пир во время чумы

истеричный хохот заглушает хруст окровавленных костей. мрамор блестящих молочным клыков тонет в багрянце людской слизи. декабрьский воздух замедляет дыхание, острыми иглами впивается в мертвенную кожу. молчаливый снег унижается под натиском изношенных туфель, под них же покорно прогибаясь. берёзовая тишина пытливым соглядатаем наблюдает сквозь щели между чёрными и белыми полосами. сердце останавливается, ведь его вырывают с корнем как неприятный сорняк в прекрасном саду заражённых органов. более не впечатляет. последний писк несчастливого человека сгоняет перешёптывающихся ворон со сколиозных поломанных ветвей. доселе драгоценные ткани одежд ныне изгрязняются не хуже второсортного тряпья кухарок. это становится почти традицией. повторяется из раза в раз каждую декаду. крутится-вертится-спирализуется подрезанным червём. убаюкивает. юсупов, крикливо смеясь кокаиновой трелью, валится в сугроб, ноги подгибая, и совсем уж по-ребячливому растворяется в холоде. рубиново-рыжие кудри падают ему на лоб, словно занавес, задёрнутый слишком рано и впопыхах. пиджак роскошной тряпкой укрывает тощую фигуру, рубашка и жилет неказисто мокнут. брюки точно бордельной пудрой покрываются снежинками. — плевицкая, вы сумасшедшая! — счастливо кричит он, и горячая кровь сильнее размазывается по его бледному лицу. он комком катается из стороны в сторону, и под спиной у него вместо рождественского ангела предательски проявляется силуэт повешенного лобызателя христа. — сделайте так снова. только посмейте! тонкие губы тотчас в уголках приподнимаются, больше инстинктивно, чем показательно, и анна, спотыкаясь на подоле платья как минимум три раза, снова опускается на колени то ли расцвётшей бордовой розой, то ли некогда светлым нарциссом, что теперь окрашен в смерть. чулки и кружева сыреют и в то же время леденеют, нить тяжёлого жемчуга с двойной петли на птичьей шее соскальзывает на острое обнажённое плечо под глубоким вырезом. дрожащие руки вновь тянутся к до сих пор тёплому телу, перчатки давно позабыты и наскоро сброшены в брусничные кусты у ворот. под длинными ногтями скапливаются комки чужой плоти. вязкое красное и терпкое сочится по ладоням, выделяя линии, точно гаданием предугадывая мерзкую судьбу, и аккомпанирует узорами в такт бирюзовым венам. хлюпающие отзвуки, полутона, скрежеты ласкают слух и самолюбие. анна запускает морозные пальцы под дугообразные рёбра и тянет их вверх, на себя, хрустом французского печенья вырывая два нижних, незаметных самых, которых по-ироничному прозвали колеблющимися. колеблющиеся потому что неуверенные, полные приторного сомнения, слабые. яркий контраст с тем, что они оба представляют собой. кости играючи вертятся в руках, в воздухе пахнет настоящим, живым мясом. лёгкий пар вышитым арабеском исходит от истерзанной плоти. дешёвый корсет порван на три угловатые части как богохульное подражание крестному знамению. пышные юбки крестьянскими объедками неуклюже прикрывают искривлённые ноги. на левой она хвалится переломом бедренной и растяжением голеностопа, на правой — вывихом коленного сустава. анна почти невинна, ведь ответственна лишь за последнее. нижние конечности пострадали одними из первых. бездонные глаза со зрачками шире, чем бёдра рожениц, взирают на неё со стороны любопытно, проваливаясь в собственной черни. юсупов откидывает голову назад, затылком прижимаясь к мёрзлой земле, и глядит завороженно снизу вверх на созданный ими шедевр. рот изгибается в чистой детской радости. зубы деревянным ксилофоном дрожат от порочного нетерпения. прелестно. ночь безумным коршуном слетается на их пиршество будто на свежую падаль. небо темнеет кобальтовым, сереет графитовым. облака растягиваются порванными голосовыми связками вдоль шатающегося горизонта. анна ласкающе шепчет, выбрасывая рёбра к мелкой норе, выкопанной утром детьми, играющими в снегу: — от неё смердит вашим парфюмом и абсентом. это сбивает аппетит. лающее лисье хихиканье