Проблема Паркера

— Инцидент с Циттораком, — сказал Питер. Даже Каин, который слышал большинство историй Питера из вторых рук, заёрзал. Эта была другой. Эта была недавней. — Доктор Дум стал Верховным Магом. Унаследовал Ковенант Цитторака — этот древний договор, который требовал чемпиона для битвы с Наследниками Цитторака, чтобы удерживать нечто под названием Порча в заточении. Дум не хотел эту работу. И передал её мне. Дал мне зачарованные доспехи и восемь Тростей Раггадорра — каждая представляла одно воскрешение. Восемь жизней. Вот что у меня было. Он поднял восемь пальцев. Потом медленно опустил. — Я сразился с первыми пятью Наследниками. Умер. Вернулся. Сразился снова. Умер снова. Вернулся. Каждая Трость сгорала, чтобы вернуть меня. Пять Наследников, и я потратил большую часть жизней, чтобы пройти через них. А потом была Сайра. Выражение лица Питера изменилось. Не мягче, точнее. Но более отстранённо. Словно он смотрел на что-то очень далёкое. — Сайра была Наследницей неизбежности смерти. И её испытание не было боем. Она дала мне сферу и велела держать её. Просто... держать. И наблюдать. Он помолчал. — Три миллиона смертей. Дыхание Бена перехватило. — Не моих смертей. Чужих. Три миллиона жизней, обрывающихся одна за другой, проигрываясь внутри той сферы, пока я её держал. И испытание состояло в том, чтобы держать её как можно дольше. Наблюдать. Скорбеть. Голос Питера дал трещину впервые. Всего раз. Едва заметно. — Доктор Стрэндж принял то же испытание однажды. Он наблюдал восемьсот девять тысяч смертей, прежде чем сломался. Но Стрэндж — и это важно — Стрэндж отстранился. Он выжил, эмоционально отключившись. Превратив каждую смерть в данные. В статистику. Он наблюдал, как умирают восемьсот тысяч человек, и к концу не чувствовал ничего. Питер поднял взгляд. Его глаза были влажными, но голос — ровным. — Я оплакал каждого. Три миллиона смертей, и я скорбел о каждом человеке лично. Людях, которых я никогда не встречал. Людях с других континентов, из других столетий, из других реальностей. Ребёнок в больнице. Старик в саду. Солдат. Учитель. Мать, держащая младенца. Три миллиона концов, и я прочувствовал каждый из них так, будто это снова дядя Бен. В квартире было так тихо, что Питер слышал собственное сердцебиение. — А потом Каликс — другой Наследник — атаковал меня вне очереди и убил, пока я всё ещё держал сферу. Свернул мне шею. Но на последнем вздохе — умирая — я не отпустил. Я держал сферу. Я завершил испытание. Он сжал и разжал пальцы. Память о тяжести, которая не была физической. — Сайра была... заворожена. Она пошла к Стрэнджу потом и сказала ему, что думала, будто понимает человечество, но я показал ей, как мало она на самом деле знала. Она не могла понять, почему кто-то, кто наблюдал три миллиона смертей — кто оплакал каждую из них — потом пойдёт искать утешения в другом человеке. Потому что этот человек тоже умрёт. Рано или поздно. И это будет ещё одно горе. Питер почти улыбнулся. Почти. — Стрэндж сказал ей: «В этом вся суть человечности. А Питер — это и есть человечность». Он позволил этому осесть. — Сайра отказалась от своего бессмертия, чтобы вернуть меня. Наследница Цитторака — вечное существо — обменяла свою бесконечную жизнь на оставшиеся годы моей. Потому что поверила, что я этого стою. Потому что три миллиона наблюдаемых смертей, а мне всё ещё было не всё равно. Потому что даже сам Цитторак — демонический повелитель разрушения — был настолько тронут увиденным, что пересмотрел свой Ковенант и взял на себя ответственность за заточение Порчи лично. Питер посмотрел на Бена. Потом на Каина. — Я умирал восемь раз во время этого испытания. Восемь смертей. Каждая — настоящая. Каждая — прочувствованная. И наблюдал ещё три миллиона. И после всего — после доспехов, и Тростей, и Наследников, и Порчи — знаете, что пугало меня больше всего? Тишина. — Что я сделал бы это снова. Завтра. Без колебаний. Потому что кому-то может понадобиться Человек-Паук, а Человек-Паук не имеет права сказать «нет».