Ты пахнешь моим

***

Тишину нарушил резкий звук будильника. Чимин вздрогнул и попытался резко сесть, но тело отозвалось тяжелым свинцом. Каждое движение сопровождалось тянущей сладостью внизу живота и ноющей болью в мышцах. Он попытался встать, забыв, что вчерашний вечер плавно перетек в глубокую ночь, полную собственнической страсти его альфы. Стоило ступням коснуться холодного пола, как колени просто отказались держать вес. — Ой! — Чимин глухо охнул, приземляясь на ковер. Он выглядел сейчас как падший ангел: растрепанные светлые волосы, сползшая на одно плечо шелковая пижама и... метки. Чонгук никогда не скромничал. Синеватые пятна и яркие засосы покрывали шею, ключицы и внутреннюю сторону бедер. Казалось, на Чимине не осталось и сантиметра кожи, который бы не заявлял: «Принадлежит Чону». — Куда ты собрался, Мини?.. — раздался низкий, рокочущий бас со стороны кровати. Чонгук даже не открыл глаз. Он лежал на животе, зарывшись лицом в подушку, которая все еще пахла омегой. Его голос был пропитан собственничеством и сонным недовольством. Несмотря на семь лет вместе, Чонгук так и не научился отпускать Чимина от себя по утрам. — У меня... у меня сегодня открытие выставки, Чонгук-и, — пропыхтел Чимин, пытаясь подняться, опираясь на край кровати. — Я же просил тебя быть осторожнее вчера! Я теперь ходить нормально не могу, а мне нужно встречать критиков. Чонгук наконец открыл один глаз. В этом взгляде, даже сонном, читалась мощь человека, который привык управлять корпорациями. Он приподнялся, одеяло сползло к пояснице, обнажая мощную спину. — Зачем тебе критики? — Чонгук нахмурился, наблюдая, как его омега хромает в сторону гардеробной. — Я уже сказал своему секретарю, чтобы он выставил чек на всю твою коллекцию. Назови любую сумму. Я хочу, чтобы эти картины висели в моем кабинете, а не в домах чужих людей. Чимин замер и обернулся, его щеки вспыхнули от возмущения: — Опять ты за свое! Я художник, а не твоя содержанка. Я хочу, чтобы люди покупали мой талант, а не твою щедрость! Чонгук лишь ухмыльнулся, медленно вставая с кровати. Его огромная фигура мгновенно заполнила пространство. — Твой талант бесценен, поэтому я и хочу его монополизировать. Разве это не логично? Чимин стоял посреди комнаты, смешно надув губы и сжимая кулаки. В лучах утреннего солнца он выглядел как рассерженный котенок, но его глаза горели настоящим упрямством. — Конечно, господин Чон Чонгук! — язвительно бросил он, вскинув подбородок. — Ты великий миллиардер, ты можешь купить весь Сеул, все галереи мира и даже воздух, которым я дышу! А я — «всего лишь» художник. Но мои картины — это моя душа, и я не позволю тебе запереть их в твоем золотом сейфе только потому, что ты патологический собственник! Чонгук даже не шелохнулся. Он лишь поудобнее устроил голову на ладони, лениво наблюдая за этой сценой. Его взгляд, тяжелый и темный, медленно скользил по фигуре омеги. Ему нравилось, когда Чимин злился — в такие моменты его запах корицы становился терпким и острым. — Именно поэтому я их и покупаю, Мини, — спокойно отозвался Чонгук, прикрыв один глаз. — Потому что твоя душа должна принадлежать только мне. Чимин лишь фыркнул, понимая, что спорить с этим непробиваемым человеком бесполезно. Он развернулся и, стараясь сохранять достоинство, направился к ванной комнате. Зрелище было эстетически безупречным. Чимин шел полностью обнаженным, и его походка — чуть неровная, прихрамывающая из-за слабости в коленях — заставляла Чонгука довольно щуриться. На светлой коже спины Чимина отчетливо виднелись покраснения от крепких пальцев альфы, а ниже... Чонгук засмотрелся на то, как аппетитно перекатывались мышцы на бедрах и округлых ягодицах омеги при каждом шаге. На левой половинке попы красовался свежий, яркий отпечаток ладони — «автограф», оставленный Чонгуком в порыве страсти пару часов назад. Чимин скрылся за дверью душа, демонстративно громко щелкнув замком. Чонгук проводил его взглядом до самой двери, и на его губах заиграла самодовольная, хищная улыбка. Он знал, что через полчаса Чимин выйдет оттуда, все еще ворча, но уже более спокойным. А пока... Альфа с наслаждением рухнул обратно на подушки, зарываясь носом в то место, где спал Чимин. — Иди, работай, мой маленький творец, — прошептал он в пустоту спальни. — Всё равно в конце дня ты вернешься в мои руки. Он закрыл глаза, решив вздремнуть еще минут двадцать, пока шум воды в душе убаюкивал его, напоминая о том, что его сокровище всё еще здесь, под его защитой. Чимин стоял перед огромным зеркалом в ванной, окруженный облаком пара и ароматом дорогого парфюма. Его лицо было сосредоточенным — сейчас он работал не над холстом, а над собственной кожей. С помощью плотного профессионального грима он слой за слоем перекрывал яркие «метки» прошедшей ночи. Самым сложным было спрятать главную метку на основании шеи. Ту самую, которую Чонгук поставил ему еще семь лет назад, в самом начале их пути. Она давно стала частью его тела, символом их неразрывной связи, но сегодня, в мире высокого искусства, Чимин хотел быть просто «художником Паком», а не «омегой великого Чона». Когда он наконец вышел в спальню, на нем были широкие дизайнерские брюки с высокой талией и полупрозрачная шелковая блуза свободного кроя — его любимый стиль, подчеркивающий изящество. Чонгук, уже успевший сесть в кровати с планшетом в руках, мгновенно оторвался от дел. Его брови поползли вверх, а взгляд стал тяжелым и недовольным. — Это еще что такое? — проворчал альфа, обводя фигуру Чимина взглядом. — Чимин, ты выглядишь так, будто собрался на свидание, а не на работу. Эта блузка... она же просвечивает всё! Любой встречный будет пялиться на твои плечи. — Это мода, Гуки! Это эстетика моей коллекции, — Чимин поправил воротник, стараясь не смотреть на Чонгука, зная, как тот умеет давить авторитетом. — Это не эстетика, это провокация, — Чонгук отбросил планшет и встал, подходя вплотную. Его властная аура заполнила комнату. — Живо сними это. Надень что-нибудь закрытое. Тот серый костюм или хотя бы плотную рубашку. Я не хочу, чтобы кто-то, кроме меня, видел линии твоего тела под этим шелком. Чонгук протянул руку, собственнически коснувшись талии Чимина, и его голос стал еще ниже: — Смени стиль, Мини. Не заставляй меня ехать с тобой и лично выгонять из зала каждого, кто посмотрит на тебя слишком долго. Чимин упрямо вскинул подбородок, поправляя тонкую ткань блузы. Его пальцы слегка подрагивали, но голос звучал решительно: — Я пойду именно так, Чонгук. Это мой день, моя выставка, и я не собираюсь прятаться в коконе из скучных костюмов только из-за твоей необоснованной ревности! Воздух в спальне мгновенно похолодел. Чонгук не стал спорить словами. В один стремительный шаг он оказался рядом, и его рука, словно стальной капкан, сомкнулась на предплечье Чимина. Хватка была настолько сильной, что кожа омеги моментально побелела под его пальцами. Чонгук резко притянул Чимина к себе, заставляя того уткнуться носом в свою широкую грудь. Альфа наклонился к самому уху Чимина, и его голос зазвучал пугающе спокойно, с теми самыми властными нотками, которые заставляли трепетать подчиненных в его корпорации. — Послушай меня внимательно, Мини, — пророкотал он, и от этого тона у Чимина по спине пробежал холодок. — Семь лет назад я позволил тебе заниматься этим хобби, но я не позволил тебе выставлять себя напоказ перед всем Сеулом в прозрачной тряпке. Чонгук чуть сильнее сжал его руку, напоминая о своей силе. — Если ты сейчас же не переоденешься, я вспомню старые времена. Я запру тебя в этом пентхаусе, отключу связь и сделаю так, что ты не то что на работу — ты до ванной дойти не сможешь целый месяц. Ты же знаешь, я могу это устроить. Тебе напомнить, как сладко ты плачешь, когда не можешь сбежать из этой кровати? Чимин замер, чувствуя, как внутри всё сжимается от смеси страха и странного, запретного возбуждения. Он знал, что Чонгук не шутит. Этот человек был достаточно богат и безумен, чтобы действительно остановить мир ради того, чтобы его омега принадлежал только ему. — Ч-чонгук... — выдохнул Чимин, глядя в его темные, почти черные от ярости и страсти глаза. — Ты не посмеешь... Сегодня же открытие... — Проверим? — Чонгук чуть приподнял бровь, и его свободная рука легла на шею Чимина, прямо поверх слоя грима, скрывающего метку. — Иди и надень что-нибудь закрытое. У тебя пять минут, иначе выставка откроется без своего главного героя. Чимин попытался вырваться, дернув плечом и отводя взгляд, полный обиды и бессилия. Но для Чонгука это было лишь искрой, разжигающей пламя. Альфа перехватил его вторую руку, прижимая к себе так плотно, что между ними не осталось и сантиметра воздуха. — Пытаешься сбежать от меня? — опасно низким голосом прошептал Чонгук. Прежде чем Чимин успел ответить, губы альфы накрыли его собственные в требовательном, властном поцелуе. Это не была нежность — это было заявление о правах. Чонгук чуть отстранился, спускаясь к шее, именно туда, где Чимин так старательно наносил грим. Раздался негромкий звук, и на светлой коже, прямо поверх маскирующего средства, расцвел новый, яркий багровый след. — Теперь точно не выйдешь в этой блузке, — удовлетворенно хмыкнул Чонгук, отпуская его руки. — Иди. Переодевайся. Чимин, тяжело дыша и чувствуя, как горят щеки, понял: спорить бесполезно. Его альфа был слишком серьезен в своих угрозах о «домашнем аресте» на месяц. Вздохнув, он вернулся к гардеробной. Спустя десять минут Чимин вышел, и даже Чонгук на мгновение замер, залюбовавшись. На Чимине теперь были узкие черные брюки, идеально подчеркивающие его стройные ноги, и темно-изумрудная водолазка из тончайшего кашемира с высоким горлом. Сверху он набросил приталенный черный пиджак с изысканной брошью в виде серебряного пера. Этот образ был закрытым, строгим, но в то же время невероятно сексуальным и дорогим. Высокий воротник водолазки полностью скрывал все «художества» Чонгука, оставляя лишь безупречный овал лица Чимина и его сияющие глаза. — Так лучше? — сухо спросил Чимин, поправляя манжеты. Несмотря на покорность, в его голосе всё еще слышалось недовольство. Чонгук поднялся, подошел сзади и обнял его за талию, глядя на их отражение в зеркале. — Идеально. Теперь все увидят великого художника, а не то, что принадлежит только мне. Он достал из кармана ключи от машины и шепнул на ухо: — Я сам тебя отвезу. И буду в первом ряду, чтобы видеть, как ты сияешь.

