Проблема Паркера

Давай введу тебя в курс дела. Потому что прошло несколько недель, и много кто умер, и где-то посреди всего этого я перестал быть способен рассказывать историю по порядку. Так что начнём с худшего. Мэри Джейн — Веном. Не связана с симбиотом, как когда-то был я. Она и есть Веном. Чёрно-золотой. То, что выползло у неё из-за спины в моей квартире, пока я был в космосе, а клон с моим лицом захлопывал дверь перед её носом. Это было по-настоящему. Теперь я знаю. Я узнал об этом так же, как узнаю́ всё, — слишком поздно, посреди драки, без единой свободной секунды, чтобы хоть что-то почувствовать по этому поводу. Был убийца. Называл себя Терзателем. И у него был метод — та самая часть, что не давала мне спать по ночам: он шёл по семьям. Не наугад. Систематически. Сперва самый дальний родственник, потом следующий, потом следующий, продвигаясь к центру, как вода находит слив. К тем, по кому ты бы и вправду тосковал. Он просчитал всех, кого я люблю, начал с краёв и шёл внутрь, вычёркивая имена, и всё это время я решал то же уравнение, что и он, точно зная, где кончается линия. Эдди Брок теперь Карнаж. Долгая история. И из-за связи Карнаж знает. Моё имя. Моё лицо. Где спят те, кого я люблю. Вот о чём никто не предупреждает насчёт тайной личности — она тайна лишь до тех пор, пока не перестаёт ею быть, и тогда выясняется, что она никогда тебя не защищала. Она просто копила счёт. И Пол погиб. Мне нужно осторожно подбирать слова в этой части, потому что я четыре года таил обиду на этого человека и больше не имею на это права. Пол Рабин. Человек, которого Мэри Джейн нашла в другой реальности, пока меня там не было. Человек, с которым она провела добрую часть четырёх лет из-за временно́й истории, которую я до сих пор не до конца понимаю. Человек, что помог ей растить двоих детей, которые никогда не были моими. Тот, кого она выбрала, — или не выбрала, они расстались ещё раньше, всё сложно, всё, что касается Мэри Джейн и меня, теперь сложно, это слово мы используем, чтобы не использовать настоящие. Терзатель пришёл за Диланом. Сыном Эдди. И Пол — у которого не было ни сил, ни паучьего чутья, ничего, — Пол встал перед мальчиком и сказал: я его семья, я бы умер за этого ребёнка, разве это не семья, — и выгадал Дилану секунд тридцать собственным телом. Этого хватило, чтобы спасти мальчишку, и не хватило, чтобы спасти себя. Он умер на руках у симбиота. На руках у Мэри Джейн. Говоря ей, что он ничего не значит. Он умер так, как я всегда думал умру я. Защищая чужого ребёнка, выгадывая время, говоря держащему его, что он того не стоит. Он умер как я. А я четыре года думал, что он — человек, который забрал мою жизнь, и выясняется, что он был просто ещё одним парнем, готовым сделать храброе, глупое, смертельное дело, не задумавшись ни на секунду. Так что теперь я даже не могу таить на него обиду чисто. Паркеровское везение. Оно добирается до всего. Даже до обид. Особенно до обид. Чтобы остановить остальное, я сделал глупость. Я взял Карнажа. Связался с ним, намеренно, с открытыми глазами, потому что Эдди был повержен, а кто-то должен был удержать худшую тварь в городе, и этим кем-то был я. Как всегда. Потом я снял его обратно — что, по всей видимости, не способен сделать почти никто из живых, — и я его одолел, и мне бы очень хотелось сказать тебе, что это ощущалось как победа. По большей части это ощущалось как выживание. А это другая штука в одежде победы. И в конце концов я даже не остановил Терзателя. Это сделала Мэри Джейн. Веном. Он пошёл за Мэй и за её тётей Анной, и симбиот достал его — затащил вверх по стене и сбросил с крыши, и он упал, и он умер, и на этом всё должно было кончиться. Только когда я её нагнал и спросил, что случилось, она сказала: он упал. А я занимаюсь этим достаточно долго, чтобы узнать звук человека и симбиота, которые оба не уверены, кто из них только что убил человека. Я спросил её снова, через несколько дней, совсем тихо, уверена ли она, что всё было именно так. И она захлопнула и эту дверь тоже. Другую дверь. Та же Мэри Джейн. Вот тебе итоговый счёт. Любовь всей моей жизни — инопланетянка. Её бывший погиб героем у неё на руках. Мой