Пустота

Лес подобрался к деревне не сразу. Сначала просто стал ближе на два шага, на три. Потом ветки начали тянуться к огородам, будто хотели его потрогать, погладить. Мужики пытались вырубить подступающий к деревне лес, возвращались затемно и молчали. Не сговариваясь.       А потом пропал смех.       Это заметили не сразу. Ну, подумаешь, притихли люди. Зима на носу, забот много. Но когда на рождество никто не запел, вот тогда всполошились.       Первым сгнил Пахом-кузнец. Он ещё ходил, ещё ковал, но глаза стали как у рыбы мутные, смотрят сквозь. Баба его грела ночами, а он лежал как бревно, как будто не дышал даже. А утром вставал и шёл в кузню. Молот поднимал, опускал. Поднимал, опускал. Без остановки, без смысла. Просто двигался, потому что надо.       За ним захерели другие.       Молодые парни перестали выходить на улицу. Сидели в углах, смотрели в стены. Иногда один дёргался, открывал рот, будто хотел крикнуть и застывал. Глаза белели, рот закрывался. Садился обратно.       Девки высохли за неделю. Кожа обтянула скулы, волосы потускнели, стали как пакля. Они ещё ходили за водой, ещё месили тесто, но пальцы не гнулись, хлеб выходил чёрный и тяжёлый, как земля.       Дети перестали играть. Самые маленькие просто лежали в люльках и смотрели в потолок. Не плакали, не просили есть. Матери забывали их кормить. Память утекала, как вода сквозь пальцы.       Старая Агафья поняла первой. Выползла на крыльцо, понюхала ветер и завыла. Не по-человечьи, а по-звериному. Соседи смотрят, а старуха ползёт к лесу, царапает землю ногтями, бормочет: Отдай... отдай ... не твоё... не твоё...       Доползла до первой сосны и затихла. Утром ее нашли, глаза открыты, рот землей набит. Сама жевала, пока ползла. Или её кормили.       Из леса вышел Леший через три дня.       Никто не видел, как он идёт. Просто в одно утро стоял посреди деревни. Старый, сгорбленный, в лохмотьях, из-под которых ничего не видно, только темнота. Глаза как у кузнеца Пахома, как у дохлой рыбы, большие, мутные. Рот не двигался, но голос шёл отовсюду: Спасибо за угощение.       Поклонился. Медленно, с хрустом.       И пошёл обратно в лес. А на снегу следов не оставалось, там, где ступал, снег был белый, нетронутый. Будто шёл он над землёй.       В избе у Пахома что-то грохнуло. Кузнец упал, лежит на полу кузни, молот рядом, глаза открыты, а в руке зажата тряпичная кукла.       Утром умерло сразу семеро. Просто перестали дышать. К вечеру ещё десять. Дети в люльках остыли раньше, чем матери спохватились.       Те, кто остался, не плакали. Слёз не было. Внутри было пусто, сухо, как в печи, где давно не топили. Сидели по домам, ждали.       А лес стоял тихо. Совсем тихо. Даже ветер не шумел, даже птицы молчали.       Леший пировал…       Весной в ту деревню зашли люди из соседнего села. Дома целы, печи ещё тёплые, в кузне огонь, в люльках тряпьё детское. А людей нет. Совсем.       Только на околице, у самого леса, на берёзе висела старая тряпичная кукла.       Кто-то повесил её за шею.       Лес подобрался ещё на шаг. P.s. Cамое страшное это не смерть, а когда внутри становится пусто, когда ты есть, но тебя уже нет.