***

Зал галереи был наполнен приглушенным светом, ароматом дорогого вина и негромким гулом голосов элиты Сеула. Чимин действительно сиял. В своей изумрудной водолазке и строгом пиджаке он выглядел как драгоценный камень в дорогой оправе. Его движения были грациозными, а улыбка — профессиональной и чарующей. Чонгук, как и обещал, занял позицию «хищника в засаде». Он стоял чуть поодаль, в тени одной из колонн, с бокалом виски в руке. Его идеальный черный костюм и тяжелый, сканирующий взгляд заставляли многих гостей обходить его стороной. Он не сводил глаз с Чимина, фиксируя каждое рукопожатие и каждую затянувшуюся улыбку. Возле центрального полотна к Чимину подошел один из весьма влиятельных инвесторов — мужчина средних лет, который явно интересовался не только искусством. Он позволил себе слишком вольную улыбку и, понизив голос, коснулся плеча Чимина. — Господин Пак, ваши работы... они такие же чувственные, как и вы сами. Может быть, мы обсудим покупку всей серии за закрытым ужином? — он подался вперед, явно флиртуя и игнорируя личное пространство омеги. Чимин вежливо улыбнулся, собираясь ответить, но не успел. Воздух в радиусе трех метров словно наэлектризовался. Чонгук появился рядом мгновенно, его высокая фигура буквально заслонила собой свет. Он мягко, но непоколебимо перехватил руку инвестора, убирая её от плеча Чимина. — Имейте совесть, господин Ли, — голос Чонгука прозвучал как низкий рык, от которого у окружающих пробежали мурашки по коже. Он не отпускал руку мужчины, глядя ему прямо в глаза с леденящим спокойствием: — И имейте в виду: не стоит трогать чужих мужчин. Особенно если этот мужчина — Чон Чимин. В зале повисла мертвая тишина. Слово «Чон», добавленное к фамилии Чимина, прозвучало как официальное клеймо собственности. Инвестор побледнел, мгновенно узнав в этом «охраннике» главу мощнейшей корпорации страны. — Я... я прошу прощения, господин Чон. Я не знал... — пролепетал он, пятясь назад. Чонгук лишь поправил пиджак и собственнически приобнял Чимина за талию, притягивая к своему боку. — Теперь знаете. Чон Чимин мой муж. Идите, наслаждайтесь искусством. Издалека. Чимин лишь тихо вздохнул, чувствуя, как пальцы Чонгука крепко сжимают его бедро сквозь ткань брюк. Он знал, что дома его ждет долгий разговор о том, почему он «позволил» этому человеку прикоснуться к себе. Ярость Чонгука была почти осязаемой. Он не обращал внимания на вспышки камер и шепот гостей — для него в этом зале существовал только Чимин и те грязные взгляды, которыми его окидывали чужие мужчины. — Выставка окончена, — отрезал Чонгук, стальным хватом впиваясь в запястье Чимина. — Что ты творишь?! Чонгук, отпусти! — Чимин почти бежал за ним, спотыкаясь на своих ноющих после утра ногах. — Люди смотрят! Ты позоришь меня! — Пусть смотрят! Пусть знают, чье ты сокровище, — рычал Альфа, заталкивая омегу в салон своего черного суперкара. — Ты снова это делаешь, Чимин. Позволяешь им пускать слюни на твое тело, позволяешь касаться себя. Ты забыл, что было в прошлый раз? Мотор взревел, и машина сорвалась с места, превращая городские огни в размытые полосы. Чимин вжался в сиденье, его сердце колотилось о ребра. — Ты сумасшедший! Ты всех распугал! Никто теперь не купит мои картины, они будут думать, что я лишь твоя игрушка! — кричал Чимин, и слезы обиды закипали в глазах. — Тебя волнуют только эти куски холста?! — Чонгук ударил ладонью по рулю, не сбавляя скорости. — А меня волнует то, что каждый встречный ублюдок мечтает забрать тебя у меня! Визг тормозов разрезал ночную тишину. Машина замерла у обочины пустынного шоссе, вдали от городских камер и свидетелей. — Я так больше не могу, — прошептал Чимин, дрожащими руками отстегивая ремень. — Ты душишь меня своей любовью. Всё, Чонгук. Я ухожу. Мы разведемся. Он выскочил из машины, глотая холодный ночной воздух, но не успел сделать и трех шагов. Дверь водителя захлопнулась с пугающим грохотом. — Развод?! — голос Чонгука сорвался на рык. Он поймал Чимина за талию и с силой впечатал его спиной в горячий капот автомобиля. — Ты, видимо, забыл, что бывает с теми, кто пытается бросить Чон Чонгука? Семь лет, Чимин! Ты думал, я просто помашу тебе ручкой? Чонгук был вне себя. Ревность, власть и первобытный инстинкт собственника затмили разум. Он грубо рванул ткань тех самых дорогих брюк, которые так тщательно выбирал Чимин. — Нет... Чонгук, не здесь... Пожалуйста! — взмолился омега, чувствуя холод металла капота под собой и обжигающую ярость альфы сверху. Но Чонгук не слушал. Он вошел в него резко, без подготовки, выбивая из легких Чимина стон боли и отчаяния. Это не было любовью, это было клеймением. Грубые толчки заставляли машину раскачиваться, а пальцы Чонгука до синяков впивались в бедра омеги. — Ты. Никуда. Не уйдешь, — чеканил Чонгук с каждым движением, вминая Чимина в капот. — Ты монстр! — закричал Чимин, запрокидывая голову и заходясь в рыданиях. — Слышишь? Ты просто монстр! Чонгук лишь сильнее сжал его горло одной рукой, заставляя смотреть себе в глаза — темные, полные безумной страсти и боли. — Твой монстр, Мини. Твой единственный монстр. Металл капота под телом Чимина уже давно перестал казаться холодным — он раскалился от их тел, а сама машина мерно и тяжело скрипела в такт сокрушительным толчкам Чонгука. Шоссе было пустым, лишь редкий ветер доносил запахи ночного леса, но для этих двоих мир сузился до пространства между ними. Чонгук, тяжело дыша, впился зубами в нежную кожу на шее Чимина, прямо над тем местом, где пульсировала вена. Его голос, хриплый и сорванный, вибрировал прямо в груди омеги: — Семь лет, Чимин... — очередной резкий толчок заставил Чимина вскрикнуть, вцепляясь пальцами в плечи альфы. — Семь лет ты грозишься уйти, и каждый раз это заканчивается здесь. Под моим телом. В моей власти. Ты действительно думал, что я отпущу то, что вросло в мою душу? Я буду трахать тебя, клеймить тебя и держать рядом до самого последнего вздоха. Твоего или моего. Чимин, чей гнев еще минуту назад казался непреодолимым, начал медленно плавиться. Это была их общая девиация, их порочный круг. За семь лет он привык к этой тяжелой, собственнической любви, которая душила и одновременно давала жизнь. Его крики «монстр» сменились на рваные, тягучие стоны. Тело омеги, вопреки разуму, предательски отозвалось на грубость. Чимин перестал сопротивляться; он обхватил талию Чонгука ногами, притягивая его еще ближе, и сам начал активно насаживаться на него, встречая каждый толчок с отчаянной жаждой. — Да... — прохрипел Чимин, закидывая голову назад и подставляя шею под новые укусы. — Да, Гуки... сильнее... Слезы всё еще катились по его щекам, но это были уже не слезы обиды, а слезы экстаза и осознания своей участи. Он притянул лицо Чонгука к себе, заставляя того посмотреть в свои затуманенные удовольствием глаза. — Я никуда не уйду... — выдохнул Чимин в самые губы альфы, задыхаясь. — Я никогда не смогу уйти от тебя. Ты мой сумасшедший... а я твой. Слышишь? Только твой. Чонгук утробно зарычал, услышав эти слова. Это было именно то признание, ради которого он был готов сжечь весь мир. Он перехватил руки Чимина, вплетая свои пальцы в его, и прижал их к капоту, окончательно забирая контроль над ситуацией.

***

Последний толчок был настолько сильным, что искры перед глазами Чимина слились в сплошное белое полотно. Тело, измученное утренней слабостью и ночной вспышкой ярости Чонгука, не выдержало. Сознание Чимина просто погасло, и он обмяк на капоте, как сломанная кукла, едва Чонгук довел их обоих до изнурительного финала. Чонгук тяжело дышал, его лоб упирался в плечо омеги. Когда он понял, что Чимин не двигается, внутри всё на мгновение похолодело, но страх быстро сменился привычным чувством контроля. — Мини? — он приподнял лицо омеги. Глаза Чимина были закрыты, на щеках застыли дорожки слез. Чонгук неторопливо привел их в порядок. Он подхватил бессознательное тело на руки и переложил на заднее сиденье своего автомобиля, бережно, но по-хозяйски накрыв своим пиджаком. Сев за руль, Чонгук уже не гнал. Он ехал спокойно, одной рукой придерживая телефон. — Это Чон, — коротко бросил он в трубку своему секретарю. — Галерея. Все картины Пака. Снимите их с продажи немедленно. Счёт оплачен. Если кто-то из инвесторов будет возмущаться, особенно господин Ли, — напомните ему о его налоговых проверках. Ни одна картина не должна покинуть зал в чужие руки. Всё — ко мне в поместье. Он отключил связь и посмотрел в зеркало заднего вида на спящего омегу. В груди Чонгука пекло от собственничества. Его душила сама мысль о том, что кто-то другой может смотреть на плоды воображения Чимина, на то, что тот создавал своими тонкими пальцами. Каждое движение кисти, каждая эмоция на холсте — это была часть Чимина, а значит, принадлежала Чону. — Я предупреждал тебя, малыш, — прошептал Чонгук, въезжая в подземный паркинг пентхауса. — Ты сам вынудил меня вернуться к старым методам. Он вынес Чимина из машины и поднялся на лифте прямо в спальню. Тихий щелчок электронного замка на массивной двери прозвучал как приговор. Чонгук уложил его на огромную кровать и сел рядом, перебирая пальцами спутанные светлые волосы. Завтра Чимин проснется и обнаружит, что его телефон заблокирован, выход из комнаты закрыт, а все его картины, которыми он так гордился, стоят упакованными в гостиной — купленные его собственным альфой. Чонгук разделся и лег рядом, притягивая Чимина к себе и вдыхая запах корицы, смешанный с запахом своего пота и ярости. — Теперь ты в безопасности, — пробормотал он, засыпая. — Теперь ты только мой.

***

Когда Чимин открыл глаза, первое, что он почувствовал — это острая, пульсирующая боль, которая волнами расходилась от поясницы по всему телу. Горло саднило, а кожа на шее горела от укусов и засосов. Он попытался пошевелиться, но каждая мышца протестовала, напоминая о грубости на капоте машины. Чимин огляделся. Знакомые стены спальни. Тишина. Он рванулся к двери, хромая и шипя от боли, но ручка даже не шелохнулась. Заперто. — Сумасшедший... — прошептал Чимин, и его голос сорвался на хрип. — Чонгук, ты просто больной ублюдок! Он в отчаянии ударил кулаком по массивной двери, но та лишь отозвалась глухим звуком. Чимин сполз на пол, обхватив колени руками. Его трясло от обиды. — Как он мог снова это сделать? Спустя столько лет... опять эта клетка! — Чимин закрыл глаза, и новые слезы обожгли щеки. — Я хотел, чтобы мир увидел мои картины. Я хотел признания как художник, а не как вещь в коллекции миллиардера! Он купил их... он просто купил мой талант, чтобы спрятать его под замок! В этот момент за дверью послышались тяжелые, уверенные шаги. Чимин замер, сжимая челюсти. Он знал эту походку. Щелкнул замок, и дверь медленно отворилась. На пороге стоял Чонгук — безупречно одетый, в свежей рубашке, с подносом в руках, на котором стоял завтрак и обезболивающее. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, словно вчерашнего кошмара на шоссе не существовало. — Ты проснулся, Мини, — невозмутимо произнес Чонгук, проходя в комнату. — Я принес тебе поесть. Тебе нужно восстановить силы, вчера ты был слишком... эмоционален. Чимин вскочил, несмотря на боль, и закричал: — Ты монстр, Чонгук! Зачем ты это сделал?! Зачем ты купил картины?! Они были предназначены для публики, для людей! Чонгук поставил поднос на столик и медленно повернулся к нему. В его глазах не было раскаяния — только ледяная, абсолютная уверенность в своей правоте. — Публика не заслуживает видеть то, что родилось в твоей голове, — спокойно ответил он, делая шаг к Чимину. — Всё, что ты создаешь — это часть тебя. А ты принадлежишь мне. Это логично, что твои картины теперь внизу, в моей галерее. В нашем доме. Ты никуда не пойдешь в ближайший месяц, Чимин. Твоя выставка теперь проходит здесь. Для единственного зрителя — для меня. — Я ненавижу тебя! — Чимин бросился на него, пытаясь ударить в грудь, но Чонгук легко перехватил его запястья, прижимая их к телу омеги. — Ненавидь, — прошептал альфа, наклоняясь к его лицу. — Но ты здесь. Под моим замком. В моей постели. И так будет всегда. Альфа подошел вплотную, его горячая ладонь легла на шею омеги, властно накрывая выпуклую, пульсирующую метку. Этот шрам, оставленный зубами семь лет назад, был не просто символом связи — он был печатью собственности, которую невозможно смыть. — Почему ты снова это делаешь? Спустя семь лет... — прошептал Чимин, дрожа под его пальцами. — Разве я не доказал свою верность? Чонгук чуть сильнее сжал пальцы, заставляя Чимина приподнять подбородок и посмотреть ему в глаза. В этом взгляде была бездна — темная, пугающая и абсолютно искренняя в своем безумии. — Потому что мир не перестает смотреть на тебя, Чимин-а, — пророкотал Чонгук. — Ты мой муж. Моя единственная пара. Моя плоть и кровь. Ты думаешь, семь лет что-то меняют? Моя жажда владеть тобой только растет. Я уничтожу любого — каждого, кто посмеет встать между нами или хотя бы просто коснуться тебя взглядом. При упоминании слова «уничтожу» внутри Чимина что-то оборвалось. Перед глазами, словно сквозь кровавую пелену, всплыл образ из далекого прошлого. Мин Юнги. Семь лет назад Юнги был его миром — тихим, творческим, пахнущим мятой и старыми виниловыми пластинками. Он был его парнем, его первой любовью. Но потом появился Чонгук. Властный, запредельно богатый и не знающий слова «нет». Чимин вспомнил, как Чонгук методично и жестоко разрушал жизнь Юнги: его карьеру, его репутацию, а затем и его самого, просто чтобы вырвать Чимина из его рук и запереть в своем золотом замке. — Ты... ты сделал это тогда, — прохрипел Чимин, в ужасе глядя на Чонгука. — Ты стер Юнги с лица земли только ради того, чтобы я был здесь. Чонгук лишь криво ухмыльнулся, его большой палец медленно погладил губу омеги. — И я сделаю это снова. С любым. Если потребуется, я сожгу этот город дотла, лишь бы ты оставался в этой комнате, за этой дверью, под моей защитой. Ты забыл, Мини? Твоя жизнь началась заново в тот день, когда я поставил эту метку. Прошлого нет. Есть только я. Чимин смотрел на него и понимал: этот человек никогда не изменится. Его любовь была болезнью, а их брак — прекрасной тюрьмой, фундамент которой был залит кровью его прошлого. — Ты настоящий монстр... — повторил Чимин, но на этот раз в его голосе было больше обреченности, чем гнева. — Твой монстр, — Чонгук склонился и запечатлел тяжелый, собственнический поцелуй прямо в метку на шее. — Иди завтракать. Я буду в кабинете. Дверь останется запертой ради твоего же спокойствия.