старейший враг — чей-то отец, носящий худшего симбиота на свете. И я не смог остановить ничего из этого — я связался с чудовищем и всё равно был превзойдён в геройстве женщиной, которая зовёт меня своим другом. Я на четыре месяца задолжал за квартиру. Хозяин начал писать бо́льшим шрифтом. Я дерусь с богами и не могу сохранить живым комнатное растение, и где-то там, прямо сейчас, каждая взвывшая сирена — на каком-то уровне, от которого я не могу отговориться, — моя вина. Ах да. И ещё кое-что. Выясняется, что у меня есть двоюродный брат. Его зовут Мак. Кормак Крейн. Терзатель шёл по семейному древу, и Мак был на нём, а значит, Мак был кровью, а значит, где-то там тридцать с лишним лет по Нью-Йорку ходил целый человек с паркеровской ДНК, и никто — ни Мэй, никто — мне так и не сказал. Я могу уложить Вестника Галактуса. Я держал здание над головой одной рукой. Я оплакал три миллиона незнакомцев, по одному, и не сломался. А уследить за собственной семьёй не могу. И вот что насчёт Мака, вот что я не могу перестать прокручивать, — Он похож на дядю Бена. Не чуть-чуть. Очень. Та же челюсть. Та же манера стоять в дверях, будто извиняешься за место, которое занимаешь. Мэй увидела его и она — Питер остановился. Он опустил руку. Он не заметил, что поднял её, — что где-то во второй половине рассказа красный свет снова выполз из его ладони, тонкий как паутина и потрескивающий как оборванный провод под дождём, оплетая пальцы, живой. Он угас, когда Питер сжал кулак. Ветер прошёл по верху водонапорной башни на Рузвельт-авеню. Каин примостился на её краю — так, как Каин примащивался на всём, — слушая с неподвижностью человека, которого однажды вырезали из реальности, и который потом научился не принимать ничего как должное. Майлз сидел по другую руку от Питера, капюшон спущен, колени подтянуты к груди — и он не сказал ни слова за десять минут, что для Майлза было своего рода тревожным сигналом. — …Она потеряла сознание, — закончил Питер. Тихо. Теперь обращаясь к ним, просто, когда чары рассказа спали. — Мэй. Когда Мак ей сказал. Прямо за её собственным обеденным столом. Майлз нашёл голос. Он вышел тихим. — Пит. Твоя рука. — Я знаю. — Это же — это моя фишка. — Голос Майлза взлетел, обиженный. — Веномный удар. Мой и Джесс. У тебя силы двадцать лет, и ты решаешь отрастить совершенно новую сейчас? — Это не удар. — Питер перевернул ладонь, наблюдая, как память о свете движется по ней. — Это чутьё. Ты знаешь, как оно всегда работало — оборонительно. Предупреждение. Пригнись, увернись, покалывание, та штука, что спасала мне жизнь тысячу раз, вопя, чтобы я двигался. Оно всегда указывало только в одну сторону. Наружу. На опасность. Он размял пальцы. — В драке с Брайаном что-то перевернулось. Я перестал использовать его, чтобы убегать, и начал пропускать его сквозь себя. Наружу, а не внутрь. Оно перестало быть тревогой и стало — он подыскивал слово, — равновесием. Впервые оно работает в обе стороны. Защищает и бьёт. Равновесие. Будто эта штука наконец достроилась до самой себя, а я просто никогда раньше ей не позволял. — Это невероятно, — выдохнул Майлз. — Меня это ужасает. — Почему? — Потому что я всю жизнь боялся этих рук. — Питер посмотрел на ладонь так, будто она принадлежала незнакомцу. — Каждая драка — знаешь, о чём я думаю? Не о злодее. О восьми миллионах человек. О каждой стене, сквозь которую я могу пролететь слишком быстро. О каждом ударе на два процента сильнее нужного. Я построил клетку вокруг того, что я есть, потому что другой вариант — размазать человека по улице. А вселенная только что залезла в клетку и вручила мне оружие. Нечто наступательное. Нечто, что хочет наружу. — Он сглотнул. — Когда оно включилось посреди драки — шум такой громкий, что я не мог думать, — единственное, что его утихомирило, был один вопрос. Что будет, если я потеряю контроль? И единственный ответ, что сработал, был: отпусти. Просто отпусти. Я так и сделал. И это было самое лёгкое, что я когда-либо делал в жизни. Под ними гудел город. — Это не дар, — сказал Питер. — Это бо́льший замок, которого нужно бояться. Каин заговорил впервые. Низко. Ровно. — Ты рассказал всё это, — сказал он, — как человек, читающий