числился настоящим, но с виду что-то в этом оружии было нелепым, словно его собрали из сломанного тостера и железной ложки. Вместо книг – выковырки, выцарапанные на всех поверхностях, до которых Осаму мог дотянуться. И тихий-тихий вальс все еще играл… Его прервала долбежка в дверь. Бам. Бам. — Откройте, это городская полиция. Нам необходимо провести опрос. ㅤㅤㅤㅤДадзай, почти споткнувшись о край кресла, подскочил к двери, прижался к ней всем телом и выключил музыку. Почесал нос, пару раз поправил волосы и только тогда, стараясь говорить громче чем обычно, он прокричал: — Сколько вас? — Отряд включает в себя десяток городских инспекторов, сэр. ㅤㅤㅤㅤНа это Осаму улыбнулся и потоптался на месте от нетерпения выдать шутку. Ничего очевиднее чем это он сегодня уже и не услышит. — Вы уже провели опрос друг у друга? — Нам необходимо войти, сэр. Разрешите эту операцию, сэр. ㅤㅤㅤㅤНа отсутствие реакции Дадзай не насупился, сам посмеялся. Он прокрутил механическое кольцо под ручкой, набирая нужные цифры. Металлическая дверь отрылась в плоскость стен, как бы поднимаясь. В лоб Осаму уперся огромный холодный ствол. В коридоре, помимо оравы полицейских, стоял еще один человек, без должного энтузиазма сжимающий в левой руке пистолет. Осаму с лестной драматичностью негодовал: — Последняя псина человечества и его трансформеры меня все же настигли. ㅤㅤㅤㅤНадавив дулом в лоб Дадзая, главный орел всей группы продавил хозяина жилья внутрь. Через секунду глухим взрывом титановую дверь разнесло в стружку – в комнату толпой завалились оперативники: все в черной форме, шлемах и в красных жилетах с красивым университетским тиснением. Во главе них стоял еще более темный и одновременно бледный человек – Достоевский Федор – угрожающий выстрелом. Он по-умному держал свободную руку за спиной, а когда напирал на Дадзая даже проследил, чтобы тот не споткнулся об щепки двери. И, казалось, весь мир следовал за этим человеком как звездный шлейф. На это появление пячущийся назад Осаму завыл: — Зачем стучаться, прежде чем снести дверь? Будешь так врываться, я редуцирую её и начну выходить из окна. — У тебя нет окон. Да и не надо – упадешь и ударишься головой, это не прибавит тебе музыкальности. ㅤㅤㅤㅤПлыл в пустоте подобный церковному колоколу голос. Достоевский оглядывал комнату, искал подсказки, так что их с Дадзаем взгляды не пересекались. В Федоре все было прекрасно. Он возглавлял комитет научной комиссии, работал следователем-ученым, жил в этом мире лет семьдесят, а в сексе предпочитал наличие более чем двух рук или ног. Из газет об этом знали абсолютно все, ведь Федор как любая другая важная персона сталкивался с желтой прессой. — Ты наврал мне насчет опроса. — Нисколько. ㅤㅤㅤㅤФедор опустил пистолет и прошел в центр комнаты, сел за стол и краем глаза читал, что на нем было написано. Вся комната будто бы приобрела фиолетовый оттенок, свет отражался от глаз Достоевского и озарял собою все пространство. Остальные оперативники обыскивали полупустой буфет, поднимали стулья, чтобы посмотреть спрятано ли что-нибудь под ножками – занимались глупостью. Достоевский скрестил ноги, зажав пистолет между бедрами, он продолжал говорить: — Куда пропала собака? — Какая собака? — Собака, что чуяла запах гнили. Та, что нашла студентов пару дней погодя. Она опять пропала, я думал, такой деструктивный гений не может не знать где она. ㅤㅤㅤㅤДадзай фыркнул, он прекрасно знал, как Федор любил играть на его самолюбии. — Спроси у своего жены. Он любит собак. ㅤㅤㅤㅤФедор закатил глаза, он прекрасно знал, как Дадзай любил упоминать его жену. А тот все не затыкался: — Тем более раз собака бежит на запах гнили… Вашу спальню она бы посетила в первую очередь. ㅤㅤㅤㅤЗа эти слова Достоевский прострелил ему колено. Осаму не дернулся, лишь наиграно закрыл ладонью место откуда вытекала желеобразная кровь и чуть-чуть согнулся. Федор встал со стула и одним широким шагом вмазал Дадзаю по лицу ботинком. Бам. На звук ломающегося носа никто из оперативников не обернулся. Дадзая откинуло назад, он приземлился в самую гущу титановых опилок от двери. В голове помимо треска звучало негодование касательно чужой наглости. И ведь эти удары были похожи на исполнение танца, Осаму хотел во всем видеть музыку. И эта зависть по идеальности добавляла Дадзаю совсем немного смысла бороться. — Ну, это уже беспредел, — усмехнулся побитый, сплевывая кровь. — Никто не танцует под мою музыку без разрешения. — Я приглашу тебя на вальс, если найдешь собаку. ㅤㅤㅤㅤДостоевский схватил горловину чужой рубашки и как капризного щенка вытащил Дадзая из комнаты. Он тянул его по полу с обыкновенной легкостью и за все время нисколько не поменял лица. Осаму знал, что Федор отключил себе большинство лицевых мышц, оттого его физиономия иногда сплывала вниз. Как