одновременно издевается и принижает. юсупов приподнимается на локтях, отчего пиджак ослабшей волной скатывается до предплечий, и ребром ладони трёт нос до покраснения. жадно втягивает воздух и остатки молочного порошка. жуткой судорогой привычно дёргается. — помилуйте, откуда жалобы? — хнычет он театрально искусно, болезненно вздрагивает. — сами пометили её горькой помадой как любимое украшение. аж тошно, ей-богу. лужа зловонного кармина под убитой трагедией поминутно увеличивается, расплавляя снег до хлипкой кашицы. юное чарующее лицо смущённо скрывается за копнами оставшихся после ногтей локонов. плавность светлых, ржаных линий прячет кривую выемку на виске, бутоны цветущих синяков на скулах, сломанную горбинку веснушчатого носа. челюсть неудачно сводится вбок. никакой красоты здесь не осталось. как жаль. анна осторожно смахивает с трупных запястий собственные помадные следы, втирая рубиновые мазки в опустевшие вялые вены, склоняется несколько опечаленно, уныло. на корне языке перманентным штемпелем отпечатывается привкус их сладостного содержания. — вы знали её имя? — спрашивает мельком, равнодушно как бы и взирает сквозь полуопущенные ресницы со снежными каплями на экстравагантную беду неподалёку в сшитом на заказ костюме и уже успевшую испортить его грязью собственных решений. следует оперная пауза, нелепый антракт, и юсупов отвечает, скалясь: — а вы ведёте беседы с теми, кому планируете перегрызть глотку? — клыки нежно переливаются небосводными огнями, гранями одиноких звёзд. — впрочем, шучу. княжна лазарева, ваша милая подруга, как вы соизволили выразиться в прошлом году. хотя, вижу, более не милая. хладное запястье изящно отбрасывается обратно в снег, сварливо и никудышно. сердечных красных поцелуев там больше нет. — действительно? не признала. время сильно меняет людей. — оно их убивает. — как ужасно. — и не говорите. юсупов с грациозностью примы, погибшей на сцене от лихорадочного переутомления и отроческих амбиций, ползёт к увядающему блюду и присаживается рядом наподобие той рыжеватой нимфы позади падшего икара. внутренности же в грешном чревоугодии уподобляются сатурну, пожирающему своего сына. тонкие пальцы как от ре до си ведут к глубоким дырам на свёрнутой шее. вмятины ногтей оставляют дорожку маленьких красных месяцев. сквозь сдерживаемый восторг произносится: — она не продержалась и десяти минут. такой позор, плевицкая. на её месте мне было бы стыдно молить нас о пощаде. это так... неблагородно. ключица протяжно скулит под напором среднего и указательного. уродливо смещается вверх, изгибаясь под кожей. плечо, как придаточное в составе главного, смещается вровень к новоиспечённой травме. узел переплетённых и запутанных нитками мулине сосудов, трусливо выглядывающий поблизости, устало дрожит. анна наскоро вырывает его и отводит в сторону, чтобы не мешал. разрыв происходит легко и заботливо. так детей сепарируют в столичные лицеи, лишь бы остаться в покое. раз в месяц нужная сумма высылается через поверенного с карманной запиской в одну строку: «люблю». и почерк на родительский совершенно непохожий, потому что не они пишут, а няни да слуги, единственные, кто помнят о воспитании ребёнка. матушка тем вечером звонко хлопает веером на очередном балу, отец проигрывает в винт половину наследства. у обоих руки трясутся так, что чернила бы чёрной слезой сразу расплескались. так что их «люблю» запивается шампанским и тонет на дне желудка, в истинной своей форме не доходя до адресата. а тот и не ждёт, и не верит. прозябает великое чувство в первый раз под юбкой бордельной барышни за бесценок. последний фонарь на набережной мойки скорбно приглушается. анне кажется, что это господь прикрывает веки, дабы не видеть их остывшее деяние. юсупов вновь живописно припадает губами к лебединому изгибу гортани, пастью рисуя продолжение боли, кусая ласково, тонко. отрывается только на миг, чтобы из кармана жилета достать драгоценную коробочку и ленивым жестом рассыпать горсть