Проблема Паркера

Бен был тем, кто зашёл слишком далеко. Он всегда был таким. — Знаешь, что мне до сих пор не укладывается? — сказал Бен, вращая остатки кофе. — Ты — человек, который заставил Морлана бояться. Человек, который держал сферу и оплакивал три миллиона смертей — каждую, незнакомцев, которых никогда не встречал — и не сломался. Человек, который умирал восемь раз и продолжал возвращаться. Человек, удержавший здание одной рукой. Человек, которого уважает сам Цитторак. И Эм-Джей называет тебя другом, и ты бы это принял. Ты бы улыбнулся. Ты бы был благодарен. — Хватит, Бен. — Потому что это то, что ты делаешь. Ты принимаешь всё, что люди дают, и делаешь вид — — Я сказал хватит. — что это нормально. Что крохи — это обед. Что — Питер двинулся. Не быстро. Не медленно. Что-то среднее — что-то намеренное — что было каким-то образом страшнее скорости. В одно мгновение он был на диване. В следующее — его руки обхватили оба их горла. Правая рука сомкнулась на шее Каина. Левая — на шее Бена. И он поднял. Обоих. От пола. Одновременно. По одному в каждой руке. Руки полностью вытянуты. Словно они ничего не весили. Джанин рванулась вперёд — инстинкт, любовь, ярость — но нога Питера сместилась на пятнадцать сантиметров вправо, и она замерла, потому что движение не было направлено на неё, но его точность, абсолютное пространственное осознание её точного положения даже не глядя, сказала ей всё, что ей нужно было знать о том, с чем она имеет дело. Каин схватил запястье Питера обеими руками — и не мог разжать хватку. Его пальцы вгрызались в предплечье Питера, его усиленная сила перемалывала что-то неподвижное. Его ботинки болтались в пятнадцати сантиметрах от пола. Каин Паркер — убивший Королеву Пауков, дравшийся с Карнажем через четыре столкновения, отнявший жизнь у Солуса — не мог сдвинуть руку Питера ни на миллиметр. Глаза Бена расширились. Его паучье чутьё — то, что работало на всё, даже на симбиотов, то единственное преимущество, которое он имел над каждым другим пауком, — вопило. Не обычный предупреждающий писк надвигающейся опасности. Это было глубже. Первобытнее. Частота, говорившая: ты в присутствии чего-то, что может уничтожить тебя, и ты абсолютно ничего не можешь с этим сделать. Он сам произнёс эти слова. Тогда, когда был Бездной. Стоя перед Питером во время их драки, глядя, как тот сдерживает каждый удар, и крича: ты так долго сдерживался, что забыл свою настоящую силу. Но говорить и чувствовать — разные вещи, разделённые океаном понимания. Хватка Питера не напрягалась. Его рука не дрожала. Его дыхание не изменилось. Он держал двоих сверхчеловеческих мужчин за горло на весу с тем же усилием, которое большинство людей тратит, чтобы поднять чашку кофе. — Я знаю, что я есть, — сказал Питер. Его голос был тихим. Контролируемым. Та тишина, что существует в глазу урагана. — Я всегда знал. Каждый удар, который я сдерживаю, — это жизнь, которую я выбираю не забирать. Каждый раз, когда я позволяю Шокеру попасть, — это потому что альтернатива — размазать стену человеком. Каждый раз, когда Надгробие оставляет мне опухшее лицо, — это потому что где-то в расчётах того боя я решил, что его жизнь стоит больше, чем моё достоинство. Он посмотрел на Каина. Потом на Бена. Оба висели. — Я пережил восемь смертей за одно испытание, потому что продолжал вставать. Я оплакивал три миллиона людей и держал ту сферу, пока мне не свернули шею, потому что отпустить означало бы, что эти смерти ничего не значили. Я дрался с Морланом, пока моё тело пожирало само себя, и вырвал ему горло зубами, потому что альтернативой было позволить ему убить Эм-Джей. Хотите знать, почему я проигрываю насекомым? Потому что я выбираю драться на их уровне. Потому что если бы я дрался на своём — Его хватка усилилась. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы Каин почувствовал, как сжимается трахея. — арестовывать было бы некого. Он держал их ещё три секунды. Вечность. Потом опустил. Бережно. Почти нежно. Как ставят стекло на полку. Каин потёр горло. Его руки дрожали. Руки Каина Паркера. Руки, которые убивали без дрожи. Руки, которые разорвали Солуса. Дрожали. Бен пошатнулся на шаг назад. Упёрся рукой в стену. Джанин была рядом мгновенно, поддерживая его, её глаза были прикованы к Питеру с выражением, представлявшим собой равные части страха и чего-то, что могло быть благоговением. — Боже мой, — прошептал Бен. — Да, — сказал Питер. Он посмотрел на свои руки. Те же руки, что удержали здание. Те же руки, что удержали братьев. Те же руки, что сжимали сферу, пока три миллиона человек умирали внутри неё, и всё равно не отпустили — даже когда Каликс свернул ему шею. — Я помню, что ты сказал, Бен. Когда был Бездной. «Ты так долго сдерживался, что забыл свою настоящую силу». Ты был прав. Я забыл. Я так долго строил клетку вокруг чего-то, на что боялся смотреть. Он сжал пальцы. Разжал. Сжал. — Мне нужен воздух, — сказал Питер. Он ушёл в спальню. Никто не последовал. Они слышали, как открылся ящик. Мягкий звук ткани — красно-синей, оригинальной, единственной, — извлекаемой из тайника. Молния. Окно открывается. А потом его не стало. Красно-синий росчерк на фоне неба Куинса, взлетающий вверх в ночь как комета, забывшая, что ей положено сгореть.