следствие у Достоевского было много мешков под глазами, поэтому Дадзай иногда называл его столетним ясенем, а потом оправдывался, что эти сине-серые «годичные кольца» только прибавляют Федору статуса. Во рту после удара застыл горький вкус железа – и это еще не самое обидное. ㅤㅤㅤㅤКогда Осаму затолкали в полицейскую машину, он поджал под себя ноги, специально пачкая грязной подошвой белые сидения. Он глубоко оскорблен всем случившимся – самомнение превозносило его над остальными людьми. Поэтому флёрный водитель, мерзко ковыряющий у себя в ушах, Дадзая только раздражал. Почему все не могут быть столь же идеальны как Достоевский? В мире, сотканном из кучи Достоевских, сам Дадзай ощущал бы себя как посреди лебединого озера, либо в центре петушиной фермы. Осаму уткнулся носом в сжатые колени: — Если найдешь собаку, приглашу на вальс.. – Он передразнивал. Повторить церковности чужого голоса не получалось, от чего еще сильнее накрывало обидой. — Для того, чтобы найти пса, нужно стать псом, разве нет? Погавкать? ㅤㅤㅤㅤМашина неслась со скоростью около трехсот километров в час, так что из-за давления звук не доходил до передних сидений – умозаключение Дадзая растворилось в воздухе, однако водитель по привычке пропыхтел в ответ. Осаму закатил глаза и откинулся на спинку. Разглядеть пейзаж при такой скорости невозможно даже с самыми инновационными глазными колбочками. Музыка играла из динамиков, но тоже пропадала где-то в остроте протоков брома. В таком рёве прочищались мозги. Мозги… От восторга внезапного осенения Дадзай как дирижер всплеснул напряженными пальцами. Он точно знал, как найти собаку. Теперь он не мог усидеть на месте и, о черт, проклинал замкнутое пространство внутри транспорта. Стараясь меньше придаваться радости, он просто ехидно захихикал и стал считать волосы на голове водителя. Такой неидеальный в этом шикарном автомобильном салоне. ㅤㅤㅤㅤСтоило машине остановиться, воодушевленный Дадзай попытался вылететь на улицу. Двери закрыты снаружи, поэтому пришлось выбивать ногой окно и вылезать через раму. Это заняло не так много времени. Достоевский стоял напротив на выложенной гранитной плитке и только наблюдал за происходящим саботажем, уже ни о чем и не спрашивая. Дадзай подлетел к нему, почти спотыкнулся, дал себе пару вздохов и с безмерно довольной улыбкой посмотрел в глаза Федора. — Собака служила в спец отрядах, была ищейкой. Вы пытались поймать пса на гниль, как бы на приманку, что правильно, но не учли, что он бежит на вонь только чистой гнильцы. Маньяк, которого вы ищете, вырезает жертвам мозг, тела сгнивают без него, запах чистой и грязной гнили различны. Вам нужна собака для выслеживания преступника. Она настолько уникальна. И ты знал особенность ее нюха, но оперативникам не сообщил, поэтому они уже три… Двое суток раскидывают по городу куски грязной вонины, тебе в утешение и на смех. Собака бежит от дождя, он смывает запах. Последний ливень был в районе университета день назад. Поставьте приманку из чистой гнили в районе Z, найдете пса в течение получаса. ㅤㅤㅤㅤОсаму пыхтел и пыхтел. Федор совсем ничего не отвечал, только скрестил на груди руки и отвернулся. Он глядел на высокое здание – офис Городского Надзора. Стены были глянцевые, все в геометрических орнаментах, окна отсутствовали. Дадзай бывал тут всего раз, когда покупал опиум. Его раздавали строго по карточкам – это было что-то вроде благотворительной акции. Осаму любил это здание хотя бы за то, что издалека оно было похоже на латексную перчатку, кинутую в лицо города – все блестело, пахло непотребствами и наверняка пару раз заменяло кому-то презерватив. ㅤㅤㅤㅤДадзай скривил лицо: — В рекомендациях по поиску ищейки не упоминалось мое присутствие в офисе Надзора, так что могу сделать выводы – мы сюда приехали не пса искать. — Прекрасная дедукция. ㅤㅤㅤㅤФедор вовсе не улыбался, но голос его слышался как тихое хохотание в церкви. Для доказательства своей святости ему было достаточно сделать пару цокающих по плитке шагов. В потоках тихого ветра его плащ вальяжно оглаживал бедра, волосы облепляли контур пустого лица. И как бы сильно ни отрицал Дадзай, все его нутро всегда хотело следовать за этим отдаляющимся силуэтом идеала. Он свято веровал как в самого Достоевского, так и в то, что они с ним очень похожи и в случае чего смогут подменить друг друга. Например, если вдруг Федор решит все же сгореть, Осаму переспит с его женой, чтобы никому не было грустно. Дадзай мариновал эти мысли у себя в голове уже лет двадцать, столько они были знакомы с Федором. Жены его он никогда не видел, но для фантазий это было не помехой. Зная Достоевского, он сам забывал, как выглядит его любимый человек, наверняка он каждый раз вырезал чужое лицо и под крики менял на другое – более совершенное. В Империи