***

Прошел месяц. Для кого-то тридцать дней — это лишь страница в календаре, но для Чимина, запертого в четырех стенах роскошного пентхауса, это была вечность. Он перепробовал всё: изрисовал десяток холстов которые Чонгук тут же забирал в свою личную коллекцию, готовил изысканные ужины, играл на рояле и тонул в бесконечной, изнуряющей страсти своего альфы. Но стены начали давить. Ему не хватало шума улиц, запаха кофе в кофейне на углу и простого ощущения того, что он — человек, а не редкая птица в золотой клетке. Этим утром Чимин проснулся с четким планом. Он понял: криками и слезами Чонгука не взять. С этим мужчиной нужно действовать иначе — стать той самой идеальной, ласковой парой, от которой у миллиардера окончательно снесет крышу. Чонгук еще спал, его мощное тело было расслаблено, а на лице блуждала тень спокойствия, которое бывало у него только рядом с Чимином. Чимин мягко прикоснулся губами к его плечу, прокладывая дорожку из невесомых поцелуев к шее. — Гуки... — едва слышно прошептал он. Чимин медленно скользнул под тяжелое одеяло. Он знал каждую реакцию этого тела, знал, как заставить Чонгука забыть обо всем на свете. Омега спустился ниже, чувствуя, как альфа начинает пробуждаться от его прикосновений. Когда губы Чимина коснулись уже напряженного, твердого члена Чонгука, по комнате разнесся первый низкий стон. Чимин действовал медленно и яростно одновременно. Он ласкал его языком, заглатывал глубоко, до самого предела, смотря при этом снизу вверх — туда, где Чонгук уже открыл глаза, затуманенные похотью. Чонгук запустил пальцы в волосы Чимина, сжимая их и направляя его движения. — Мини... что ты творишь с самого утра? — прохрипел он, выгибаясь навстречу ласкам. Чимин не останавливался, пока Чонгук не оказался на грани. Тогда омега резко отстранился, поднялся выше и повалил альфу обратно на подушки, впиваясь в его губы глубоким, влажным поцелуем. Он кусал его губы, сплетал их языки, отдавая всю ту страсть, что накопилась за месяц взаперти. Чонгук рычал в поцелуй, его руки собственнически блуждали по телу Чимина, сминая его ягодицы и притягивая к себе. — Я так люблю тебя, Гуки... — выдохнул Чимин в самые губы, когда они наконец прервали поцелуй, чтобы глотнуть воздуха. — Ты же знаешь, я только твой. Весь. До последней капли. Чимин положил голову на грудь Чонгука, слушая его бешеное сердцебиение, и добавил самым нежным голосом, на который был способен: — Мне так хорошо с тобой здесь... но я так соскучился по солнцу. Отвези меня сегодня куда-нибудь? Пожалуйста. Я буду самой послушной парой, только не оставляй меня одного в этих стенах сегодня. Чонгук замер. Он чувствовал, как Чимин дрожит в его руках, и его сердце, обычно каменное, дрогнуло от этой искусной смеси обольщения и мольбы. Глаза Чонгука потемнели от вожделения, становясь почти черными. Ласки Чимина подействовали безотказно: броня властного миллиардера дала трещину перед лицом этой нежной и одновременно яростной атаки. — Ты знаешь, как получить желаемое, Мини... — прорычал Чонгук. Он одним резким движением перевернул Чимина на спину, нависая сверху всей своей мощью. В этот раз в его движениях было меньше ярости и больше животной страсти. Он вошел глубоко и уверенно, и Чимин, охваченный азартом своей игры, выгнулся навстречу. — Да... Гуки, сильнее... будь грубее со мной! — вскрикнул Чимин, впиваясь ногтями в татуированные плечи альфы. Слова Чимина стали катализатором. Чонгук потерял остатки самообладания, превращая этот акт в стихийное бедствие. Кровать скрипела, их тяжелое дыхание заполняло комнату, а в момент пика Чонгук с громким, утробным рыком излился внутрь Чимина, заполняя его до краев своей горячей сутью. Когда дыхание немного выровнялось, Чимин почувствовал знакомое тепло внутри и его лицо исказилось от внезапного осознания. Он отстранился, глядя на Чонгука с широко открытыми глазами. — Снова... — выдохнул он, и в его голосе проскользнул настоящий страх. — Ты снова сделал это без презерватива, Чонгук! Я же просил тебя... Мы же обсуждали это! Чонгук не выглядел виноватым. Наоборот, на его губах играла самодовольная, хищная улыбка, а в глазах светилось торжество. Он потянулся к Чимину, притягивая его обмякшее тело обратно к своей груди. — А зачем мне презервативы с собственной парой? — Чонгук нежно, но властно поцеловал его в висок. — Ты — мой муж. Мой единственный омега. И я хочу, чтобы ты носил моих детей. Чимин замер, слушая эти слова. Ему стало холодно. — Детей? Но моя карьера... мои картины... — начал было он, но Чонгук перебил его. — Ты родишь мне кучу детей, Мини. Мы будем их любить. И знаешь, что самое лучшее? — Чонгук заглянул ему прямо в душу своим тяжелым взглядом. — Когда ты будешь занят нашими детьми, когда твое тело будет пахнуть только мной и нашими малышами... тогда ни один ублюдок в этом мире не посмеет даже в мыслях фантазировать о тебе. Ты будешь принадлежать только мне — полностью, окончательно, биологически. Чимин почувствовал, как вокруг него захлопнулась еще одна ловушка. Самая надежная из всех. Чонгук не просто запирал его в комнате — он хотел запереть его в самой роли «омеги и матери», чтобы у Чимина больше никогда не возникло желания смотреть на внешний мир. Чонгук встал и, как ни в чем не бывало, направился в душ. — Собирайся, паинька. Раз я обещал, мы поедем в город. Но помни: ты не отходишь от меня ни на шаг. И... — он обернулся в дверях, — не забудь выпить витамины. Те, что я купил. Они помогут тебе подготовить организм к беременности. Чимин сидел на краю кровати, глядя на свое отражение в зеркале. Новая метка на шее, прямо поверх старой, горела ярким багрянцем. Чонгук не просто оставил след — он в очередной раз переписал историю их владения друг другом. — Ты абсолютно сумасшедший, Чонгук, — Чимин коснулся пальцами горящей кожи, качая головой. — Ты понимаешь, что теперь, когда мы выйдем, люди будут шарахаться от меня? Ты пометил меня так густо и явно, что за версту будет нести твоим альфой. От меня все будут держаться на расстоянии пушечного выстрела. Чонгук, который в этот момент застегивал запонки на своей идеально выглаженной рубашке, замер. Он посмотрел на Чимина через зеркало, и его губы растянулись в той самой медленной, торжествующей улыбке, которая всегда заставляла сердце Чимина пропускать удар. — Естественно, — спокойно отозвался Чонгук, подходя к омеге со спины. — В этом и был смысл, Мини. Я хочу, чтобы каждый, кто посмотрит в твою сторону, инстинктивно понимал: ты занят. Ты — территория Чона. И приближаться к тебе опасно для жизни. Он положил свои большие ладони на плечи Чимина, слегка сжав их, словно проверяя целостность своей «собственности». — Пусть знают. Пусть видят. Мне нравится, когда на тебе мои следы. Это лучший стоп-сигнал для любого, кто решит, что может претендовать на твою улыбку или твое время. Чимин закатил глаза и картинно фыркнул, хотя в глубине души он знал, что это сопротивление лишь сильнее раззадоривает Чонгука. — Собственник, — бросил он, пытаясь скрыть легкую дрожь в голосе. — Неисправимый, властный собственник. Ты не меняешься, Гуки. Семь лет одно и то же. — И не изменюсь, — Чонгук наклонился и шепнул это прямо в маленькое ушко Чимина. — Иди одевайся. Я жду тебя в машине через десять минут. Надень ту черную водолазку. Я не хочу, чтобы кто-то видел метку в деталях... но я хочу, чтобы все чувствовали мой запах на тебе.

***

Торговый центр «Lotte World Mall» был заполнен людьми, но вокруг пары Чонгука и Чимина словно образовался вакуум. Охрана следовала на почтительном расстоянии, а тяжелый, густой запах альфы, исходящий от Чимина, заставлял альф-прохожих инстинктивно опускать глаза и ускорять шаг. В одном из самых элитных бутиков белья Чимин замер. Его взгляд упал на невесомую, почти прозрачную ночнушку из черного шелка и тончайшего кружева, которая едва ли могла что-то скрыть. — Гуки, посмотри... — Чимин обернулся к мужу с озорным блеском в глазах. — Я хочу её примерить. Она выглядит такой... свободной. Чонгук вальяжно расположился в кожаном кресле зоны ожидания, закинув ногу на ногу. Его взгляд потяжелел, когда он представил эту ткань на нежной коже омеги. — Иди, Мини. Но ты же знаешь — я куплю весь этот бутик, если ты решишь, что это тебе нравится. Но носить ты это будешь только для меня. Дома. Спустя пару минут шторка примерочной приоткрылась, и Чимин поманил Чонгука пальцем. Когда альфа вошел в узкое пространство, его обдало концентрированным ароматом омеги, который из-за тесноты стал почти дурманящим. Чимин стоял в этой ночнушке: шелк едва касался его бедер, а кружево на груди подчеркивало каждую линию его тела. Он выглядел до безумия соблазнительно. — Тебе нравится? — прошептал Чимин, играя с пуговицей на рубашке Чонгука. Он притянулся к его губам, обхватывая шею руками. — Знаешь, мои гормоны сегодня просто сходят с ума... Я чувствую твой запах повсюду, и мне мало. Я хочу почувствовать тебя прямо здесь. Чимин начал медленно расстегивать ремень Чонгука, не прерывая влажного, дразнящего поцелуя. Его движения были дерзкими — он знал, что в общественном месте Чонгук становится еще более заведенным из-за риска и своего инстинкта обладания. — Прямо здесь, за этой тонкой шторкой? — Чонгук хрипло рыкнул, подхватывая Чимина под бедра и прижимая к стене. Его гормоны взметнулись вверх, отвечая на призыв пары. — Ты играешь с огнем, Чимин. Если я сейчас не сдержусь, нас услышит весь этаж. — Тогда не сдерживайся... — выдохнул Чимин, кусая его за мочку уха. — Сделай меня своим снова. Чтобы я не забывал, чей я, даже в толпе. Чонгук больше не колебался. Он рывком задрал тонкий шелк ночнушки, его пальцы до боли впились в ягодицы Чимина. В этой маленькой кабинке, под звуки джазовой музыки из торгового зала, Чонгук снова доказывал свое право на этого омегу, заставляя Чимина задыхаться от удовольствия и собственного безрассудства. Стены тесной примерочной едва ли могли сдержать тот напор страсти, который вспыхнул между ними. Чимин, опьяненный близостью своего альфы и риском быть услышанным, полностью отдался инстинктам. Он громко, не сдерживаясь, вскрикнул, когда Чонгук вошел в него одним мощным толчком, впечатывая его тело в зеркальную стену. Пальцы Чимина впились в широкие плечи Чонгука, оставляя глубокие красные борозды. Его ногти царапали кожу, срывая с губ альфы низкий, гортанный стон. — Моя дикая кошка... — прохрипел Чонгук, кусая Чимина за плечо и заставляя того содрогаться от смеси боли и удовольствия. — Кто научил тебя так кусаться и царапаться, Мини? — Ты... — выдохнул Чимин, запрокидывая голову и задыхаясь от темпа, который задавал Чонгук. — Ты сам меня таким сделал! Ты научил меня... этой жажде! Чонгук, окончательно потеряв контроль от запаха Чимина и его покорности, снова припал к его шее. Он нашел чистое место рядом с утренней меткой и с силой вонзил зубы, оставляя новый, багровый след. Чимин застонал, чувствуя, как его помечают снова и снова, заявляя права собственности прямо здесь, в общественном месте.

***

Когда всё закончилось, в кабинке воцарилась тяжелая, пропитанная феромонами тишина. Чонгук первым пришел в себя. Он аккуратно, но быстро помог Чимину одеться, застегивая его пуговицы и поправляя воротник, чтобы ни один случайный взгляд не увидел того, что произошло внутри. Он буквально закутывал Чимина в одежду, скрывая его от мира. Выйдя из примерочной, Чонгук выглядел так, будто просто выбирал костюм, хотя его глаза всё еще горели хищным блеском. К ним тут же подбежал побледневший менеджер магазина и сам глава торгового центра, который примчался, узнав о визите такого важного гостя. — Господин Чон, мы надеемся, вам всё понравилось? — заикаясь, спросил глава центра, стараясь не смотреть на растрепанного, но сияющего Чимина. Чонгук обнял Чимина за талию, притягивая к себе так близко, что их бедра соприкасались. — Оформите всё, — холодно и властно бросил он, даже не глядя на ценники. — Я покупаю этот бутик. Всё, что здесь есть, и саму точку. Моему мужу очень подходит этот бренд, и я не хочу, чтобы кто-то другой примерял вещи там, где это делал он. Чимин лишь тихо фыркнул, пряча улыбку в плечо Чонгука. Он знал, что завтра здесь будет висеть табличка «Закрыто на спецобслуживание», и это место станет еще одной частью их личного королевства. — Ты неисправим, Гуки, — прошептал Чимин, когда они направились к выходу под охреневшие взгляды персонала. — Я просто забочусь о своем имуществе, — подмигнул ему Чонгук.

***

Вечер в пентхаусе перестал быть томным, когда на телефон Чимина пришло уведомление от Хани — его близкой подруги еще со времен учебы, которая только что прилетела из Германии. Она была одной из немногих, кто знал Чимина до того, как он стал «птицей в клетке» Чонгука. Чимин замер с телефоном в руках, чувствуя, как внутри разгорается надежда на глоток свежего воздуха. Но рядом, словно тень, уже стоял Чонгук, чей взгляд мгновенно впился в экран. — Хани? — голос Чонгука прозвучал как удар хлыста. — Та самая, которая вечно подбивала тебя на авантюры и советовала «искать себя» в Европе? — Она моя подруга, Гуки. Она прилетела всего на пару дней, — Чимин старался говорить спокойно, хотя сердце предательски забилось чаще. — Я хочу встретиться с ней в кафе. Пожалуйста. Чонгук медленно подошел к бару, наливая себе виски. Его желваки заходили ходуном. Он ненавидел всех, кто имел связь с «прошлым» Чимина, потому что они напоминали омеге, что жизнь за пределами этого пентхауса существует. — Ты никуда не пойдешь, — отрезал он, не оборачиваясь. — Чонгук! Прошел месяц! Я был идеальным, я делал всё, что ты хотел! — Чимин почти сорвался на крик. — Это просто кофе с подругой! Чонгук резко обернулся, его глаза потемнели от ярости. Он поставил стакан на стол с таким грохотом, что лед звякнул. — Ладно. Иди. Но я не понимаю, зачем тебе тратить время на эту дешевую шлюху, которая только и умеет, что менять альф и ошиваться по заграничным барам. Она ничему хорошему тебя не научит, только грязь свою принесет в наш дом. Чимин замер, не веря своим ушам. Кровь ударила ему в лицо от обиды за подругу. Хани была талантливым дизайнером, сильной личностью, которая всегда поддерживала его. — Имей совесть, Чонгук! — выкрикнул Чимин, сжимая кулаки. — Ты не имеешь права так называть её! Она порядочный человек и мой единственный близкий друг. Твои деньги и власть не дают тебе права оскорблять людей только потому, что они тебе не нравятся! Чонгук сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними до минимума. Он навис над Чимином, обдавая его запахом гнева и дорогого алкоголя. — Мои деньги дают мне право на всё, что касается тебя, — прошипел он, хватая Чимина за подбородок. — Я отпускаю тебя на один час. Охрана будет сидеть за соседним столом. Если она хоть словом обмолвится о том, чтобы ты «ушел» от меня или «посмотрел по сторонам» — это будет последняя встреча в её жизни. Ты меня понял? Чимин сбросил его руку, глядя на него с нескрываемой болью. — Ты видишь врагов во всех, кто меня любит. Это пугает, Чонгук. — Меня волнует только то, как люблю тебя я, — холодно ответил Чонгук. — У тебя есть час. Собирайся. И не забудь надеть ту самую водолазку, чтобы твоя подружка видела, кому ты принадлежишь, и не строила иллюзий.