кокаина по ярёмной впадине и кольцам венеры. изголодавшись, припадает к ним лицом и с бесовским стоном вдыхает, сорванно смеясь. алчным языком слизывает последнюю крошку рая. высшая форма благословения проявляется в чистейших как свадебные простыни приходах. как первый нательный крестик после младенческого крещения. как встречный взгляд отражения в чужих широких зрачках. как смерть веры в прибитых к кресту ладонях. как любовь. анна считает до пяти, словно молитву богородице шепчет, и резко тянет девичье тело на себя, впиваясь зубами в плоть над выбитой грудиной. ей теперь невкусно. пресно. сыро. однако хочется больше. жажда никогда не отступает, вечным царём главенствуя над разумом. так что приходится давиться холодной мякотью и глотать, глотать, глотать. приходится до зуда на нёбе проталкивать. задыхаться в бездушной жадности. цепляться руками за грязный снег. медные пушистые ресницы изумлённо аплодируют крыльями бабочек, звериные глаза-герберы бездумно следят за всяким истошным действием. мелодичный юсуповский голос почти поёт: — вот опять. с ума сходите. и руки, что хрупкие как ландыши, аккуратно поддерживают за плечи, отстраняя от трупа. встряхивая. приводя в чувства, которых с отроду нет. девственно-белый жемчуг щерится под натиском мертвенной хватки, плачем-бусинами скатываясь с дряхлой лески в окровавленный снег. анна сперва этого даже не замечает. перед затуманенным взором у неё раздробленный скелет да рваное платье. пара туфель под боком, пряди волос на безликом черепе. сухие объедки пира. чужое присутствие позади — божий дар за тридцать сребреников. она грубо стирает с измождённого рта свидетельства алого преступления, чтобы быть незапятнанной, терпимой, целой, стать брюхом ягнёнка жертвенного, а не его палачом, покуда внутри всё кипит. лукавая вина великой чумой снедает тело. ослабший дух в личине сильного. пустоцвет. её чёрствое сердце чрезвычайно большое для столь ломких рёбер, оттого и бесится, в ногах прося свободы. позвонки извиваются и после замирают под тяжестью наркотического дыхания. так проходит дрожь под корсетными объятиями. так юсупов вертит женские ленты между пальцами, прокатывая их мягкость по избитым костяшкам, и тихо бормочет давно забытую французскую песню, услышанную в незабвенном прошлом от дорогого призрака матери. да если бы. на деле это навязчивое воспоминание с одной из лож каменного театра, звучащее не так поэтично и сентиментально как печаль того, чего ни разу за жизнь не было, а в душу меж тем филигранно засыпало ядом тоски. «rien n'y fait, menace ou prière; l'un parle bien, l'autre se tait, et c'est l'autre que je préfère; il n'a rien dit mais il me plaît». всякая пауза между фразами, всякий отскок языка от звонких зубов, движение припудренных внутренностями и накатывающей эйфорией губ, раздражающее связки грассирование. всё это выдыхается блаженным и сладким гласом вопиющего в самый затылок анны. игольчатая дрожь паучьими лапами ласкает её кружева. паутина множится, мельчится. эллипсами опарышей вязка узлов проходит вдоль тоннелей дыр, лабиринтов петель и пуговиц размером с сожаление, иначе говоря чудесно некрупных. извивается, шатается, гладит. клетка в груди вновь сжимается, потому что из неё не удаётся выбраться. расслабит ли он корсет? увы. затягивает уже. уязвлённый бесшумный глоток зимнего воздуха привлекает утончённый ветер. берёзовая ветка разгульно мычит, нездоровым буйством сбрасывая с тонкого стана покинутого утренней метелью ребёнка. снег необдуманно срывается. сугроб гордо высится. чёрные и белые полосы ствола во тьме открывают сухие древесные веки и бессловесно смотрят. как только шёлковая лента искусно завязывается в цветочный бант чуть выше поясницы, юсупов выразительно встаёт с окровавленной под ногами земли, покачиваясь, и ловко подцепляет пиджак за измятый воротник, без удовольствия надевая вновь. нарушает то неприемлемое таинство, что обернулось между ними случайно, монотонным и охриплым объявлением: — нам бы эту прелесть спрятать. мой двор не служит памятной шкатулкой для трупов. анна пусто моргает, приподнимает подбородок, чтобы пересечься взглядами, правдой, и онемевшим ртом, кажется, выдаёт нечто, похожее на «конечно». принимает вежливо предложенную руку, словно трость либо ту негодную соломинку, протянутую от слабого наблюдателя к сдавшемуся утопающему, и поднимается следом. гранатовый перстень соскальзывает с худых фаланг безымянного, теряясь в белизне декабря. тот его довольно сжирает. так из раза в раз, по кругу и в начало, от хвоста до головы уробороса. шаги заглушаются искусственным скрежетом, истёртая подошва скользит то ли по ледяным буграм, то ли по девичьим останкам. мелодия одна и та же: знакомая, бесконечная. воспроизводится по памяти и напеву. юсупов обходит навеки спящую и становится у её опустошённой головы, метаморфозно увенчанной остроконечным венком страдания. ботинком упирается в плечо, утешительным движением торопливо и опрятно отделяет верхушку от шеи. ювелирная подвеска черепа и светлых локонов классической бутоньеркой украшает его кисть. потухшие глазницы следят. горсть выбитых зубов отправляется вслед за бусинами жемчуга, вываливаясь из раскрытого рта как беспомощный младенец из искалеченного чрева родительницы. — это будет полегче, так что несёте вы, — произносит он, плавно протягивая значимую часть тела, и, не дожидаясь ответа и прекращения временной заторможенности и искреннего шока, практически насильно перекладывает её в ладонь анны. свои же тотчас отряхивает от пятен порока, который поздно смывать, ведь он в крови, душе, каркасе падшей личности взращивает густую сеть корней, из себя же размножаясь. — обойдёмся без возражений. голени ему удаётся ухватить не с первого раза, ибо собственное тело периодически продолжает алкалоидно дёргаться, но после до поломки пары ухоженных ногтей втискивается в безответную студёную плоть и тащит её прочь. оборванная шея неприятно сдувается, будто масло под августовским солнцем плавится и теряет форму, вместе с общей тушей окропляет снег узорчатой, змеиной тропинкой фалунского. анна вдобавок бережно берёт с земли пару чужих розоватых туфель и идёт рядом, избегая красной линии. ржавые кудри юсупова укрывают половину его суетливо возбуждённого лица. на острой скуле засыхает капля крови. слёзы тоже могут превратиться в багрянец? сердобольное ночное светило благосклонно указывает путь. задняя дверь неприступных ворот скулит и разочаровывающе сдаётся, пропуская меченых наружу. бесхозный труп учтиво перехватывается и несётся ныне по пустующей улице как горемычная невеста, разливаясь патокой по предплечьям. к ним парой подстраивается пустошь переулка. осквернённая роскошь павшей аристократии тихонько посмеивается. до большого петровского моста доходят наскоро, не замечая того в первый миг. как до часовни из пушкинской метели, через мякоть снега и изъеденных страданиям сердец, как в недоверии к ближнему. обезглавленная девица в одеянии алом с трясущихся тощих рук уютно кладётся на белёсую землю. капля чернил на государственной бумаге совершает главную политическую ошибку, что ни к месту ни к времени, ибо пагубно. однако необходимо. так что вскоре в карманы её платья грубым взмахом закидываются кривые камни с набережной. закладываются большим количеством, плотно, трудолюбиво, чтобы на самое дно. чтобы никто, никогда, ни за что. а светлая макушка невинно развивается по ветру в слабой хватке анны белым флагом капитуляции. туфли же тяжеловесным грузом выламывают пальцы. впрочем, они первыми и совершают утопление. в глубокой выемке средь зеркала льда круги холодной воды спирализуются в злополучный клубок сапфирового атласа. лебедью-вдовой на вечерней глади балетизируют алмазы звёзд. юсупов щурит глаза совершенно по-лисьи, отрываясь от созерцания остывшего блюда, от погибшей личности, и взирает на спутницу бешено, нараспев твердит: — сбрасывайте голову, — чересчур шумно при абсолютном молчании