идеалов Федор был главным созидателем. — Я слишком часто о тебе думаю, мне это не нравится. ㅤㅤㅤㅤОсаму плелся за Достоевским вдоль поребрика и, сутулясь, почти плакал. Они шли к вестибюлю офиса Надзора. К нему вела длинная лестница в пару десятков ступенек, по краям были красные кусты с зелеными цветками. Бабочек, как и пчел не наблюдалось, вместо них с цветка на цветок перепрыгивали механические кузнечики. У них на задних лапках были губки, которые впитывали пыльцу. Дадзай наблюдал за одним с особой внимательностью. Подкрался незаметно, присел и резким рывком схватил за усики. В его бледных руках он так забавно дрыгался, Осаму посмеялся и поспешил показать поимку Федору, но тот уже успел подняться по лестнице до конца. Достоевский встретил какую-то девочку у самых латексных дверей, она явно была чем-то недовольна и ругала его, по-детски топая ногой. Дадзай сию минуту швырнул кузнечика обратно в куст и ломанулся встрять в разговор. — У нас был уговор, Феодор! Я требую оплату своего труда! ㅤㅤㅤㅤДевочка, что вызывала у Достоевского только тихие вздохи, была очень красивой. Ее низкий рост, большие глаза и платье, свойственное скорее эпохе романтизма – все делало из нее куклу. Судя по босым ногам, она только-только выскочила из офиса. Достоевский смотрел на нее с жалостью, Осаму в догадках вникал в происходящее. — Сколько ты хочешь, Элис? — Три миллиона капсул! — Зачем тебе столько? Твоему телу хватит и одной сотни на целый год. ㅤㅤㅤㅤДадзай все еще не понимал, за что Федор рассчитывается. Однако было чертовски забавным видеть, как главный Орел университета смиряется перед гневом дамы. Элис он тоже не знал. Точнее, они встречались всего один раз – в тот же день, когда Осаму покупал опиум. Она выносила наркотики в вышитых мешочках всем присутствующим и ставила в своем большом планшете галочки. Уже тогда Элис казалась Дадзаю серьезным членом Надроза, а сейчас, размахивая руками, она и вовсе внушала наигранный страх. — Тогда я хочу твой мотоцикл. Ты все равно хотел сдать его в мусоротопитель! – она все не унималась и пищала как старая зажеванная кассета, а Осаму вот-вот был готов засмеяться в плечо серьезному Федору. — Я отдам тебе свои ликерные конфеты. — Сапоги-ролики! — Кислородная шашка? — Пойдет. ㅤㅤㅤㅤЭлис сразу поменялась в лице, скорее всего у нее самые инновационные лицевые мышцы. Несмотря на свою босоногость, она приподняла подол платья и поскакала вниз по лестнице. Куда именно она пошла ни Дадзай ни Федор уже не видели, Достоевский зашел внутрь офиса и за шкирку втащил за собою рвано смеющегося Осаму. Его смех был больше похож на скрип волны от радиостанции. Потребовалось около минуты и один удар по голове, чтобы Дадзай пришел в себя. Еще немного отдышавшись, Осаму пытался изучить помещение, параллельно расспрашивая идущего чуть впереди Федора. — Так откуда у тебя ликерные конфеты? ㅤㅤㅤㅤДостоевский поправил плащ и обернулся на Дадзая. — Я ожидал других вопросов. — Может быть я и спросил бы про Элис, но ты же все равно не расскажешь. ㅤㅤㅤㅤОни прошли в немом согласии еще пару черных коридоров. Людей здесь не было, стены сжимали со всех сторон и совсем не имели дверей. Чтобы куда-то выйти, найти кабинеты нужно было знать точные координаты чувствительных замков, которых необходимо коснуться специальным вшитым в указательный палец модулем. Как тут темно. Единственный источник света – невысокие напольные лампы, торчащие снизу как капканы. Их Федор обходил стороной, а Осаму перепрыгивал. — Элис персональная кукла Огая. О ней мало что известно, однако я более чем уверен, что это лишь несчастный ребенок, которого перепрошили в модернизированную биомассу против воли. — По поведению ей лет шесть, а вот тело несколько раз пересобрано. Неужели Мори проводил операции над естественным мозгом, отключая осознание взросления? — Вот тут ты прав, я ничего тебе не расскажу. — Стоило ожидать, но вальс ты мне все еще торчишь. Собаку то я нашел. ㅤㅤㅤㅤГолоса` – картавый скрип и колокольный звон – разносились по офису с тихим эхом. Куда громче был звук цокающих Федькиных туфель. — Разве нашел? Только выдвинул гипотезу. — Это оскорбительно, Федор. — Принесешь мне эту собаку, тогда и спляшем. — Пф. Мне всегда было интересно, зачем ты ломаешь мои двери. Теперь понимаю, что у тебя простой их дефицит, здесь же голые стены. – Дадзай шел быстро и параллельно вел по стене пальцами, ища хоть какие-то неровности. Больше ничего не обсуждая, они подошли к самой черной из всех стен, она возвышалась на метров десять. Достоевский черканул по ее поверхности рукой, замок замигал и под треск металла двери сдвинулись вверх. Открылся вид на светлый пустой бар, совсем немного похожий на кабинет. Потолки уходили в высоту на несколько этажей, вся дальняя стена была одним большим панорамным зеркалом, от