***

Кафе было тихим и уютным, но столик в углу, за которым сидела Хани, привлекал внимание всех мужчин в радиусе десяти метров. На ней было экстремально короткое платье, едва прикрывающее бедра, и глубокое декольте — она выглядела так, будто прямо отсюда собиралась отправиться на охоту за очередным наследником состояния. Когда Чимин вошел в своей закрытой, дорогой и элегантной одежде, Хани вскочила и крепко обняла его, обдавая запахом приторных духов. — Чимин-и! Боже, я так скучала! — она отстранилась, оглядывая его с ног до головы. — Ты выглядишь просто невероятно... так дорого. Сразу видно — муж миллиардера. Чимин неловко улыбнулся, присаживаясь напротив. Под пристальным взглядом охраны, сидящей за соседним столом, он чувствовал себя скованно. — Это просто одежда, Хани. Быть мужем Чонгука — это не только чеки с множеством нулей, это... определенный образ жизни. Хани вздрогнула, и в её глазах промелькнула смесь зависти и благоговения. — Ох, я бы всё отдала, чтобы меня так баловали деньгами и любовью. Чтобы кто-то владел мной так, как Чонгук владеет тобой... — она осеклась, заметив, как воротник водолазки Чимина слегка сполз, обнажая свежий, налитый кровью след. Хани прищурилась и бесцеремонно потянулась рукой, чуть отодвинув ткань. — Ого... Я смотрю, твой альфа совсем не меняется. Семь лет прошло, а он всё ещё метит тебя так, будто боится, что ты испаришься. Весь в метках... Господи, Чимин, он что, до сих пор трахает тебя по всем углам, как в первый год? Чимин мгновенно вспыхнул, густой румянец залил его щеки и уши. Он поспешно поправил воротник, чувствуя, как пульсирует кожа под взглядом подруги. — Хани! Потише... — прошептал он, бросая короткий взгляд на охранников, которые наверняка докладывали Чонгуку о каждом слове. — Он просто... очень эмоциональный. И да, он не любит делиться. Хани хихикнула, подмигнув ему. — Эмоциональный? Да он одержимый! Но признайся, тебе ведь это нравится? Быть центром его вселенной, даже если эта вселенная иногда напоминает камеру пыток страстью. Рассказывай, он всё такой же зверь в постели? Чимин прикусил губу, не зная, как ответить. С одной стороны, грубость Чонгука его пугала, а с другой — тот факт, что за семь лет страсть мужа не утихла ни на йоту, давал ему странное чувство защищенности. Чимин сузил глаза, вглядываясь в лицо подруги. В её голосе прозвучало что-то слишком жадное, когда она спрашивала о его интимной жизни с Чонгуком. — Хани, — мягко, но серьезно прервал её Чимин. — Почему тебя так сильно интересует мой секс с мужем? Ты уехала шесть лет назад, почти не выходила на связь, а теперь вернулась и задаешь такие вопросы... У тебя что-то случилось? Или тебе что-то нужно? Хани заметно заикнулась, её рука с чашкой кофе дрогнула. — Я... я просто скучала по Корее, Чимин-и. И по тебе. Хотела увидеть, как ты устроился. Ты же мой лучший друг. Чимин слегка расслабился, но взгляда не отвел. — У меня всё стабильно. Чонгук всё так же сильно любит меня... даже слишком. Мы сейчас планируем ребенка. Я думаю скоро забеременею в ближайшее время. Хани вздрогнула так сильно, что кофе едва не плеснуло на её короткое платье. В её глазах отразился настоящий шок, смешанный с чем-то похожим на разочарование. — Ребенка? — переспросила она. — Но Чимин... ты же все эти годы только и делал, что пытался сбежать от него! Ты ненавидел его контроль, его замки, его клетки. А теперь ты добровольно хочешь связать себя с ним навечно через ребенка? Ты готов провести остаток жизни в этой золотой тюрьме? Чимин посмотрел на свои руки, на кольцо с огромным бриллиантом, которое тяжело сидело на пальце. Он вспомнил все свои побеги, все слезы и все те моменты, когда Чонгук находил его, в какой бы точке мира он ни прятался. — Я бежал от него сотни раз, Хани, — тихо, но уверенно произнес Чимин. — И каждый раз Чонгук находил меня. Спустя семь лет я понял одну простую вещь: от судьбы не убежишь. Чонгук — это моя судьба. Да, он безумен, да, он собственник, но никто и никогда не будет любить меня так, как он. Я устал бороться с тем, что предначертано. Я принимаю его и всё, что он дает. Хани смотрела на него, и в её взгляде на мгновение промелькнула странная злость, которую она тут же скрыла за фальшивой улыбкой. — Ты действительно изменился, Чимин... Стал совсем домашним. Чонгук всё-таки сломал тебя под себя, да? В этот момент телефон Чимина завибрировал. Сообщение от Чонгука: «Час почти истек. Выходи. Я уже жду тебя на парковке. Соскучился». Чимин смотрел на свой телефон. — Он не сломал меня, Хани. Он просто приучил меня к мысли, что я принадлежу ему. И, честно говоря, мне больше не хочется принадлежать кому-то другому.

***

Напряжение в кафе достигло предела, когда входная дверь распахнулась, и внутрь вошел Чонгук. Его присутствие было подобно грозовому фронту — тяжелое, властное и подавляющее любую волю. Он не выдержал и десяти минут ожидания; мысль о том, что Чимин слушает кого-то другого, кроме него, сводила его с ума. Чонгук подошел к столу сзади и по-хозяйски положил руки на плечи Чимина. Он наклонился, сначала вдыхая запах своего омеги и целуя его в макушку, а затем, игнорируя присутствие Хани, повернул лицо мужа к себе. Его поцелуй в шею был долгим и собственническим, прямо в свежую метку, а затем последовал глубокий, страстный поцелуй в губы, заставивший Чимина затаить дыхание. Отстранившись лишь на миллиметр, Чонгук перевел свой ледяной взгляд на Хани. — И зачем такая девушка, как ты, Хани, которая шляется по сомнительным клубам и меняет альф как перчатки, так настойчиво хотела увидеть моего мужа? — голос Чонгука был пропитан ядом. Хани побледнела и вздрогнула, её пальцы судорожно сжали край стола. — Ты... ты следил за мной? — пролепетала она, чувствуя, как её тщательно выстроенный образ «подруги» рассыпается. Чонгук усмехнулся — хищно и неприятно. — Я слежу за всеми, кто приближается к моей семье. Грязные, продажные люди должны держаться подальше от моего чистого сокровища, — он крепче прижал Чимина к себе, словно защищая его от невидимой инфекции. — Ты думала, я забыл, как ты смотрела на меня семь лет назад? Твоя вонь отчаяния не изменилась. — Чонгук... — тихо произнес Чимин, накрывая ладонь мужа своей. — Пожалуйста, будь чуть мягче. Она всё-таки моя старая знакомая. Чонгук перевел взгляд на Чимина, и его выражение лица мгновенно смягчилось, наполнившись безумной нежностью, предназначенной только для одного человека. — Я мягкий с тобой, Мини. Но мир вокруг нас жесток. Пойдем домой. Ты уже надышался этой дешевой пылью. Хани смотрела им в спину, и её лицо исказилось от жгучей ненависти и зависти. Она действительно была влюблена в Чонгука все эти семь лет. Она уехала в Германию, надеясь забыть его, но когда узнала, что их брак с Чимином всё еще держится на этой больной страсти, решила вернуться. Она хотела разрушить эту идиллию, внушить Чимину, что он лишь раб, чтобы занять его место рядом с миллиардером. Но она не учла одного: Чонгук видел её насквозь. Когда они сели в салон, Чонгук сразу же заблокировал двери. — Чтобы я больше её не видел рядом с тобой, — отрезал он. — Она не подруга тебе, Чимин. Она смотрит на тебя как на препятствие. Чимин вздохнул, чувствуя, как внутри снова закипает противоречие. — Ты во всех видишь врагов, Чонгук. Но может, в этот раз ты прав... Она вела себя странно. Чонгук притянул его к себе для еще одного поцелуя. — Я всегда прав, когда дело касается твоей безопасности. А теперь забудь о ней. У нас есть дела поважнее. Ты же не забыл, что мы работаем над наследником? Он положил голову на плечо Чонгука, вдыхая его родной аромат — смесь дорогого парфюма, кожи и того самого острого запаха альфы, который всегда действовал на него как дурман. — Ты прав, Гуки... — тихо произнес Чимин, переплетая свои пальцы с пальцами мужа. — После разговора с Хани я окончательно понял: ты — моя судьба. Я бежал от тебя столько раз, пытался бороться, но за эти семь лет ты стал моим воздухом. Я привык принадлежать тебе. И я действительно готов... я хочу этого ребенка. Чонгук замер на секунду, а затем притянул руку Чимина к своим губам. Он начал медленно, благоговейно целовать каждый пальчик, каждую фалангу, словно Чимин был хрупким сокровищем, которое он наконец-то полностью себе подчинил. — Она снова пыталась нас рассорить, верно? — прошептал Чонгук между поцелуями. — Хани всегда была такой: она наговаривает, льет яд, надеясь увидеть трещину в нашей связи. Но она не понимает, что мы — одно целое. Глаза Чонгука потемнели, в них вспыхнуло предвкушение, от которого у Чимина по спине пробежали мурашки. Альфа придвинулся ближе, обжигая ухо мужа своим дыханием. — Как только мы переступим порог дома, Мини, я запру дверь и не выпущу тебя из спальни до самого утра. Я буду трахать тебя всю ночь, так долго и глубоко, как только смогу. Я буду кончать в тебя снова и снова, заполняя тебя собой до краев. Наш наследник уже ждет своего часа, и я сделаю всё, чтобы завтра утром ты проснулся уже не один. Чимин густо покраснел, до самых кончиков волос. Он судорожно оглянулся на водителя, который, впрочем, сидел неподвижно, отделенный звуконепроницаемым стеклом. — Чонгук! — Чимин в смущении спрятал лицо в ладонях. — Пожалуйста, будь потише... зачем говорить такие вещи напрямую? Ты невыносим. — Я просто честен с тобой, — Чонгук низко рассмеялся, обхватывая Чимина за талию и притягивая к себе на колени прямо в салоне машины. — Привыкай, малыш. Скоро ты будешь носить мой живот, и тогда я буду говорить об этом еще чаще. Ты будешь самым красивым беременным омегой в мире. Чимин уткнулся носом в шею Чонгука, покусывая его кожу в ответ на такую откровенность. В глубине души он чувствовал: эта ночь действительно станет решающей.

***

Как только тяжелая дверь пентхауса захлопнулась, отрезая их от всего мира, Чонгук даже не дал Чимину коснуться ногами пола. Он подхватил его на руки, сминая в объятиях, и понес не в спальню, а прямиком на кухню. Его терпение, подогретое ревностью к Хани и долгой поездкой в машине, окончательно лопнуло. Он усадил Чимина на холодную мраморную поверхность кухонного острова, и контраст холодного камня с горячей кожей омеги заставил того вскрикнуть. Одежда полетела на пол в беспорядке — пуговицы рубашки Чонгука с треском отлетели, когда он сам сорвал её с себя. Чонгук предстал перед Чимином во всей своей пугающей и совершенной наготе: мощные мышцы, татуировки, покрывающие всё тело, и тяжелое, пульсирующее возбуждение. Он встал между разведенных бедер Чимина, обхватил их обоих ладонями — свой член и член мужа, — и начал двигать рукой, заставляя Чимина выгибаться и хватать ртом воздух. — Гуки... ты всегда такой... ненасытный... — простонал Чимин, его пальцы запутались в волосах альфы, а другая рука опустилась вниз, обхватывая ствол Чонгука, помогая ему. — Семь лет, а тебе всё мало... — Мне никогда не будет тебя достаточно, — прорычал Чонгук, глядя в затуманенные глаза Чимина. — Ты — мой наркотик, Мини. Чимин, не в силах больше терпеть эту сладкую пытку, подался вперед. Он сам, дрожа всем телом, направил Чонгука и резко насадился на него, принимая всю его длину за один раз. Громкий, отчаянный стон разнесся по пустой кухне, отражаясь от панорамных окон. Чонгук не стал медлить. Он впился руками в талию Чимина, оставляя багровые следы от пальцев, и начал двигаться — грубо, мощно, с той самой первобытной силой, которой Чимин уже не мог сопротивляться. Каждый толчок выбивал из омеги рваные вскрики. Чонгук трахал его так, словно хотел вплавить свое тело в его, закрепить за собой право собственности на клеточном уровне. — Громче, Мини... — шептал он, кусая его за плечо. — Кричи так, чтобы я знал: ты чувствуешь только меня. Только мой член внутри тебя. Только мою силу. Мраморный стол мелко дрожал от их движений. Чимин царапал его поверхность, запрокидывая голову, пока Чонгук, не жалея сил, доказывал ему снова и снова: из этой ловушки страсти выхода нет. И этой ночью, среди тишины огромного пентхауса, они действительно были одни во всей вселенной. Финальный толчок Чонгука был настолько мощным, что Чимин едва не соскользнул с гладкого мрамора. Альфа излился в него с глухим рыком, прижимая омегу к себе так сильно, что их сердца бились в один бешеный ритм. Тяжелое дыхание Чонгука обжигало шею Чимина, а горячая жидкость медленно стекала по бедрам на поверхность стола. Чимин, приходя в себя и глядя на беспорядок вокруг, слабо толкнул Чонгука в плечо. Его щеки пылали не только от оргазма, но и от стыда. — Гуки... — прошептал он, задыхаясь. — Мы же здесь... мы же здесь едим. Мы готовили тут завтрак сегодня утром. Как ты можешь... прямо на столе... Чонгук лишь самодовольно хмыкнул, слизывая каплю пота с ключицы мужа. Он выглядел как хищник, который только что сытно пообедал. — Наш завтрак подождет. Наша общая сперма на этом мраморе выглядит куда лучше любой еды, Мини. Это знак того, что этот дом принадлежит нам. Весь. До каждого сантиметра. Не давая Чимину возмутиться дальше, Чонгук легко подхватил его на руки, словно омега ничего не весил, и направился в ванную комнату. Он включил воду, но даже не подумал о том, чтобы просто помыться. Чонгук уложил Чимина спиной к своей широкой груди прямо в огромной ванне. Горячая вода только начала наполнять чашу, но альфе было плевать. Его тело, еще не остывшее от кухонного стола, снова требовало своего. Без лишних прелюдий он снова вошел в Чимина, заставляя того вскрикнуть от неожиданности и новой порции острого удовольствия. — Чонгук... подожди... — взмолился Чимин, цепляясь пальцами за бортики ванны. — Мы же только что... я устал... мы два часа были на кухне... у меня ноги дрожат... — Тише, малыш, — пророкотал Чонгук, обхватывая его за талию и начиная двигаться в стремительном, жестком темпе. — Ты сам сказал в машине, что готов. Ты сам согласился на наследника. А наследники не рождаются от разговоров. Вода с шумом выплескивалась на кафельный пол при каждом мощном толчке Чонгука. Он двигался быстро, жадно, впиваясь поцелуями в лопатки и плечи Чимина, оставляя на них новые «метки» своей страсти. Для него не существовало усталости — только цель закрепить свою власть внутри этого тела так глубоко, чтобы природа не оставила Чимину выбора. Чимин, несмотря на усталость, снова начал плавиться. Он запрокинул голову на плечо мужа, ловя губами его поцелуи и стоная в такт движениям, которые выбивали из него остатки воли. — Я... я сделаю всё... что ты хочешь... — выдохнул Чимин, окончательно сдаваясь на милость своего альфы. Вода в огромной ванне уже давно остыла, но пар всё равно продолжал подниматься от их разгоряченных тел. Три часа непрерывной, изнуряющей близости превратили ванную комнату в настоящий эпицентр шторма: кафель блестел от брызг, а воздух был пропитан тяжелыми феромонами Чонгука и сладким ароматом Чимина. Чимин мелко задрожал, когда прохладная вода коснулась его кожи. Его тело было полностью обессилено, мышцы ныли, а голос охрип от бесконечных стонов. — Гуки... холодно... — едва слышно прошептал он, утыкаясь носом в мокрое плечо мужа. Чонгук, тяжело дыша, медленно поднялся. Он не стал выходить из него — он чувствовал себя единым целым с Чимином, и мысль о том, чтобы разорвать этот контакт, казалась ему кощунственной. Альфа подхватил омегу под бедра, заставляя того крепче обвить свою талию ногами, и вышел из ванны. — Я не выпущу тебя, Мини, — прорычал Чонгук, его голос вибрировал в самой груди Чимина. — Я кончал в тебя столько раз, что ты полон мной до краев. И сегодня ни одна капля моей спермы из тебя не выйдет. Ты ляжешь так, ты уснешь так... чтобы внутри тебя всё пропиталось мной. Ты забеременеешь этой ночью, я это чувствую. Он донес его до спальни, где огромная кровать уже была расправлена. Чонгук осторожно уложил Чимина на шелковые простыни, нависая сверху, по-прежнему не разрывая их интимной связи. Чимин смотрел на него затуманенными глазами, в которых смешались усталость, обожание и тихий ужас от того, насколько глубоко этот человек пророс в его жизнь. — Мы как магниты, Чонгук... — выдохнул Чимин, протягивая дрожащую руку к лицу мужа. — Нас невозможно оторвать друг от друга, как бы сильно мы ни пытались. Чем дальше я бегу, тем сильнее ты меня притягиваешь. — Потому что ты — мой полюс, — Чонгук перехватил его ладонь и прижал к своему сердцу, которое колотилось как сумасшедшее. — Другого пути нет. Только я и ты. И наш ребенок. Он накрыл их обоих тяжелым одеялом, плотно прижимая Чимина к себе со спины. Весь остаток ночи Чонгук не отпускал его ни на миллиметр, собственнически удерживая омегу в своих руках, охраняя то, что теперь, по его глубокому убеждению, уже начало расти внутри Чимина.