потухших дворов, и мановение руки у него выходит очевидно фактурно, заученно. но это приказ. потому ослушаться нельзя. — побудьте на миг шарлем. представьте, что княжна невзначай наступила вам на ногу. вот так, — он каблучком давит в держащиеся на тонких нитках рюши подъюбника, в сугробы под ним, и протяжный скрип почти убивает своим жалким отзвуком. его театральная выходка абсурдна. спёкшаяся кровь на подошве оставляет изобличающие следы. анна отродясь палачом не была, да подыграть, естественно, может. раскрасневшиеся губы вытягиваются в жертвенном оскале, слова гильотируют в зимний воздух жарким лезвием: — извинений ждать от неё не следует? последний камень, скрыв краеугольный в слоях тканей, шумно вдавливается в раскрытый, некрасиво разрезанный рот, проталкиваясь вместе с бессвязным, вялым языком. плавленым воском тянется грязная кожа, рвётся кротким парафином, сжимается в кулаке. хруст — последующая галька, шарканье — дюжина булыг. содрогающиеся пальцы окунаются в очередную чернильницу крови, когда он лениво вытаскивает их из насилованной полости, пророча с бредовым торжеством: — казнённая королева велела есть бриоши, а сама отвела руки за спину. мёртвые ничего не знают и не говорят, им дела нет, — и вместе с тем, точно главенствующее блюдо на пиру, царствующее, та самая глава иоанна предтечи в предшествующих объятиях танца, юсупов вручает её обратно замолкнувшей анне, и она принимает сей дар, перекидывая его вслед за обувью через взмокшие перила моста. раздавшийся всплеск леденит слух, колющие капли царапают окружающий припай, оставляя скользящие полосы. взгляд поглощённой наконец исчезает, скрываясь в пучине невских вод, веки закатываются портьерой уходящей жизни. перед ними даже больше не человек — пародия на него, скудный намёк. может, и вовсе симулякр, повапленная выжимка того, кто когда-то жил и существовал, чувствовал себя счастливым. по крайней мере, был. последнее петербургское облако, мрачное от ночи и от того же проходящее, растворяется в отражении мутной воды, оставляя небо однотонным полотном малевича, черновиком пред написанным через десяток лет шедевром. тогда и лазурь изменится, сгустится плесневым молоком. тогда и станет на корне языке кисло-дурно. — какой в этом смысл? — слова анны рубят ломом по огрубевшим пальцам с запёкшейся кровью под расшатанными пазурами, глаза же свербят разбитой праздностью. дышит она слишком часто и грубо для нелюдя, грешного существа, и ключицы то подскакивают, то опускаются в вырезе бархатного, прибитого психозом платья. благодаря тому же психозу юсупов на её вопрос умопомешательно подскакивает, рядом и чересчур близко прислоняясь к ней у мостовых перил. его угловатое бедро остро впивается в деревянный пласт постройки, локоть случайно-неслучайно толкает в бок. в самое ухо почти истерично бросается визгливым шёпотом: — ах, как же? мы устроили пир. чума красной маской шествует на балах между юбками и фраками, а мы её не замечаем. от того ей одиноко до дрожи, вы ведь согласны со мной, плевицкая? согласны? — блестящая серьга задевает её щёку, когда он наклоняется к побледневшему лицу партнёрши, как-то и нежно одновременно, да невнимательно, небрежно. анна недовольно морщит кончик носа, косится в сторону на малое расстояние. — чем не радость, чем не та редкая осмысленность, которую вы всем своим робким естеством жаждете? — наигранная заминка, театральный вздох. — или всё не то? что же вам нужно тогда? она взирает на него исподлобья, хмурится кукольно и искусно негодует, ладонью хаотично стирает с подбородка оставшиеся капли грязи. и тихо говорит: — ощущение сытости, — сглатывает, как точку ставит, потом задумывается и меняет её на продолговатую слизистую запятую. — заполненность, а не пустота. — так вы никогда не удовлетворитесь. — почему? — потому что голод вечен. уголок его тонких багряных губ суетливо заостряется, крупные зрачки растекаются по радужке. жажда, естественно, продолжается. и будет продолжаться. всегда?