этого пространство зала увеличивалось в десятки раз. Бархатные алые шторы свисали по краям, черный пол, чисто для красоты стояли мраморные колонны, рисунок на обоях чем-то напоминал вьющуюся проволоку, или кто-то элементарно нарисовал фломастером пару линий. А стол, стоящий в самом центре и сделанный из огнеупорного дуба, напоминал гроб. За ним сидел темноволосый мужчина, чем-то похожий на Федора. Мори Огай – ведущий наноинженер в этой системе биологических открытий. Его образ верен людям и своему делу. За выслугу лет не так давно он был назначен городским надзирателем, однако его первостепенной задачей все еще оставалось создание ингибиторов. Это именно он изобрел шоколадные – те самые, которые очень любит Дадзай. По краям от стола красовались шкафы с алкоголем и несколько барных стоек. Такого интерьера никто в офисе не понимал, но Огай был боссом Надзора, никто не хотел задавать ему лишних вопросов. Да и любопытство не ело. Один Осаму изучал кабинет, разгадывая его как ребус. ㅤㅤㅤㅤПри виде Мори Достоевский не стал кланяться, это не его обязанность. Он просто ушел. Наверное, так спешил достать кислородные шашки для Элис. За спиной Дадзая захлопнулась дверь. Никто из присутствующих не говорил ни слова. Осаму оглядывался, крутился вокруг себя, чтобы охватить все масштабы помещения. Огай сидел за гробом и молча наблюдал. Почему никто никогда не делает окна? Это не практично. Вдруг пожар. В одной только лаборатории они были, и то все люди предпочли сгореть. Или может Дадзаю приснилось. Его бы давно поймали, если бы он действительно так убивал. С какой-то стати кабинет Мори Огая совсем не отвечал ни на какие вопросы. Его величественность превышала тот объем, что Осаму мог впитать. Он замер и уставился в потолок, предела не было видно даже если прищуриться. Снаружи здание не казалось таким высоким. Дадзая начало шатать, видимо феррум оттек от головы, и мозг начал испытывать бромное голодание. Прошла еще минута и только тогда, видя, как Дадзай сделал удерживающий шаг назад, Огай заговорил с ним: — Подожги для меня дом по улице V. Я заплачу не мало, тебе нужно будет всего лишь даровать одному человеку покой. ㅤㅤㅤㅤПод покоем он подразумевает вечное скитание в виде порошка на ветру? Это большая ответственность – быть серебром. Дадзай поморщился и даже не восхитился щебетом чужого голоса. На лице Мори всплыла ухмылка, он продолжил говорить. — Я не могу рисковать. Следовательно, чтобы у тебя не было искушения отказать мне в услуге или опорочить мое имя, я заключу с тобой сделку. Помимо запаса первоклассных ингибиторов, ты получишь мое молчание. Никто не узнает, что ты занимаешься поджогами, тебя не выгонят из лаборатории, ты продолжишь создавать жизни, как и раньше. ㅤㅤㅤㅤОсаму перебил. — Я слишком нужен университету, чтобы он мог выгнать меня. Вы пытаетесь меня запугать, но доподлинно известно, что кошка встает дыбом только тогда, когда сама напугана. ㅤㅤㅤㅤИх взгляды прожигали друг друга. Дадзай пришел в себя почти сразу. Он не смог бы объяснить своего хамского поведения, но проигрывать в игре на пресмыкание желания не было. Мори в принципе вызывал смешанные чувства. То ли слишком начищенный до треска, то ли слишком старый и оттого благородно пыльный. В своем кабинете-баре он сидел как в футляре, и дай бог раз в десять лет открывал бутылку вина. При этом Огай был младше чем Федор, ему было около шестидесяти лет. В ответ на хамство Мори склонил голову, нахмурился, но не сменил тона. — Может, угостишься вином? — Я смотрю, вы его совсем не пьете. Бережете для гостей? — Мне ни к чему. ㅤㅤㅤㅤМори встал из-за стола и двинулся его обходить, показав себя в полный рост. Из его вены в изгибе локтя торчала трубка, к ремню приделан насос, провода небрежно запиханы в карманы официальных черных брюк. На плече еле держась висел белый халат. Огай ничем не прикрывал свой экспериментальный аппарат. Ноги переставлялись еле-еле, Мори будто бы был последним инвалидом. Он, опираясь на стол, прошелся до его переда и устало сел на край. Дадзай проявил немного интереса и подошел поближе, теперь он мог точно разглядеть все трубки и движущуюся по ним красную жидкость. Еще он смотрел на ржавый гной, вытекающий из катетера на изгибе локтя. Огай вновь обронил свой птичий лепет: — Это моя инновация. Сейчас мой организм проверяет ингибиторную смесь на качество алкалоидов. Еще несколько экспериментов, и я смогу ввести в продажу ингибиторы с действием вина, шампанского, коньяка, табака, рома, водки… Наркотиков. — Это будет стоить дороже, чем шоколадные, что вы уже производите? ㅤㅤㅤㅤМори заулыбался. — Если ты выполнишь мой приказ, то тебе не придется думать о цене. ㅤㅤㅤㅤОсаму сделал еще несколько шагов перед, подошел к противоположному краю стола. Его руки потянулись к лежащим на нем