***

Спустя всего четыре часа тяжелого, выматывающего сна, Чимин почувствовал, как реальность снова обрушивается на него горячей и властной волной. Он проснулся не от солнечного света, а от того, что его тело снова бесцеремонно использовали. Чонгук даже не дал ему окончательно прийти в себя — он вошел в него еще во сне, и теперь его движения были быстрыми, резкими и почти пугающими своей силой. — Гуки... м-м-м... постой... — простонал Чимин, вцепляясь пальцами в сбитые простыни. — Ты... ты вообще человек? Чонгук не отвечал. Его дыхание было тяжелым, утробным, а глаза, казалось, светились в полумраке спальни первобытным огнем. Он двигался так, будто за эти четыре часа его желание не только не утихло, но и удвоилось. — Чонгук, ты же меня... ты меня буквально порвешь! — вскрикнул Чимин, когда альфа в очередной раз излился в него, заполняя и без того переполненное нутро. — Сколько можно? Откуда в тебе столько... Ты вообще не устал? Мы не спали всю ночь, ты кончаешь в меня снова и снова... Мне кажется, я уже сам состою только из тебя! Чонгук резко перехватил запястья Чимина, прижимая их к подушке по обе стороны от его головы, и припал к его шее. Он не просто целовал — он клеймил. Зубы альфы снова впились в многострадальную кожу, обновляя метку, подтверждая свое право владения перед лицом самой природы. — Устал? — прохрипел Чонгук прямо в ухо Чимину, и его голос вибрировал от звериного удовлетворения. — Для тебя у меня всегда будет бесконечно много сил. Мое тело вырабатывает это только для того, чтобы ты выносил моего наследника. Я хочу, чтобы каждая твоя клетка знала: внутри тебя — я. Только мой запах, только моя кровь, только моя суть. Он снова толкнулся в него, не давая Чимину даже шанса на передышку. — Ты мой единственный, Мини. Моя истинная пара. Моя собственность. И если мне нужно будет трахать тебя вечность, чтобы ты никогда не забыл об этом — я буду это делать. Ты не выйдешь из этой комнаты, пока я не буду уверен, что ты забеременел. Чимин зажмурился, чувствуя, как по телу разливается изнеможение вперемешку с каким-то болезненным восторгом. Он понимал, что Чонгук действительно не остановится. Этот альфа был готов выпить его досуха, заполнить собой весь его мир, чтобы у Чимина просто не осталось места для мыслей о побеге, о Хани или о прошлом. — Ты сумасшедший... — выдохнул Чимин, подставляя шею под очередной укус. — Мой сумасшедший альфа... Небо за панорамными окнами пентхауса начало окрашиваться в нежно-розовые и золотистые тона. Чимин, чьи глаза блестели от лихорадочного возбуждения и усталости, извернулся в руках мужа и прошептал прямо в губы, обжигая их своим дыханием: — Гуки... я хочу встретить этот рассвет на тебе. Прямо сейчас. Хочу чувствовать, как ты заполняешь меня, пока солнце встает над городом. Трахни меня там... у окна. Чонгук утробно зарычал, подхватывая Чимина под бедра. Он не шел — он нес свою добычу к огромному стеклу, за которым просыпался Сеул. Он прижал Чимина спиной к холодному стеклу, и омега вскрикнул от резкого контраста: ледяная поверхность снаружи и обжигающая мощь Чонгука внутри. Альфа не знал пощады. Он двигался с сокрушительной силой, выбивая из Чимина громкие, срывающие горло стоны. Чимин не сдерживался — его крики наполняли пространство, отражаясь от стен. Охрана, стоявшая за дверями пентхауса и в коридорах, даже не шелохнулась. За годы службы на Чона они привыкли к этим звукам — к этой животной, одержимой страсти своего хозяина, который не умел любить наполовину. Для них это был просто еще один рассвет под аккомпанемент криков омеги, которого альфа буквально вколачивал в свою жизнь. Но они не знали, что внизу, на парковке напротив здания, в тени своей машины стояла Хани. Она смотрела вверх, на залитый утренним светом верхний этаж, зная, что сейчас происходит за теми стеклами. Её ногти впились в ладони до крови. — Это должна была быть я... — прошипела она, и её лицо исказилось от ядовитой ненависти. — Эти деньги, это внимание, эта безумная страсть Чонгука... Это место моё по праву. Чимин просто слабак, который позволил себя запереть. Она видела в окне лишь размытые силуэты, но воображение дорисовывало остальное: как Чонгук метит Чимина, как он оставляет в нем свою суть, как он смотрит на него так, будто во всем мире больше нет людей. Внутри пентхауса Чонгук сделал последний, мощный толчок, кончая в Чимина с такой силой, что тот обмяк в его руках, едва не сползая по стеклу. Солнце полностью вышло из-за горизонта, заливая их тела ярким светом, смешиваясь с потом и следами их долгого марафона. — Теперь ты точно носишь моего ребенка, Мини, — выдохнул Чонгук, прижимаясь лбом к его виску. — Я чувствую это. Ты пахнешь победой. Чонгук бережно, словно самую хрупкую драгоценность из своей коллекции, уложил Чимина на кровать. Омега был настолько измотан, что его тело казалось ватным, а кожа горела от бесконечных прикосновений и новых меток, которые теперь покрывали его шею, плечи и даже бедра. — Завтра мы поедем в лучший детский торговый центр, — прошептал Чонгук, укрывая его шелковым одеялом и прижимаясь рядом. — Мы скупим всё. Одежду, кроватки, игрушки... Я хочу, чтобы к тому моменту, как твой живот округлится, у нашего наследника уже было всё самое лучшее. Чимин издал слабый, жалобный стон, утыкаясь лицом в подушку. — Гуки... я ног не чувствую... — прохныкал он, и его голос звучал совсем по-детски от усталости. — Я весь в твоих метках, живого места нет. Какая одежда? Какие магазины? Я даже до ванной сам не дойду... Чонгук лишь довольно улыбнулся, его рука легла на талию мужа, собственнически притягивая его ближе. — Значит, я буду носить тебя на руках. Весь день. Ты не сделаешь ни шагу сам, если тебе больно, Мини. — Тогда принеси мне хотя бы обезболивающее... — Чимин умоляюще посмотрел на него. — Всё тело ноет, я не смогу уснуть. Лицо Чонгука мгновенно стало серьезным, а в глазах промелькнула сталь. — Никакой химии, Чимин. Никаких таблеток. Это может навредить ребенку. Ты должен быть чист. Чимин даже приподнялся на локтях, несмотря на боль, и округлил глаза: — Чонгук! Прошло всего несколько часов! Я еще не беременный, это физически невозможно подтвердить так быстро! Перестань быть таким параноиком, мне просто нужно снять боль... Но Чонгук не слушал. Он медленно опустился на колени на край кровати и прижался губами к плоскому, подтянутому животу Чимина. Его поцелуй был долгим и горячим, а ладони нежно обхватили талию омеги. — Я чувствую его, — тихо, почти благоговейно произнес альфа, и от его низкого голоса у Чимина по коже побежали мурашки. — Я оставил в тебе столько своей силы, что он не может не зародиться. Он уже здесь, Мини. Просто он еще слишком маленький, чтобы ты его заметил. Но скоро он даст о себе знать... он заявит свои права на твое тело так же сильно, как это делаю я. Чимин смотрел сверху вниз на макушку своего безумного мужа и чувствовал, как его гнев тает, сменяясь какой-то обреченной нежностью. Чонгук был одержим им, а теперь он был одержим их общим будущим. — Ты невыносим... — выдохнул Чимин, запуская пальцы в волосы Чонгука. — Но, кажется, у меня действительно нет выбора, кроме как подчиниться тебе и твоим инстинктам.

***

Торговый центр «Shinsegae» гудел, как встревоженный улей. Посетители замирали, а продавцы вытягивались в струнку, когда по залам величественно шел Чон Чонгук. Но шок вызывал не столько сам миллиардер, сколько тот факт, что он нес своего мужа на руках, как драгоценный трофей. Чимин, одетый в мягкий кашемировый свитер с высоким горлом (чтобы скрыть следы бурной ночи), до самых ушей покраснел от смущения. — Чонгук, умоляю, отпусти! — шептал он, пряча лицо в изгибе шеи альфы. — На нас все смотрят! Охрана смеется в кулак, люди шепчутся... Это просто позор! — Пусть смотрят, — хладнокровно отвечал Чонгук, еще крепче прижимая его к груди. — Ты сказал, что у тебя болят ноги. Я — твой муж, и я обязан заботиться о твоем комфорте. Чимин понял, что словами этого упрямца не пронять. Тогда он, недолго думая, придвинулся к шее Чонгука и ощутимо укусил его за тугую мышцу, прямо над воротником рубашки. — Ауч! Мини! — Чонгук вздрогнул от неожиданности и наконец поставил омегу на пол, потирая шею. — Ты превращаешься в маленького хищника. — Это за твое упрямство! — фыркнул Чимин. Несмотря на то, что Чимин слегка прихрамывал после марафона страсти, его глаза загорелись, как только они вошли в отдел для новорожденных. Вокруг было столько крошечных, мягких вещей, что его сердце невольно затрепетало. Чимин остановился у витрины с маленькими платьицами и кружевными чепчиками. Он взял в руки крошечную розовую кофточку и прижал её к груди. — Посмотри, Гуки... — мечтательно прошептал он. — Я бы очень хотел девочку. Маленькую принцессу. Она была бы такой красавицей в этих вещах. Чонгук подошел сзади, обнимая его за талию и кладя подбородок на плечо. Он посмотрел на розовую ткань, но затем перевел взгляд на синие комбинезоны. — А я чувствую, что там будет альфа, — уверенно произнес он, поглаживая еще плоский живот Чимина. — Такой же упрямый и влюбленный в тебя, как и я. Мы научим его всему, и он будет защищать тебя вместе со мной. Чимин обернулся в его руках, видя в глазах Чонгука столько непривычного, мягкого тепла, что у него перехватило дыхание. — Я самый счастливый человек в мире, Мини, — Чонгук нежно поцеловал его в лоб, а затем в губы, игнорируя вспышки телефонов случайных прохожих. — Если бы мне десять лет назад сказали, что я буду стоять в детском магазине, выбирать ползунки и сходить с ума от любви к одному вредному омеге... я бы не поверил. Я бы рассмеялся этому человеку в лицо. — Ты просто встретил меня, — улыбнулся Чимин, обнимая его за шею. — И у тебя не осталось выбора. — Выбора не было с самой первой секунды, — подтвердил Чонгук.

