Проблема Паркера

Ветер на трёхстах футах был другим. Питер цеплялся за стену Крайслер-билдинг — не руками, точнее, а всем. Каждой клеткой. Каждым волокном. Так, как он всегда мог, так, как иногда забывал, что может, так, как пропорциональная сила паука была не числом на графике, а живым, дышащим существом внутри него, которое он держал запертым за дверью из совести и ужаса. Под ним: восемь миллионов человек. Каждый — жизнь, которую он поклялся защищать. Каждый — причина, по которой он сдерживал удары. Каждый — хрупкая, незаменимая вещь, которая могла быть уничтожена кулаком, брошенным слишком сильно, стеной, через которую он пролетел слишком быстро, рефлексом, отпущенным на одну-единственную, катастрофическую секунду. Вот правда, которую он никогда никому не рассказывал. Ни Эм-Джей. Ни тёте Мэй. Ни Бену, ни Каину, ни кому-либо из тех, кто когда-либо надевал версию его маски. Он не боялся своих врагов. Он боялся себя. И сегодня, в пыльной квартире в Куинсе, держа двоих людей, разделяющих его кровь, за горло с той же лёгкостью, с какой поднимают газету — Он почувствовал, как что-то сдвинулось. Не сломалось. Сдвинулось. Как тектоническая плита, подавшаяся вперёд после лет давления. Боже мой, подумал Питер. Что я делаю? Не поднятие. Не конфронтация. Это было... честно. Может быть, даже необходимо. Пугало его то, что было после. Ясность. Тишина. Спокойная уверенность, что он мог бы держать их там час, и руки бы не дрогнули. Что мог бы сжать и почувствовать, как поддаётся хрящ и смещается кость, и ему пришлось бы выбрать не делать этого. И выбор был лёгким. Но что если однажды он не будет? Он прижался лбом к холодной стали здания. Три миллиона смертей, наблюдённых и оплаканных. Восемь собственных. Цикл Сородича «убей-и-воскреси». Сделка Мефисто. Мост Гвен. Коридор дяди Бена. «Друг» Эм-Джей. Костюм Нормана. Лицо Гарри на демоне. Два клона в его квартире, которые знали его лучше, чем кто-либо из живых, потому что они были им, преломлённым, разбитым, рассеянным по разным жизням как свет сквозь призму. Сирена взвыла. Четырнадцать кварталов к востоку. Не надо, сказала та часть него, что была усталой. Та, что умирала восемь раз и наблюдала три миллиона ещё. Та, которой коснулась Сайра, когда обменяла своё бессмертие на его оставшиеся годы. Хоть раз — не надо. Останься здесь. Будь Питером. Будь человеком, а не маской. Позволь кому-нибудь другому лететь на крик хоть одну-единственную ночь. Сирена стала громче. Кто-то кричит. Кто-то в беде. Питер закрыл глаза. И прыгнул. Не от сирены. К ней. Потому что именно это Бен и Каин не понимали — то, что Сайра поняла, что Доктор Стрэндж пытался объяснить, что сам Цитторак увидел, когда решил лично заточить Порчу, наблюдая, как человек в костюме паука отказывается отпустить сферу. Питер Паркер не помогал людям вопреки цене для самого себя. Он помогал людям именно из-за цены. Потому что если бы это было легко — если бы не болело, если бы не стоило ему всего, каждый раз, — это ничего бы не значило. Жертва и была смыслом. Страдание и было доказательством. Не доказательством жестокости вселенной, а доказательством того, что Питер Паркер, после всего, что вселенная с ним сделала, всё ещё выбирал быть добрым. Восемь собственных смертей. Три миллиона чужих, каждая оплакана как семья. Мефисто. Сородич. Морлан. Гоблин. Каждый шрам, каждая потеря, каждое «друг», произнесённое в коридоре, где когда-то звучали свадебные клятвы. И он по-прежнему летел навстречу крику. Не потому что должен был. Потому что хотел. Потому что кому-то сегодня ночью может понадобиться Человек-Паук. А Человек-Паук всегда, всегда придёт. Даже если для этого Человеку-Пауку придётся уничтожить Питера Паркера. Особенно тогда. Паутина натянулась. Ветер подхватил его. Город раскрылся под ним как рана, которая никогда не заживает и никогда не перестаёт нуждаться в швах. И Питер Паркер — сломанный, измотанный, напуганный собственными руками, несущий вес каждого человека, которого не сумел спасти, — подумал: Восемь смертей. Три миллиона наблюдённых. Что бы ни было дальше. Давай.