бумажкам, они весело шуршали, если по ним провести пальцами. Молчание опять повисло, но ненадолго. Дадзай вздохнул. — Зачем существуют ингибиторы со вкусами, если мы их все равно не ощущаем, когда колемся? — В этом проявляется равенство. – Огай не прекращал улыбаться, но уже как-то по-отцовскому, словно хваля Осаму за изрядную любознательность. – Не все смогли установить себе вкусовые рецепторы. У меня их до сих пор нет. — Глава Надзора не может себе такое позволить? — У слуг народа не такая большая зарплата как ты думаешь, а весь капитал под себя подчищает Федор. Иногда мне даже страшно предполагать, зачем ему эти деньги. — На ликерные конфеты… ㅤㅤㅤㅤМори в легком непонимании приподнял бровь, но быстро отпустил ответ Дадзая. Любопытство ему чуждо. Он потянулся к бумажке, которую держал Осаму; оторвал от нее уголочек, взял перьевую ручку со стола и что-то написал. После улыбнулся и в невозмутимости сунул сложенный листик в брючный карман Дадзаю. Тот не особо сопротивлялся и только глазел в ответ. Руки Огая слишком завораживающе тряслись, чтобы их можно было остановить. Мори наклонился к чужому лицу, мягко поцеловал белую щеку и, отодвинувшись, указал взглядом на дверь. Около нее уже стоял Достоевский. Дадзай не слышал, как проскрипел металл, как вошел Федор. Это немного удивляло. Скорее всего звук рассеивался в огромной прострации кабинета и не доходил до стола. ㅤㅤㅤㅤОсаму коснулся пальцами своей щеки, куда пришелся поцелуй. Тело двинулось к Федору, а взгляд все еще изучал Огая, который медленно и все также по-больному садился обратно за стол. Дадзай шел к выходу тоже неспеша, не глядя под ноги. В конце концов Достоевский взял его под плечо и вытащил из кабинета. За ними с грохотом закрылась дверь, этот грохот смог вывести из транса. Осаму облизнул свои пальцы, задумался. На вкус Мори Огай был как табак. Нет, как старая табакерка, в которую уже впитался запах травы. Федор смотрел на его потерянное лицо. Словно чего-то не выдержав, он достал из нагрудного кармана платок и, крепко поймав лицо Дадзая, стал грубо вытирать ему щеки. Тот поморщился и уперся руками в грудь Достоевского. — Хей, не смей трогать! Это достояние Японии..! — Это ты про свое лицо? Да не дергайся. ㅤㅤㅤㅤСмочив край платка своей слюной, Федор прибавил остервенения в обтирании чужой физиономии, от чего Осаму взвыл и начал прыгать, дабы вырваться. Достоевский сжимал его все сильнее, вой жертвы раздавался по всему коридору. Резко оба замерли и уставились на Элис, так неожиданно появившуюся у дальней стенки. Она посмотрела на них совсем недолго, после чего нахмурилась и что-то неся в руках убежала куда-то в сторону. Воспользовавшись паузой, Дадзай оттолкнул Федора и принялся с нескрытым отвращением вытирать свое лицо рукавом. Достоевский убрал платок обратно в карман, после чего сразу пошел к выходу из офиса Городского Надзора. — Не делай вид, словно тебе противны мои жидкости. — Как ужасно это звучит! Осаму пошел за ним. Он проверил поглаживанием свой карман, куда Мори засунул бумажку, опять задумался. У него не было сомнений насчет Федора, но скорее всего рассказывать ему о приказе Огая не стоило, как и показывать записку, содержание которой сам Дадзай еще не знал. Что несла Элис? В правилах любого детектива строго прописано – обращать внимание на любые мелочи. На водителя. На вино. На документ, край от которого сейчас лежит в кармане. На Федора, который никогда не стал бы вытирать чужое лицо своим платком. На кислородные шашки, в руках маленькой вечной девочки. ㅤㅤㅤㅤДостоевский сопроводил Дадзая на улицу. Они попрощались тишиной, Федор вернулся обратно в офис. Вдоль улицы стояло несколько оперативных машин, одна из них была готова отвезти Осаму домой. Он еще раз посмотрел на кузнечиков в кустах, сорвал пару цветков, убрал их себе за уши и красивый пошел пешком вдоль проспекта. Хотелось прогуляться, да и в присутствии водителя Надзора было опасным читать записку. ㅤㅤㅤㅤГород казался выцветшим осколком былого мира, затянутым в металлическую пелену модернизации. Асфальт был ровным и сухим. Высокие бордюры стремились отгородить несущиеся со звоном машины от немых людских потоков. Люди в принципе встречались крайне редко, но если и шли навстречу, то обязательно вкусно пахли. Это была такая мода, прикрывающая аромат гнильцы. Повсюду рекламные баннера, продающие людям всё от вакуумного вибратора до модуля ночного зрения. Вдали, за шоссе, тянулась облагороженная набережная. Море здесь было почти живым: волны с шорохом лизали тёплый песок, горизонт тронут расплывался от жара, идущего от земли. Солнце здесь светило по-красному. Всё звенело от шума машин, которые пронзали улицы, как механические кометы. Их рёв сдувал с дороги брошенные листовки, тучи алой пыли; порывы свистящего ветра вздымали