***

Хани сидела в полумраке одного из самых дорогих клубов Сеула, сжимая в руке бокал с обжигающим виски. Музыка била по ушам, но она её не слышала — все её внимание было приковано к яркому экрану смартфона. Заголовки СМИ пестрели сенсацией, которая за считанные часы облетела всю страну. Фотографии Чонгука, несущего Чимина на руках среди детских кроваток, стали виральными. Заголовки, которые жгли ей сердце: «Жестокий бизнесмен-миллиардер Чон Чонгук готовится стать отцом: его муж Чон Чимин беременный? Пару заметили в торговом центре для малышей!» Хани дрожащими пальцами пролистывала комментарии. То, что она там видела, заставляло её зубы скрежетать от ярости. Нетизены, которые раньше трепетали перед именем Чона, теперь захлебывались от восторга: «Боже, жестокий монстр наконец-то встретил свою истинную любовь! Посмотрите, как он на него смотрит!» «Почти 8 лет вместе, и их любовь только растет. Никто не может разлучить эту пару, они — истинные!» «Пусть весь мир горит, но Чонгук будет держать и любить только своего мужа. Это так романтично и пугающе одновременно...» «Чимин — самый желанный омега, неудивительно, что Чонгук по уши влюблен. Художник и магнат — идеальный союз!» «Офигеть, Чонгук носит его как сокровище! Девочки, не смейте даже смотреть в сторону Чимина, иначе это чудовище всех уничтожит!» «Глазам не верю... самый холодный человек в Корее влюбился, женился, а теперь ждет ребенка. Это ли не чудо?» Хани с силой грохнула бокалом по столу, привлекая внимание бармена. — Ложь... Это всё ложь! — прошипела она, глядя на счастливое лицо Чимина на фото. — Они не знают, какой он на самом деле. Они не знают, что он сделал, чтобы получить его. Она не могла смириться с тем, что весь мир теперь считал их идеальной парой. Пока она была одна, Чимин купался в роскоши и любви человека, которого она сама хотела подчинить. Чонгук сидел в своем кабинете, просматривая те же самые новости. На его губах играла холодная, но довольная улыбка. Ему было плевать на мнение общественности, но его радовало одно: теперь весь мир официально признал, что Чимин принадлежит ему, и скоро их связь закрепится наследником. Он отложил планшет и пошел в спальню. Чимин уже лежал в кровати, уставший после похода по магазинам, листая каталог с именами для детей. — Посмотри, что пишут, Мини, — Чонгук присел на край кровати, забирая у него каталог и притягивая к себе. — Теперь все знают. Теперь ты официально «сокровище чудовища». Чимин смущенно улыбнулся, прячась в его объятиях. — Ты видел комментарии? Они называют тебя влюбленным монстром. — Пусть называют как хотят, — Чонгук нежно поцеловал его в макушку. — Главное, что этот «монстр» сегодня ночью будет снова доказывать тебе свою любовь. Ты готов к еще одному раунду, или наш будущий альфа уже требует покоя? Чимин тихо рассмеялся, обвивая шею мужа руками. Несмотря на усталость, он чувствовал, что эта новая волна признания сделала его «клетку» еще более уютной. Чонгук мягко, но настойчиво потянул Чимина за собой, открывая дверь в его святая святых — «мир творчества». Эта комната была залита мягким светом, а воздух в ней был пропитан запахом масляных красок, свежего холста и вдохновения. Повсюду стояли мольберты, а на стенах висели десятки эскизов, каждый из которых дышал чувствами Чимина. Чимин с гордостью показал мужу свою последнюю работу, на которой была изображена их будущая идиллия: Чонгук нежно обнимает Чимина, а рядом с ними на зеленой лужайке их десятилетний сын — копия отца — весело играет с маленькой сестренкой. — У нас будет много детей, Мини, — прошептал Чонгук, целуя его в висок и любуясь картиной. — Столько, сколько ты захочешь. Я наполню этот дом их смехом. Чимин, смущенно улыбаясь, начал аккуратно переставлять холст, чтобы освободить место для новых работ. Но стоило ему отойти, как взгляд Чонгука зацепился за край другой картины, которая была тщательно спрятана за плотной тканью в самом углу. — А это что? — Чонгук протянул руку, и Чимин не успел его остановить. Ткань упала на пол, обнажая полотно, которое заставило воздух в комнате мгновенно наэлектризоваться. На картине были они двое — их первая брачная ночь семь лет назад. Это было изображение чистой, необузданной страсти и подчинения. На холсте они были полностью обнажены. Чонгук был запечатлен в момент своего триумфа: он выглядел пугающе прекрасным, его глаза горели темным огнем обладания. Он крепко сжимал Чимина, заставляя того прогнуться в спине, и вгрызался в его шею, ставя ту самую первую метку истинности, которая навсегда связала их души. Чимин на картине выглядел одновременно сломленным и блаженствующим, полностью отдавшимся воле своего альфы. Чонгук замер, его дыхание стало тяжелым. Он помнил каждую секунду той ночи — как он был безумно груб, как доказывал Чимину, что тот теперь принадлежит только ему, и как окончательно подчинил его своей воле. — Ты... ты запечатлел это, — хрипло произнес Чонгук, проводя пальцами по контуру своего нарисованного лица. — Я думал, ты ненавидел ту ночь за мою жестокость. Чимин подошел сзади и осторожно прижался к его спине, обхватывая руками за талию. — Я боялся тебя тогда, — тихо признался он. — Но именно в ту ночь я понял, что больше никогда не буду свободен от тебя. Ты поставил на мне клеймо, Гуки. И эта картина — напоминание о том, как всё началось. О том, как ты сделал меня своим. Чонгук резко обернулся, подхватывая Чимина и усаживая его прямо на рабочий стол, среди кистей и красок. Его взгляд снова стал таким же хищным, как на той картине. — Ты всё еще мой, Мини. Спустя семь лет, через сотни ночей и тысячи меток... ты всё так же принадлежишь мне. И сейчас я хочу повторить то, что на этой картине, чтобы ты не забывал — мой аппетит к тебе только растет. Он снова припал к его шее, прямо к старой метке, заставляя Чимина стонать в окружении своих же картин, пока прошлое и будущее сливались в один бесконечный момент их безумной любви. Чонгук на мгновение замер, его ладони замерли на талии Чимина. Он хотел проявить ту самую редкую нежность, о которой часто просил омега, но услышав эти слова, альфа почувствовал, как внутри него просыпается тот самый зверь из прошлого. — Хочешь как тогда? — переспросил Чонгук, и его голос опустился до опасного, вибрирующего баса. — Хочешь почувствовать ту самую власть, которая заставила тебя дрожать семь лет назад? Чимин в ответ лишь притянул его к себе за воротник, его глаза блестели от вызова и страсти. Он не хотел нежности. В этой комнате, окруженной свидетельствами их долгой истории, он хотел чувствовать каждую каплю доминирования своего мужа. — Трахни меня так, будто я снова пытаюсь от тебя сбежать, — выдохнул Чимин, сбрасывая с плеч остатки одежды. — Покажи мне, что ничего не изменилось. Чонгук больше не сдерживался. Его рука резко метнулась к горлу Чимина, не сжимая, но властно фиксируя его голову, а другой рукой он рванул на себе рубашку, так что пуговицы дождем рассыпались по полу мастерской. — Поберегись, Мини... — прорычал Чонгук, впиваясь в его губы в сокрушительном, почти болезненном поцелуе. — Ты сам напросился на это. Если к утру ты не сможешь даже пошевелиться — не жалуйся. Он с силой развернул Чимина спиной к себе, прижимая его грудью к тому самому столу, где лежали эскизы их будущего. Холодный мрамор и горячее, тяжелое тело альфы, придавившее его сверху, заставили Чимина громко застонать. Чонгук грубо перехватил его руки за спиной, лишая возможности пошевелиться. — Я буду брать тебя так же жестоко, как в первую ночь, — шептал Чонгук в покрасневшее ухо мужа, кусая его за мочку. — Чтобы ты помнил: сколько бы лет ни прошло, сколько бы детей ты мне ни родил, ты всегда будешь моим покорным омегой, которого я взял силой и подчинил навсегда. Без лишних прелюдий, Чонгук вошел в него мощным, карающим толчком. Чимин вскрикнул, впиваясь ногтями в дерево стола, его тело выгнулось дугой. Это не была мягкая любовь — это была буря, дикая и необузданная страсть, где каждый толчок Чонгука выбивал из легких воздух, а из сердца — остатки сомнений. В мастерской, среди картин их прошлого и будущего, Чонгук снова и снова доказывал, что его любовь — это цепи, из которых Чимин никогда не захочет освободиться. В мастерской превратилась в поле битвы страсти и искусства. Чимин, поддавшись первобытному порыву, сам перехватил инициативу: он оседлал Чонгука, плотно насаживаясь на его раскаленный член, и начал двигаться с упорством, которое заставило альфу судорожно выдохнуть. В пылу их движений рука Чимина случайно задела открытые тюбики и баночки. Тягучая масляная краска — ярко-красная, синяя, золотая — выплеснулась на стол и их тела. Чимин проводил ладонями по своей груди, а затем по лицу Чонгука, размазывая цвета, словно ритуальные знаки. Теперь их щеки, плечи и животы были испачканы в краске, смешанной с потом. — Ты мой... — рычал Чонгук, глядя на то, как испачканный в красках Чимин доминирует над ним, выгибая спину. — Мое сумасшедшее искусство... Когда силы окончательно покинули их, Чонгук даже не нашел в себе воли донести Чимина до спальни. Прямо там, на широком рабочем столе, среди разлитых красок и смятых эскизов, он укрыл их своим разорванным пиджаком и какими-то холстами. Он прижал Чимина к себе со спины, намертво сцепив руки в замок на его животе. Даже в глубоком сне его хватка не ослабевала — он боялся отпустить его даже в мире грез, словно Чимин мог раствориться, как недосохшая картина. Когда первые лучи солнца пробились сквозь мансардное окно мастерской, Чимин открыл глаза. Первое, что он увидел — свои руки, на которых засохла синяя и золотая краска. Тело ломило от грубости Чонгука, а кожа на шее горела от свежих укусов. Он попытался пошевелиться, но Чонгук во сне только сильнее сжал его в объятиях, уткнувшись носом в его затылок и собственнически закинув на него ногу. Чимин замер, глядя на их отражение в большом зеркале у стены. Они выглядели дико: испачканные, помеченные друг другом, спящие в беспорядке творческого хаоса. И именно в этот момент к нему пришло окончательное осознание. Все эти годы он бежал, потому что боялся этой всепоглощающей тьмы Чонгука. Но эта ночь — эта осознанная грубость, на которую он пошел сам — стала финальной печатью на их союзе. Чимин понял, что он больше не "жертва" и не "пленник". Он — часть этого безумия. Он вдохновляет это чудовище на нежность и провоцирует на ярость. Он добровольно выбрал остаться в этой клетке, потому что только здесь он чувствовал себя по-настоящему живым. Чимин аккуратно повернулся в руках мужа и поцеловал его в испачканную краской челюсть. — Мы оба сошли с ума, — прошептал он. Чонгук, не открывая глаз, лишь сильнее притянул его к себе и хрипло ответил: — Главное, что мы сошли с ума вместе. Спи, Мини. Наш наследник должен отдыхать.

***

Прошла всего неделя, но для Чонгука каждый день был битвой за то, чтобы оставить в Чимине как можно больше себя. Утро в их роскошном номере отеля, куда они уехали на выходные ради смены обстановки, началось не с кофе, а с резкого, животного желания альфы. Чонгук вжал Чимина в мягкий ворс дорогого персидского ковра прямо посреди гостиной. Он двигался с пугающей скоростью, игнорируя то, что омега под ним выглядел бледнее обычного. — Гуки... постой... — выдохнул Чимин, его пальцы судорожно впились в плечи мужа. — Остановись, мне... мне нехорошо... — Еще немного, Мини... — прорычал Чонгук, его глаза были затуманены страстью. — Я хочу кончить в тебя. Потерпи, мой хороший. Он не слушал. Он привык, что Чимин всегда немного сопротивляется его напору, прежде чем окончательно сдаться. Чонгук продолжал брать его грубо, вколачивая свое тело в тело мужа, пока внезапно Чимин не позеленел. Его тело содрогнулось не от оргазма, а от спазма. Чимина вырвало прямо на край белого ковра. В комнате повисла тишина, прерываемая только тяжелым дыханием Чонгука. Он замер, всё еще находясь внутри Чимина, глядя на то, как его изысканный омега содрогается от рвотных позывов. Любой другой альфа в ужасе отпрянул бы, но Чонгук лишь медленно, почти нехотя, вышел из него, чувствуя, как адреналин сменяется триумфом. — Кажется, мой наследник решил официально заявить о своем присутствии, — с глубоким удовлетворением произнес Чонгук. Его не волновала грязь, не волновал испорченный ковер стоимостью в целое состояние. Он поднял дрожащего Чимина за подбородок и, несмотря на то, что того только что стошнило, впился в его губы глубоким, властным поцелуем. Он смаковал этот момент, словно подтверждение своей абсолютной победы. — Тебя тошнит, потому что внутри тебя растет жизнь, которую я туда вложил, — прошептал Чонгук, целуя его в уголок губ. — Теперь ты никуда не денешься, Мини. Чимин, прикрыв глаза, бессильно опустил голову на плечо мужа. — Ты сумасшедший... меня выворачивает наизнанку, а ты радуешься. — Я радуюсь тому, что ты носишь мою кровь, — Чонгук подхватил его на руки и понес в ванную. — Теперь я сам буду тебя кормить, мыть и одевать. Ты официально переходишь на режим сохранения нашего будущего. Гостиная отеля превратилась в филиал самой дорогой клиники мира. Чонгук, как и обещал, вызвал целую армию врачей: лучшие гинекологи, репродуктологи и УЗИ-специалисты стояли в ряд, стараясь сохранять профессиональное спокойствие. Чимин лежал на кушетке, бледный и смущенный, пока на его живот наносили прохладный гель. Чонгук стоял рядом, скрестив руки на груди, и смотрел на экран монитора так, словно это был отчет о захвате новой корпорации. — Итак, доктор, — властно произнес Чонгук. — Я хочу знать точный срок. Когда именно мой наследник был зачат? Чимин прикрыл глаза ладонью, чувствуя, как щеки начинают гореть. — Гуки, какая разница... Лишь бы это не был тот безумный момент на кухне, — прошептал он, надеясь, что врачи не слышат. — Это было бы слишком... символично. Чонгук резко обернулся к нему, изогнув бровь. — А чем тебе не нравится кухня? Мы терзали друг друга целый месяц в заперти, а потом был тот стол в кухне, потом три часа в ванной, где ты чуть не замерз, потом рассвет у окна... А мастерская? Весь в краске, ты так упорно двигался на мне, что я думал, холсты загорятся. Я уверен, это случилось в один из этих моментов. Врачи синхронно опустили глаза. Главный врач внезапно проявил невероятный интерес к настройкам яркости монитора, а медсестра начала усиленно пересчитывать ватные палочки в лотке. — Чонгук! Умоляю, замолчи! — Чимин был готов провалиться сквозь землю. — Ты не обязан рассказывать подробности нашей личной жизни посторонним людям! Имей совесть! — Я просто уточняю детали для истории, Мини, — невозмутимо ответил Чонгук, снова переводя взгляд на врача. — Ну? Судя по активности эмбриона, когда это произошло? Доктор откашлялся, стараясь, чтобы его голос не дрожал. — Господин Чон, согласно параметрам плодного яйца и уровню гормонов... зачатие произошло примерно неделю назад. Как раз в тот период, когда вы... хм... были особенно активны. Чонгук победно усмехнулся и погладил Чимина по волосам. — Значит, это был тот марафон. Я же говорил тебе, что сперма из тебя не выйдет, пока я не добьюсь своего. Чимин просто молча отвернулся к стене, понимая, что теперь эти врачи будут обсуждать их «марафон» на каждом перерыве. Но в глубине души его накрыло облегчение: внутри него действительно росла жизнь. — С этого момента, — объявил Чонгук, обращаясь к врачам, — вы живете в гостевом крыле моего пентхауса. Питание Чимина, его сон, его прогулки — всё под вашим контролем 24/7. Но прикасаться к нему буду только я. Поняли? Врачи хором кивнули, не смея спорить с человеком, который только что при них обсуждал секс в мастерской.

***

Как только врачи официально подтвердили беременность, Чонгук, не сдерживая своего триумфа, издал указ, который вошел в историю бизнеса: в честь будущего наследника он поднял зарплату всем сотрудникам своих корпораций по всему миру на 100% и объявил оплачиваемый выходной. Этот жест превратил «Жестокого Монстра» в национального героя в глазах простых людей. Соцсети взорвались: «Чимин — настоящий ангел! Одним своим зачатием он сделал счастливыми миллионы семей. Настоящий святой омега!» «Чонгук так сильно любит своего мужа, что готов осыпать золотом весь мир ради его улыбки. Самый счастливый омега на планете!» «Вот что значит истинная пара. Чонгук установил новый закон ради Чимина. Пусть они будут счастливы, это любовь века!» Хани сидела, уставившись в экран телевизора, где на всех каналах крутили кадры из торгового центра и обсуждали «Закон Чонгука». Она видела, как люди на улицах радуются, как все желают Чимину легких родов и здоровья. — Ненавижу... — Хани с силой швырнула пустой стакан в стену, и он разлетелся на тысячи осколков. — Это всё должно было быть моим! Эти деньги, эта народная любовь, эта преданность Чонгука! Чимин просто забеременел, и теперь он бог? Её трясло от бессильной ярости. Она понимала, что теперь, когда Чимин носит наследника империи, он стал неприкосновенным. Любая попытка навредить ему обернется для неё не просто тюрьмой, а полным уничтожением от рук Чонгука. Чонгук сидел на кровати, притягивая к себе Чимина, который всё еще смущался от такого масштаба событий. — Ты слышишь, Мини? — Чонгук прижал ладонь к его животу. — Весь мир празднует твое состояние. Теперь каждый человек на этой планете знает, что ты — самое дорогое, что у меня есть. И если кто-то посмеет даже косо посмотреть в твою сторону... они ответят перед всем миром. Чимин тихо вздохнул, укладывая голову на грудь мужа. — Ты сумасшедший, Гуки. Увеличить зарплату всей планете из-за того, что меня стошнило на ковер... — Я сделал это, чтобы никто не смел завидовать твоему счастью, — Чонгук хищно улыбнулся. — А теперь спи. Завтра приедут лучшие повара, чтобы составить меню для тебя и нашего альфы.