сводку погоды. Три миллиона смертей. Слияние с Карнажем. Любовь всей твоей жизни, обратившаяся в чудовище. Человек, умерший у неё на руках. Ты выложил это плоско, по порядку, без интонаций, будто ничто из этого тебя не задело. — Пауза. — Меня однажды стёрли из реальности, Питер. Я знаю, как звучит человек, который онемел, чтобы устоять. Ты не онемел. Ты чувствуешь каждый кусок этого. Ты просто складываешь это туда, где никто не увидит, а потом отпускаешь шутку про квартплату. Питер промолчал. — Ты хоронишь всё, — сказал Каин. — Вот чего в тебе никто не улавливает. Потому что ты делаешь это с улыбкой. Потом он сошёл с края водонапорной башни, и его лицо застыло в чём-то, чего Питер за годы научился остерегаться. То выражение, что появлялось у Каина перед тем, как он делал то, о чём никто не просил. — Бен должен узнать про Мака, — сказал Каин. Температура на крыше упала на десять градусов, и ветер был тут ни при чём. — Нет, — сказал Питер. — Питер… — Нет. — Теперь он тоже был на ногах. — С чего бы мне что-то говорить Бену? С чего Бену вообще быть в этом замешанным? — Потому что… — Потому что он кто, Каин? Семья? — Голос Питера не повысился. Он пошёл в другую сторону — тихий, плоский и опасный, голос из квартиры, голос с Демонстрации. — Знаешь, что Бен делал, пока я был в космосе? Пока я держал сферу и смотрел, как умирают три миллиона человек? Он носил моё лицо в «Рэнде» и ему стало скучно. Брайан Неринг доверял ему — доверял мне, потому что думал, что смотрит на меня. Они были близки к тому, чтобы вместе закончить нечто хорошее. Нечто, что помогло бы людям. И Бен понял, что если оно сработает, заслуга достанется Питеру Паркеру, а не Бену Рейли. Так что он саботировал это. Кодом. Маленькой шуткой в мой адрес. И это взорвалось Брайану в лицо и превратило хорошего человека в тварь, что прямо сейчас расползается по этому городу и ненавидит меня — меня — за то, чего я не делал и о чём не знал, пока не стало уже поздно. Он тяжело дышал. Не от напряжения — от напряжения он больше не уставал. От этого. — Человек был уничтожен, нося моё имя, — сказал Питер, — потому что Бен не выносил сделать хоть одно доброе дело, если оно выставляло меня в хорошем свете. Так что нет. Бен не получает двоюродного брата. Бен не получает семейной тайны. Бен не имеет права заявиться на приятные части после того, как поджёг всё остальное. Молчание. Потом Каин, очень тихо: — Он всё равно должен знать. — Каин… — Послушай меня. — Каин шагнул ближе, и в его голосе было что-то, чего не было в квартире шесть недель назад, — что-то, что он подцепил на кухне в Форест-Хиллз за чашкой чая, которую едва мог держать. — Ты прав насчёт Брайана. Во всём. Бен поступил как трус, и человек за это расплачивается, и Бен тоже расплатится, рано или поздно, потому что так это работает. Я этого не оправдываю. — Вдох. — Но я сидел с Мэй. Я слышал, что сделало с тобой то, что ты несёшь всё в одиночку, — что ты тот, кто никогда не даёт никому разделить ношу. Она всю твою жизнь верила в ложь, в которую тебе нужно было, чтобы она верила. И я не собираюсь стоять здесь и смотреть, как эта семья продолжает делать ровно то, что тебя сломало. Питер не двинулся. — Кто-то узнаёт что-то настолько большое — узнаю́т все, — сказал Каин. — Хватит тайн, которые хранят, чтобы защитить друг друга. Вот болезнь. Вот настоящая паркеровская проблема — не везение. Молчание. Тебе не обязательно прощать Бена. Я об этом не прошу. Но он имеет право знать, что в этой семье есть кровь, о которой никто из нас не знал. То же право, что было у тебя. Он повернулся к краю. — Если ты ему не скажешь, скажу я. Я знаю, где он. — Каин натянул капюшон. — Он ходит туда же, куда ходил я, когда не понимал, почему у меня трясутся руки. — Он оглянулся, один раз. — Он у Мэй. И его не стало — за край, нить паутины поймала тьму, падение в сторону Форест-Хиллз. Майлз и Питер остались на водонапорной башне одни. Через некоторое время Майлз осторожно сказал: — …Многовато всего. Питер уронил лицо в ладони. Руки, что могли удержать здание. Руки, что теперь, дай он им волю, могли метать молнии. — Ага, — сказал он в ладони. — Добро пожаловать в семью, малыш.