карие волосы Дадзая. Он жадно вдыхал бром и шел к району Z. Там он планировал искать собаку. ㅤㅤㅤㅤТак вышло, что все естественные животные были уничтожены катастрофой и нынешней биосферой. Это стало одной из главных проблем по восстановлению первоначальной цивилизации. Модернизация обходилась дорого, так что было куда проще создать роботов – угловатых, нелепых и пугающе функциональных. Вот и пёс, в системе которого произошел непонятый сбой, позволяющий чуять запахи гнили, был огромной механической гончей. Чтобы люди не привыкали к такому виду домашних питомцев и предпочитали естественность, собаку старались сделать максимально уродливой. У нее не было шерсти, из пасти постоянно вытекал антисептик, вся она воняла спиртом и иногда скрипела из-за отсутствия вазелина в суставах. Дадзай искренне не понимал, как можно было потерять такую махину, как можно было не вставить ей куда-нибудь геопередатчик. ㅤㅤㅤㅤОсаму уходил все дальше к окраине города в проулки, темные лестницы. Пейзаж красного моря менялся на черно-белые наброски – металлические высотные дома. Черные лианы обвивали глянцевые стены. От них отражалось солнце. Дадзай сел на бордюр, положил локти на согнутые колени, одно было прострелено еще Федором и оттого гудело. Он задрал голову и закрыл глаза, прислушивался. ㅤㅤㅤㅤСкрип. Тяжёлый и металлический, будто железо точило железо. Дадзай резко открыл глаза и огляделся. Все та же серая улица. Затем – тень. Длинная, растянувшаяся по асфальту, с геометрическими контурами. Она двигалась и черт подери была слишком четкой для любой другой тени. ㅤㅤㅤㅤОсаму поднялся на ноги, стал неспеша подходить, заулыбался предвкушению вальса. Скрип прекратился на несколько секунд, тень замерла, в ушах повисла тишина. И тут – стук металлической лапы об асфальт. Пёс вышел из-за угла. Огромный, как он и представлялся, с блестящим черепом, линейной гравировкой. Голимый спирт стекал с его зубов, капал на асфальт и оставлял мокрые следы, словно кто-то плакал. Глаза, две тусклые линзы, загорелись красным. Осаму пару раз хлопнул в ладоши и заулыбался. — Вот ты где. Пойдем со мной, хороший мальчик! ㅤㅤㅤㅤПёс зарычал, включил алгоритм убийства. Он сорвался с места с неестественной быстротой, тяжёлые лапы били по земле с гулкими стуками. Дадзай едва успел отскочить в сторону, когда гончая пронеслась мимо него, скользнула по асфальту и развернулась. Она оставила после себя вмятины на дороге. Замерла, заскрежетала с большей жаждой и затем снова бросилась вперёд. — Разве по протоколу ты можешь нападать на людей? — крикнул Дадзай, уворачиваясь и убегая дальше в переулок, который ему показался куда теснее чем габариты собаки. ㅤㅤㅤㅤИдеальная машина не останавливалась, прерывисто пробивала плечами стены арок, содрогала дома. Улица будто бы сужалась, темнела, рябила в глазах, как если бы Дадзай убегал от собаки на машине. Отражающиеся от стен лучи солнца слепили, падали на металлический корпус пса и взрывались отблеском. Нужно было потянуть время. Оперативники наверняка уже выехали. Осаму бежал в сторону свалки-пустыря за пределами жилого района. Там ничего не было, кроме хлама, серой земли и пару мусоротопителей. ㅤㅤㅤㅤДальше пустыря бежать было некуда, в лесу оперативники бы их не нашли. Жертва и убийца оба замерли перед друг другом, решая кто нападет первым. Из пасти пса вырвался клуб белого пара, и он медленно двинулся вперёд, соскребая когтями песок и мелкий мусор. Дадзай вытянул перед собой электронейтрализатор и ради веселья посмеялся: — Подходи, я поглажу… Ты такая злая, потому что тебя никто не любит? Давай я буду тебя любить. — он зашагал назад от напора собаки, глаза его все больше округлялись. Гончая снова зарычала, её линзы сузились. ㅤㅤㅤㅤДадзай спустил заряд нейтрализатора, на это пёс только отшатнулся, ему закоротило одну из лап. Вся металлическая масса пропиталась яростью и настоящей обидой, она вновь ринулась на человека. Осаму упал на землю, перекатился в сторону. Пёс пролетел мимо, поскользнулся и рухнул на бок. Ее запрограммированное желание утилизации… Но Дадзай не гниль, не труп, он еще функционирует. — Очевидно, твоя спиртовая морда последнее, что я увижу. И даже стыдно, я, великий детектив, ученый… Не мог предположить, что ты убьешь меня! — Осаму выкрикнул, валяясь во вздыбленной чужими лапами земле. Но собака не видела его стыда, она медленно вставала и только слышала, как от Дадзая Осаму сладко пахло чистой гнилью. Осаму пытался перезарядить нейтрализатор, копошился в своем вскрытом бедре в поисках заряда, ворочался лежа на лопатках как последний слабак. Собака оттолкнулась задними лапами, повисла в воздухе, все замерло в этот миг. Ее финальный прыжок, тихий выдох Осаму, пропитанные восхищенным ужасом глаза, пыль повисла в воздухе и барабаном затаробанили выстрелы. Целая