***

Шесть месяцев беременности превратили Чимина в нежное, хрупкое сокровище с аккуратным, заметно округлившимся животом. Чонгук стал абсолютно одержимым: он не доверял доставкам и курьерам. Когда Чимин в три часа ночи капризно прошептал, что хочет тот самый редкий органический шоколад из частной швейцарской лавки, Чонгук, не раздумывая, приказал готовить частный джет. Он хотел лично убедиться, что всё будет идеальным. Как только гул двигателей самолета затих в небе, в тишине пентхауса раздался резкий звук уведомления. Хани, чья зависть превратилась в ядовитую опухоль, прислала Чимину огромный массив данных. Файлы, фотографии, выписки из закрытых клубов. «Посмотри, в какой золотой клетке ты сидишь, Чимин. Пока ты хранил ему верность и страдал по Юнги, твой "идеальный" муж менял женщин как перчатки». Чимин с дрожащими руками листал фотографии. Вот Чонгук в закрытом вип-зале с известной айдол-певицей. Вот он выходит из отеля с топ-моделью. Даты... даты стояли совпадали после их первой встречи. В то время, когда Чонгук запрещал Чимину даже смотреть в сторону Мин Юнги, когда он разрушал жизнь Юнги из ревности, сам он ни в чем себе не отказывал. — Значит, пока он клеймил меня и называл своей собственностью, он делил постель с другими? — прошептал Чимин, чувствуя, как внутри всё леденеет. — Он лишил меня Юнги, лишил меня свободы, а сам... Чувство предательства было настолько острым, что Чимину стало трудно дышать. Малыш внутри беспокойно толкнулся, словно чувствуя боль папы. Чимин понял: всё, во что он верил эти месяцы, было лишь красивой оберткой жестокой манипуляции. Он захотел уйти. Прямо сейчас. Но куда бежать омеге на шестом месяце от человека, который владеет миром? Спустя несколько часов дверь распахнулась. Чонгук вошел, сияя от самодовольства, с заветной коробочкой в руках. Он выглядел как любящий муж, который готов горы свернуть. — Мини, я достал его! Прямо из рук мастера, — Чонгук подошел к кровати, собираясь поцеловать жену, но на мгновение замер, заметив бледность Чимина. — Тебе плохо? Наследник беспокоит? Чимин быстро спрятал телефон под подушку. Сердце колотилось в горле, но он заставил себя натянуть слабую, привычную улыбку. Он знал: если он покажет вид сейчас, Чонгук закроет его в подвале. Нужно действовать хитро. — Нет, Гуки... просто немного кружится голова, — Чимин потянулся к нему, принимая поцелуй, который теперь казался ему вкусом пепла. — Спасибо за шоколад. Ты такой внимательный. Чонгук довольно прижал его к себе, поглаживая большой живот. — Я сделаю всё для вас. Ты же знаешь, ты у меня единственный. Чимин закрыл глаза, скрывая вспыхнувшую в них ненависть. «Единственный? Ты лжец, Чон Чонгук. И теперь я найду способ забрать твоего наследника и исчезнуть так, чтобы ты никогда нас не нашел».

***

Утро в пентхаусе началось с тяжелой, собственнической нежности Чонгука. Он не привык долго ждать, и его желание, подогретое ночным перелетом, требовало выхода. Он медленно раздевал Чимина, чье тело стало еще более чувствительным и пышным из-за беременности. — Ты такой сладкий, Мини, — шептал Чонгук, покрывая поцелуями округлый живот. — Наш альфа внутри точно скучает по тому, как его отец берет его папу. Ты же чувствуешь, как он толкается? Он хочет, чтобы мы были ближе. Чимин, чье сердце разрывалось от боли из-за увиденных вчера фотографий, был вынужден подчиниться. Он смотрел в потолок, стараясь не видеть лица человека, который так цинично ему лгал все эти годы. Когда Чонгук вошел в него — на этот раз медленнее, учитывая положение, но всё так же властно — Чимин не смог сдержать громких стонов. Это была смесь физического удовольствия и душевной агонии. После двух часов изнуряющей близости, когда Чонгук, наконец, излился и прижал мужа к своей груди, Чимин внезапно разрыдался. Это были настоящие слезы — слезы предательства, которые он выдал за страх перед будущим. — Гуки... мне так страшно... — всхлипывал он, крепко обнимая Чонгука и пряча лицо на его плече. — Мне страшно рожать, страшно, что что-то пойдет не так. Пообещай, что ты не оставишь меня. Чонгук, тронутый этой редкой слабостью своего омеги, гладил его по влажной спине, шепча клятвы. — Я никогда тебя не оставлю, слышишь? Я буду рядом каждую секунду. Врачи, лучшие клиники — всё к твоим ногам. Никто не заберет тебя у меня. Чимин кивнул, вытирая слезы, и в его голове окончательно созрел план. Ему нужно было время. Большое окно времени без охраны и без Чонгука. — Знаешь, чего я хочу сейчас больше всего? — Чимин посмотрел на него умоляющими глазами. — В Испании, в маленькой пекарне в Мадриде, делают такие особые булочки с заварным кремом... Я помню их вкус. Пожалуйста, привези мне их. Только ты, я не хочу, чтобы их трогал кто-то другой. Чонгук нахмурился, понимая, что полет в Испанию и обратно займет немало времени. — Испания? Мини, это далеко. — Пожалуйста... наш малыш очень просит, — Чимин нежно погладил свой живот, зная, что это слабое место Чонгука. Чонгук вздохнул, не в силах отказать. Одержимость желаниями Чимина и наследника всегда побеждала его здравый смысл. — Хорошо. Подожди меня 6 часов. Я обернусь максимально быстро. Охрана останется под дверью, никуда не выходи. Он поцеловал Чимина в губы — поцелуй, который Чимин едва вытерпел — и стремительно вышел из комнаты. Как только звук его шагов затих, а затем послышался шум лифта, Чимин мгновенно вскочил с кровати, несмотря на тяжесть в животе и ноющую боль после секса. — У меня есть шесть часов, — прошептал он, лихорадочно доставая спрятанный телефон и запасную сумку с документами, которую он начал готовить. — Больше ты меня не увидишь, Чонгук. Ищи своих моделей в своих клубах.

***

Чимин действовал быстро, его сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Живот тянуло, но адреналин заглушал физическую боль. Он прокрался в личный кабинет Чонгука — святилище власти, куда ему обычно было запрещено входить без мужа. Перед ним возник массивный сейф, встроенный в стену. Чимин замер. Пароль. Он дрожащими пальцами ввел дату своего рождения: 13101995. Раздался тихий щелчок — механизм поддался. Чонгук, при всей своей жестокости, оставался предсказуемым в своей одержимости Чимином. Внутри лежали пачки крупных купюр. Чимин схватил 3 миллиона долларов наличными, запихивая их в сумку. Этого должно было хватить на первое время, чтобы купить тишину и новую жизнь. На выходе из пентхауса его перехватил один из личных охранников Чонгука. Мужчина был суров, но Чимин увидел в его глазах тень сомнения. — Господин Чимин, вам запрещено покидать... — Возьми это, — Чимин протянул ему пакет, в котором лежал 1 миллион. — Исчезни. Удали записи с камер. Дай мне уйти, и ты будешь богат всю оставшуюся жизнь. Чонгук убьет тебя, если узнает, что ты был на посту, когда я ушел. Это твой единственный шанс спастись. Алчность победила верность. Охранник молча кивнул и открыл черный ход, ведущий к грузовому лифту. Оказавшись на улице, Чимин достал из потайного кармана визитку, которую берег несколько месяцев. Господин Ли. Тот самый таинственный коллекционер с выставки, который смотрел на Чимина не как на вещь Чонгука, а как на человека. — Алло, Ли... это Чимин. Помогите мне. Чонгук скоро вернется, мне нужно исчезнуть так, чтобы он не нашел меня по запаху денег и роскоши. Ли действовал профессионально. Вместо того чтобы везти Чимина в аэропорт или в другой роскошный район, он посадил его в старую, ничем не приметную машину. — Хочешь спрятаться от бога? — хрипло спросил Ли. — Тогда тебе нужно спуститься в ад. Там, где нет камер, где полиция не берет трубку, и где Чонгук никогда не догадается искать свое «сокровище». Они поехали в самый бедный, заброшенный район на окраине Сеула — район трущоб, который давно планировали снести, но так и оставили гнить. Там не было торговых центров, не было элитных клиник. Только серые бетонные коробки, запах сырости и люди, которым плевать на новости о миллионерах. Чимин вошел в крошечную, обшарпанную комнатку на верхнем этаже покосившегося здания. — Здесь тебя никто не найдет, — сказал Ли, оставляя ему ключи. — Но помни: через несколько часов Чонгук поймет, что ты исчез. Он перевернет мир. Чимин сел на старую кровать, обнимая свой большой живот. Здесь не было шелковых простыней, только холод и тишина. — Мы справимся, малыш, — прошептал он. — Папа больше не даст ему нас обманывать.

***

Тем временем в Мадриде Чонгук выходит из пекарни с пакетом горячих булочек. Он улыбается, глядя на часы. — Осталось 5 часов, Мини. Я уже лечу к тебе. Чонгук ворвался в пентхаус, сжимая в руках заветный пакет из Мадрида. Он всё еще чувствовал на своих губах вкус утреннего поцелуя Чимина и представлял, как его омега обрадуется этим булочкам. — Мини! Малыш, я вернулся! — крикнул он, но ответом ему была лишь мертвая, оглушающая тишина. Он бросился в спальню — пусто. В ванную — пусто. В мастерскую — только засохшие краски на столе напоминали о том, как они были счастливы здесь ночью. Чонгук начал закипать, его альфа внутри рвал и метал, требуя найти своего омегу. Он обежал каждый угол, пока не вернулся в гостиную. Там, на журнальном столике, лежали те самые фотографии. Рассыпанные, грязные, ядовитые. И письмо, написанное почерком Чимина — аккуратным, но дрожащим. Чонгук схватил снимки. Его глаза расширились от ужаса. Это были фото прошлых лет. Хани вывернула всё наизнанку: она подсунула кадры того времени, когда он только встретил Чимина и безумно ревновал его к Юнги. Тогда Чонгук еще пытался заглушить свою одержимость в объятиях других, не в силах признать, что один маленький художник разрушил его ледяной мир. Но для Чимина это выглядело как годы систематического предательства. Чонгук начал читать письмо, и каждое слово вонзалось в его сердце раскаленным ножом: «Чонгук, ты мне запрещал даже дышать в сторону других, ты разрушил мою жизнь с Юнги, называя это любовью. А сам за моей спиной спал со всеми подряд. Ты лжец и лицемер. Не ищи меня. Пусть эти айдолы и модели рожают тебе наследников, а я буду воспитывать своего ребенка сам. Ты больше никогда нас не увидишь». — Нет... нет, нет! Чимин! — закричал Чонгук, сминая фотографии в кулаке. — Всё не так! Это было до... до того, как ты стал по-настоящему моим! Он рухнул на колени прямо посреди пустой гостиной, там, где еще неделю назад он праздновал известие о ребенке. Его мир, который он так тщательно выстраивал вокруг Чимина, рухнул в одно мгновение. Он понял: доверие, которое он завоевывал семь лет, превратилось в пыль из-за интриг Хани. — Я найду тебя... — прохрипел Чонгук, и в его голосе отчаяние сменилось пугающей, смертоносной решимостью. — Я сожгу этот город, я выверну наизнанку каждый притон и каждую трущобу, но я верну тебя. Ты не имеешь права забирать у меня моего сына. Ты не имеешь права уходить. Он вскочил и выхватил телефон, набирая номер начальника службы безопасности. — Если через час у меня не будет координат каждой машины, выехавшей из района, и списка всех, кто помогал моему мужу — вы все трупы. Найти Хани. Привести её ко мне. Живой или мертвой — мне плевать.

***

Тем временем в трущобах Чимин сидел на полу на старом матрасе, прижимая руки к животу. Его тошнило от стресса, а в голове постоянно всплывали лица тех женщин с фотографий. — Нам никто не нужен, малыш, — шептал он, вытирая слезы. — Мы будем жить здесь, в серости и бедности, но зато честно. Он не знал, что Чонгук уже поднял на ноги всю армию, полицию и спецслужбы страны.

***

Весь Сеул, а за ним и весь мир, погрузились в состояние первобытного хаоса. Чонгук не просто объявил розыск — он объявил охоту. По всем телеканалам, на каждом рекламном щите и в каждом смартфоне всплыло сообщение: «100 000 000 долларов за любую достоверную информацию о местонахождении Чон Чимина. Полная анонимность и неприкосновенность гарантированы». Сумма была настолько безумной, что город замер. Люди перестали работать, они начали оглядываться по сторонам, всматриваться в лица прохожих. Чонгук выставил на кон состояние целой страны, лишь бы вернуть своего омегу. Хани, увидев это сообщение на экране в аэропорту, почувствовала, как по спине пробежал смертельный холод. Её руки дрожали так сильно, что она едва не выронила фальшивый паспорт. Она видела Чонгука в экстренном выпуске новостей: его лицо было каменным, глаза — пустыми и черными, как бездна. В этот момент она осознала свою роковую ошибку. Семь лет Чимин был его якорем, его светом, тем, кто удерживал монстра внутри Чонгука на цепи. Своим поступком Хани не просто разлучила их — она разбила цепь. Тот самый беспощадный Чонгук, который семь лет назад шел по головам, уничтожал конкурентов и не знал жалости, вернулся. И теперь он был в сотни раз опаснее, потому что ему больше нечего было терять. — Он убьет меня... — прошептала она, пытаясь смешаться с толпой. — Он не будет судить, он просто разорвет меня на части. Но она не успела сделать и десяти шагов к выходу на посадку. Все входы в аэропорт заблокировали люди в черных костюмах. В небе над зданием зависли личные вертолеты корпорации Чона.