очередь громких выстрелов. В тот момент на Дадзая свалилась практически целая тонна металлолома, насквозь простреленного пистолетами оперативников. На дышащей груди Осаму лежала голова собаки, ее глаза стали тусклыми. Он положил ладонь ей на морду, начал медленно гладить и смотреть на красивое розовое небо. Ему не хотелось слышать голоса подъехавших городских полицейских, их крики, он гладил «умершего» пса. Ему теперь еще понятней это прекрасное чувство смерти, ее приближения. Дадзай всегда хотел хотя бы на малую долю ощутить себя тем, кто сгорает. — Как трещит колено… ㅤㅤㅤㅤК нему быстрым шагом подлетел Федор, сел рядом с ним на колени, откинув назад плащ. Бумажными салфетками он вытирал чужое лицо. Нежно так, быстро. Взгляд его пустой, но Осаму разглядел в нем немного сожаления. Во рту вновь почувствовался вкус железа, из-за давления на грудную клетку произошло внутреннее кровоизлияние. Пса аккуратно стащили с Дадзая, тут же расчленили на металлические пластины и закинули в ближайший мусоротопитель. Осаму в резком негодовании откашлялся и, схватив Федора за рубашку, приподнялся. Он свел брови и всем своим видом показал непонимание: — Значит я был неправ?! — О чем ты? – Достоевский поймал чужую голову под шею, чтобы Осаму не пришлось напрягаться. — Я думал, собака нужна вам живой. Вы хотели же ловить маньяка. — Мы поймали его сегодня утром. — Ца! Мог бы мне сказать, я бы так не старался вернуть вам ее в ценности и сохранности. ㅤㅤㅤㅤПосле этих слов Дадзай Осаму отключился. Федор закрыл ему глаза рукой, веки сами не падали при экстренном выключении. Достоевский тяжело вздохнул, глядя на неподвижное тело. Вся ситуация вызывала у него странную смесь раздражения и беспокойства. Он начал оголять Осаму грудную клетку: расстегнул рубашку и ремень с ширинкой, чуть приспустив чужие штаны. Его руки продавливали каждое ребро, ища переломы в скелете. Вся грудь Дадзая посинела, налилась кровью и оттого не дышала. Федор нащупал куда проваливалась при нажатии кожа, надавил указательным пальцем и проткнул грудную полость. Кровь сначала сильно, потом чуть слабее хлынула наружу, пачкая белые рубашки обоих мужчин. Дадзай вдохнул и открыл глаза. Сцена получилась интимной и практически сразу вызвала у Осаму усмешку. Под руками Достоевского ощутилось нормальное биение псевдосердечного насоса. Федор взял бумажные салфетки и начал вытирать себе руки, смотря куда-то в сторону от Дадзая. Кровь перестала вытекать, Федор заткнул дырку своими грязными салфетками. На лице Осаму читалась благодать. Он пощупал свою задницу, где были карманы, чуть приподнявшись поглядел на лужу крови на собственной груди и в улыбке плюхнулся обратно на землю. — А зачем ты стягивал с меня брюки? Я, конечно, несилен в технической анатомии, но грудная клетка явно выше пупка. — Если есть силы ерепениться, то и до дома сам доберешься. ㅤㅤㅤㅤФедор с хрустом коленного сустава встал, отряхнулся. Он указал куда-то рукой, дал оперативникам несколько указаний, сел на мотоцикл и, пару раз проревев метановым двигателем, уехал. Красная пыль, вздыбленная из-под его колёс, еще долго не опускалась на землю. Дадзай наблюдал за ней так же, как и несколько минут назад за такой же пылью от механических лап. ㅤㅤㅤㅤС нормализацией дыхания запустится процесс регенерации. И простреленное колено, и продырявленная грудь, и порванные сосуды – всё восстановится само. Дадзай провалялся еще минут пять, все представитель Городского Надзора уже заполнили все рапорты, разъехались. Осаму встал, потянулся, застегнул штаны и, сняв рубашку, вытер ей кровь. В таком виде идти по адресу Огая было бы слишком опрометчиво. Люди хоть и не любопытны, но весьма подозрительны. ㅤㅤㅤㅤДадзай решил пойти к морю. Алое небо багровело, темнело, солнце тягуче падало за горизонт. Как бы прощаясь, он подошел к мусоротопителю, куда скинули остатки собаки. Она ему нравилась. Все ее страдания вызывали понимание. То, как машина боролась с обществом, противостояла всем и бежала от своего первоначального алгоритма действий. Даже если ее свобода была заключена в ошибке системы, Дадзай все равно уважал эту собаку. В мусоротопителе растворилось всё, больше ничего не бурлило и не пахло оксидами металлов. Осаму швырнул туда свою рубашку. ㅤㅤㅤㅤДорога до моря шла сквозь прибрежный лес на утесе. Людей там точно не встретишь, зато гулял ветер и слышались волны. Гул мчащихся машин по началу неслышен, и по мере его возрастания можно было определить, сколько осталось идти до города. Дадзай вытянул руку и оглаживал каждое встречное дерево. Кора, твердая и черная, почти резалась. Кроны деревьев закрывали небо, но по цвету несильно от него отличались. Темно бордовые листья срывались ветром и медленно падали на аллейку, по которой шел Осаму. Справа от него бушевал берег. Вода разбивалась о камни небольшого утеса, и брызги ее поднимались вверх на несколько метров. Последние лучи успевали просочиться сквозь капли соленой воды, тем самым разбавляя красную аллею небольшой радугой. ㅤㅤㅤㅤДадзай шел медленно. Он утопал в наслаждении от приятного бриза. Будь Осаму роботом целиком, он бы никогда не смог оценить красоты этой аллеи. В какой-то момент Дадзай среди красных листьев заметил белку. Она была рыжей, совсем как настоящая. Застыла и пялилась на Осаму, вытащила что-то изо рта, перебрала лапками и сунула обратно за щеку, после чего спустилась вниз по черному дереву. Оба замерли напротив друг друга. Дадзай аккуратно присел, вытянул руку. Он не знал, на что рассчитывает, но как будто бы проявить интерес было необходимым. Размеры белки не превышали ладони, если не считать хвост. Вся она в любопытстве вытянулась, нос задергался. Проскочив по земле еще немного, она опять замерла на четырех лапах, стала вынюхивать, рассматривать. Дадзай поцокал языком. От такой наглости белка села, почесала ухо и, чихнув, ускакала вверх по дереву. Осаму расплылся в улыбке. Он пошел дальше, все также касаясь пальцами черных стволов. В ветвях белка больше не показывалась. ㅤㅤㅤㅤБерег одинокий. Солнце опустилось, оставив после себя багровые облака. Дадзай стоял в море по щиколотки и боролся с резким желанием малой нужды. Вода холодная, восприятие температур работало отлично, оттого в туалет и захотелось. В карих глазах отражался прошедший закат. Волны успокоились, били о мелкий песок совсем слабо. Всем своим весом Осаму подался вперед и пошел в воду. Течение заныривало под ступни, вымывало дно. Дадзай не знал, зачем хранил заметку с адресом, который сразу же запомнил. Однако было в этой бумажке что-то еще, куда более важное, чем «33 А». Поэтому Осаму сжал записку в кулак, не хотел намочить. С каждым шагом брюки медленно намокали все больше: сначала по колено, потом до паха. Дадзай в баснословном удовлетворении закрыл глаза, расслабил каждый модуль своего тела и почувствовал, как теплеет в окружении холодной воды его нутро. Он спустил недельное количество мочевины в море, блаженно запрокинув голову. Отойдя на несколько метров вправо, свободной от записки рукой Осаму принялся отмывать от груди застывшую кровь. Он опустился по плечи, пальцы сжимались, скребли, оставляя за собой тонкие дорожки на коже. Дадзай сел на дно моря, чтобы над гладью торчала только шея да голова. Оперся одной рукой позади себя. К тому моменту небо полностью почернело. ㅤㅤㅤㅤКакой разносторонний катарсис. Это умное слово обозначало высвобождение – от работы, от эмоций и от лишней мочи. ㅤㅤㅤㅤПрошло два часа, это много. Дадзай окоченел, его тело набухло, натянулась кожа и в целом весь он был похож на размягший хлебный мякиш. От скуки Осаму отдал морю самое ценное, что у него было – бумажку с адресом. Он катал её по волнам как кораблик, дул на нее и ловил пальцами, если ее начинало прибивать. Внезапно течение сменило направление, бумажку понесло от берега. Дадзай только потянулся за ней, как на ровной слегка волнистой глади завертелся поток воды. Из ниоткуда появилась маленькая воронка. Одна за одной закручивались еще и еще, всего в паре метров от набережной, вдоль всей береговой линии. Бумажная заметка, написанная Огаем, завращалась в самом центре растущей воронки и забурлила. Осознание. Подобно луне расширились черные глаза. Дадзай вскочил на ноги. Его ступни занесло песком, он не мог двинуться. Дергался. Цеплялся за землю руками, песчинки остро трещали под ногтями. Отталкивался. Он метался в страхе, поддаваясь человеческому инстинкту. Что-то холодное пробежало по его спине, сковало челюсть. ㅤㅤㅤㅤ«Нет, это, показалось... Что происходит?» ㅤㅤㅤㅤКогда темное море все же отпустило его, Осаму выполз на берег. Он судорожно вцепился в ледяной песок, словно это могло его спасти. Воронки становились все больше, волны приобрели цикличность и монотонность, теперь они омывали берег одновременно, плоско, машинально. К мокрым брюкам быстро налип песок. Дадзай метнулся к кустам неподалеку. Он схватил первую попавшуюся палку и с замахом швырнул ее в море. С шлепком упав на воду, она провертелась в одной из воронок, вздыбилась, зашипела и растворилась. — Это мусоротопитель. ㅤㅤㅤㅤОсаму стал себя осматривать: его мокрая кожа отражала лунный свет, в районе плеча она треснула из-за резкости броска палки и чрезмерного нахождения в воде. Вещества, используемые для расщепления в мусоротопителе, крайне грубые. Такое увы не поддается регенерации. Все что бы ты ни скинул в мусоротопитель в моменте становится пузырьковой водой. Дадзай быстро среагировал, он цел, если не считать трещину плеча и воспаление вскрытого бедра, служившего карманом. Вся набережная обернулась таинственным ужасом с заходом солнца.