***

В кабинете Чонгука Чонгук сидел в кресле, сжимая в руке стакан с виски, но не пил. Перед ним на коленях стоял тот самый охранник, который взял миллион у Чимина. Мужчина рыдал и молил о пощаде. — Куда он поехал? — голос Чонгука был тихим, почти шепотом, но от него кровь стыла в жилах. — Я... я не знаю, господин Чон! Он сел в машину к какому-то человеку... Я только удалил записи... Чонгук медленно встал, подошел к охраннику и наступил ему на пальцы руки, которой тот брал деньги. Раздался хруст костей. — Деньги Чимина не принесут тебе счастья. Ты позволил моему беременному мужу уйти в холод и опасность. В этот момент дверь распахнулась. Начальник безопасности доложил: — Господин, мы перехватили Хани в аэропорту Инчхон. Она у нас. Чонгук на мгновение замер, и на его лице появилась пугающая, безумная усмешка. — Привезите её в подвал пентхауса. Я хочу, чтобы она смотрела мне в глаза, пока я буду сжигать всё, что ей дорого. А потом... она скажет мне всё, что знает о планах Чимина. Даже если ей придется выплюнуть свои легкие вместе с правдой.

***

В это время в трущобах Чимин сидел у окна, глядя на разбитые фонари. Он видел по телевизору сумму, которую за него назначили. Он понимал, что теперь каждый нищий в этом районе — его потенциальный враг. — Ли... — позвал он своего помощника, который вошел в комнату с едой. — Он назначил за меня сто миллионов. Почему ты еще не сдал меня? Ли посмотрел на Чимина, на его огромный живот и печальные глаза. — Потому что я видел Чонгука семь лет назад, Чимин. И я не хочу, чтобы ты возвращался к тому, кем он стал сейчас. Но долго я тебя прятать не смогу. Весь город превратился в ищеек.

***

Подвал пентхауса пропитался запахом сырости и первобытного страха. Чонгук стоял посреди комнаты, сняв пиджак и засучив рукава белоснежной рубашки, которая теперь казалась саваном для тех, кто посмел его предать. Его глаза были абсолютно черными — в них не осталось ни капли человечности, которую семь лет взращивал в нем Чимин. Хани, прикованная к тяжелому стулу, зашлась в истерическом крике. Ее лицо было опухшим от слез, но яд зависти все еще лился из ее уст. — Чонгук, остановись! Я люблю тебя! — вопила она, извиваясь. — Я могла бы родить тебе целую армию наследников! Я чистокровная, я статусная! Почему он?! Почему этот жалкий художник, который боится тебя как огня? Он бегал от тебя сотни раз! Он никогда не любил тебя, он просто пленник! Брось его, он не достоин твоей империи! Чонгук медленно подошел к ней. Каждое ее слово только сильнее разжигало в нем ледяную ярость. Он резко схватил ее за волосы, наматывая их на кулак и дергая назад так сильно, что в тишине подвала послышался отчетливый хруст шейных позвонков. Хани захлебнулась криком, глядя в лицо истинного монстра. — Ты думаешь, мне нужны «статусные» дети? — прохрипел Чонгук прямо ей в губы, и его дыхание обжигало холодом. — Мне нужен он. Каждая его слезинка дороже всей твоей никчемной жизни. Ты строила из себя его подругу, пила с ним чай, а сама в это время травила его душу своими грязными сплетнями? Ты — лицемерная шлюха, Хани. Он с силой оттолкнул ее голову, и она ударилась о спинку стула. — Ты права в одном: он бегал от меня. И я находил его тысячи раз. Найду и сейчас. Но в этот раз, когда я верну его домой, тебя уже не будет в этом мире, чтобы снова встать между нами. Чонгук кивнул двум громилам, стоявшим в тени. Его голос звучал обыденно, как будто он отдавал распоряжение о покупке акций: — Ломайте ей кости. Начните с пальцев — тех самых, которыми она отправляла сообщения моему мужу. Каждую косточку, медленно. Я хочу, чтобы она забыла, как дышать, прежде чем я позволю ей сдохнуть. Крики Хани заполнили подвал, превращаясь в нечеловеческий ультразвук, когда первый молот опустился на ее кисть. Чонгук даже не вздрогнул. Он достал платок, вытер руки от невидимой грязи и повернулся к предателю-охраннику, который дрожал в углу. — Теперь ты, — произнес Чонгук. — Ты взял миллион у моего омеги. Рассказывай всё: каждую марку машины, каждый номер телефона, который он набирал. Если я почувствую хоть каплю лжи — ты будешь молить о такой легкой смерти, как у Хани. — Ты был обязан защищать его ценой своей жизни! — рычал Чонгук, впечатывая кулак в челюсть предателя. — Если бы в дом ворвались убийцы, ты бы тоже просто взял деньги и открыл дверь? Ты продал безопасность моего наследника за миллион? Чонгук, чей взгляд стал абсолютно остекленевшим, переключился на окровавленного охранника. Каждый удар альфы был выверенным и сокрушительным. — Ты был обязан защищать его ценой своей жизни! — рычал Чонгук, впечатывая кулак в челюсть предателя. — Если бы в дом ворвались убийцы, ты бы тоже просто взял деньги и открыл дверь? Ты продал безопасность моего наследника за миллион? Охранник уже не мог отвечать, он лишь хрипел, выплевывая выбитые зубы вместе с кровью. Чонгук отшвырнул его в сторону, как тряпичную куклу, и повернулся к Хани. Хани тяжело дышала, ее переломанные пальцы безжизненно свисали, а лицо было серым от шока. Когда Чонгук поднял руку, приказывая своим людям отойти, она на мгновение позволила себе слабую, безумную надежду. — Спасибо... Чонгук-и... ты всё-таки вспомнил... кто я... — прохрипела она, пытаясь выдавить улыбку сквозь боль. — Ты ошибаешься, — оборвал её Чонгук. Его голос был мертвенно-спокойным. — Я остановил их не потому, что мне жаль тебя. Я просто понял, что кости — это слишком быстро и слишком чисто. Ты хотела занять место Чимина? Ты хотела моей страсти? Он достал телефон и набрал короткий номер. Через минуту в подвал вошли десять огромных, звероподобных мужчин. Это были отбросы из самых темных камер его частной тюрьмы — те, кто годами не видел свободы и омег, чья животная природа давно вытеснила всё человеческое. Хани, увидев их голодные, лихорадочные взгляды, забилась в кресле, пытаясь отползти вместе с ним. — Нет... Чонгук, нет! Умоляю! Только не это! — её голос сорвался на визг. — Ты говорила, что я мог получить любую модель или айдола, — Чонгук посмотрел на неё сверху вниз, как на кусок гнилого мяса. — Но ты забыла: я — монстр. И сегодня мой внутренний зверь накормит этих псов тобой. Приказ: не жалеть её. Порвите её так, чтобы она забыла своё имя. Она — ваша игрушка, пока не сдохнет. — Это всё из-за него! Из-за этого никчемного Чимина! — в последний раз выкрикнула Хани, прежде чем первый из мужчин схватил её за волосы. — Он тебя погубит! Ты из-за него... — Заткните ей рот, — бросил Чонгук через плечо, направляясь к выходу. — Мне не интересны звуки мусора. Он вышел из подвала, закрыв тяжелую стальную дверь, за которой мгновенно раздались звуки разрываемой одежды и первые, полные запредельного ужаса крики. Чонгук даже не обернулся. Его руки всё еще дрожали, но не от жалости, а от жгучей потребности найти Чимина.

***

Чонгук стоял посреди детской комнаты, которая еще пахла свежим деревом и дорогой краской. Он медленно проводил пальцами по перилам пустой кроватки из слоновой кости, которую они с Чимином выбирали вместе. В этом стерильном, идеальном пространстве его ярость сменялась ледяным, вибрирующим отчаянием. — Я верну вас, — прошептал он в пустоту, и его голос сорвался. — Я выжгу этот город, но ты будешь спать здесь, Мини. На этом самом месте. Внезапно в кармане бешено завибрировал телефон. Чонгук выхватил его, надеясь увидеть сообщение от ищеек, но номер был скрыт. Он открыл присланный файл, и его сердце на мгновение просто перестало биться. На экране был Чимин. Он лежал на грязном, засаленном матрасе в каком-то бетонном мешке. Его лицо было мертвенно-бледным, губы посинели, а руки судорожно сжимали огромный живот. Чимин стонал, его тело сотрясала крупная дрожь. — Гуки... больно... — едва слышно донеслось из динамика. — Пожалуйста... спаси... Камера дернулась, и в кадре появилось лицо Ли. Его вежливая маска коллекционера окончательно сползла, обнажая оскал гиены. — Ну что, Чонгук-щи? — Ли усмехнулся, глядя прямо в камеру. — Каково это — видеть свое «сокровище» в такой грязи? Твой омега умирает. Твой наследник задыхается внутри него. У тебя есть миллиарды, но сейчас они не стоят ничего, если я не назову адрес. Чонгук почувствовал, как внутри всё заледенело. Это была не просто ярость — это была готовность убивать планетарного масштаба. — Назови цену, — выдохнул Чонгук в экран, и его голос был похож на хруст ломающегося льда. — Я дам тебе всё. Хочешь мою компанию? Хочешь мою голову? Скажи, где они! — О, мы только начали, — Ли довольно прищурился. — Я хочу посмотреть, как «Монстр Чон» будет ползать на коленях. Я пришлю условия позже. А пока... наслаждайся страданиями своего мужа. Каждая минута промедления — это шанс, что ты получишь назад два трупа. Экран погас. Ли отключил телефон. Чонгук зарычал, сметая со стола лампу и детские принадлежности. Он ударил кулаком в стену с такой силой, что штукатурка треснула, а его костяшки превратились в кровавое месиво. — Ли... — прохрипел Чонгук, его глаза светились безумием. — Ты совершил самую большую ошибку в истории. Ты не просто украл у меня мужа. Ты заставил его мучиться. Он выскочил из детской, на ходу отдавая приказы по рации: — Поднять спутники! Мне плевать на законы о конфиденциальности! Отследить последнюю вышку связи, с которой шел сигнал Ли. Если через пять минут у меня не будет координат этого сектора, я лично расстреляю каждого из вас! Чонгук прыгнул в машину, выжимая педаль до упора. Он знал, что Чимин там, в темноте, зовет его. И он знал, что когда он найдет Ли, смерть Хани покажется тому милосердным избавлением.

***

Чимин лежал на матрасе, едва дыша от боли, которая накатывала на него раскаленными волнами. Видеосвязь прервалась, и Ли, отложив телефон, обернулся к нему с торжествующей, безумной ухмылкой. В его глазах больше не было того сочувствия, которое он демонстрировал на выставке или в машине. — Ты был лишь билетом к его империи, Чимин, — цинично произнес Ли, подходя ближе. — Твой муж разрушил жизни стольких людей, что сейчас я просто восстанавливаю справедливость. Ты и твой выродок — всего лишь рычаги давления. — Я... я думал, ты человек... — прохрипел Чимин, сжимая край одеяла. — Я думал, ты помогаешь мне из жалости... А ты просто еще один монстр, только трусливый. Ли лишь рассмеялся и наклонился, чтобы проверить пульс на шее Чимина. В этот момент время для омеги словно замедлилось. Гнев и материнский инстинкт — дикий, первобытный страх за жизнь ребенка — вытеснили боль. Рядом с матрасом, на колченогом табурете, стояла тяжелая старинная пепельница из цельного куска камня — единственная дорогая вещь в этом клоповнике, оставленная кем-то из прошлых жильцов. Чимин, собрав все свои последние, предсмертные силы, резко выбросил руку вперед. Его пальцы сомкнулись на холодном камне. С диким, хриплым криком, в который он вложил всю свою ненависть к предательству, Чимин замахнулся и со всей силы обрушил тяжелую пепельницу на висок Ли. Удар был глухим и страшным. Ли даже не успел вскрикнуть. Его глаза закатились, и он тяжелым мешком рухнул прямо на ноги Чимина, мгновенно потеряв сознание. Кровь начала медленно растекаться по бетонному полу. Чимин отбросил камень, его рука дрожала, а дыхание сбилось. Он был один. В трущобах. Со схватками, которые теперь стали невыносимыми. — Мы... мы должны уйти... — прошептал он, пытаясь оттолкнуть обмякшее тело Ли. — Малыш, потерпи... папа сейчас... Кое-как оттолкнув тяжелое тело Ли, он, пошатываясь и держась за стены, выбрался из этого проклятого здания. Каждый шаг отдавался вспышкой боли внизу живота, но он шел, кусая губы до крови. Он видел впереди огни небольшой муниципальной больницы. Всего сто метров. Пятьдесят. Десять... Воздух закончился, перед глазами поплыли черные пятна. Чимин рухнул на асфальт прямо у ворот, не в силах сделать последний рывок. — Боже мой! Омега! Вам плохо?! — крик случайной прохожей был последним, что он услышал, прежде чем окончательно провалиться в темноту.

***

Дверь вылетела с петель от мощного удара. Чонгук ворвался внутрь, сжимая пистолет, готовый убить любого, кто встанет на пути. Но вместо Чимина он увидел только очнувшегося Ли, который пытался отползти к стене, зажимая окровавленный висок. Чонгук подлетел к нему в один прыжок. Удар тяжелым ботинком в ребра заставил Ли сложиться пополам и выплюнуть густую кровь. — ГДЕ МОЙ МУЖ?! — взревел Чонгук, хватая его за шиворот и прикладывая головой о бетонный пол. — Где он, мразь?! Что ты с ним сделал?! Ли хрипел, захлебываясь собственной кровью. В его глазах был животный страх. — Я... я не помню... — прохрипел он. — Этот сумасшедший ударил меня... Когда я открыл глаза... его уже не было... Он сбежал... Чонгук нанес еще один сокрушительный удар. Он был в ярости, которая граничила с безумием. Чимин, его хрупкий, беременный Чимин, один в этом опасном районе, со схватками, в темноте... Мысль о том, что его омега сейчас страдает от холода и боли, заставляла Чонгука буквально задыхаться от собственного бессилия. — Если с ним что-то случится, я буду сдирать с тебя кожу сантиметр за сантиметром в течение недели, — прошипел Чонгук, отшвыривая Ли своим людям. — Вскрыть все записи с камер в округе! Опросить каждого бездомного! Он не мог уйти далеко!

***

В больнице Чимина немедленно отвезли в операционную. Женщина, нашедшая его, была напугана, но осталась рядом, пока врачи боролись за жизнь маленького пациента и его папы. Спустя два часа изнурительной борьбы, врач вышел в коридор, вытирая пот со лба. — Угроза миновала. Мы успели остановить отслойку. Ребенок в порядке, сердцебиение в норме. Папа просто истощен и находится под капельницами. Чимин спал в общей палате, бледный, но живой. На его руке была капельница, а под простыней отчетливо виднелся его большой, спокойный живот. Он был в безопасности, но он еще не знал, что Чонгук уже «прочесывает» район, приближаясь к этой больнице, как неумолимая стихия. Чонгук ворвался в муниципальную больницу подобно урагану, но как только он переступил порог палаты, его бешеная энергия мгновенно утихла. Увидев Чимина — такого маленького, бледного, опутанного трубками капельниц, — «монстр» внутри него окончательно сломался. Он подошел к кровати почти бесшумно. Сердце Чонгука болезненно сжалось. Он склонился над спящим мужем и начал покрывать его лицо нежными, лихорадочными поцелуями. Он целовал его закрытые веки, кончик носа, волосы, пахнущие дорожной пылью и лекарствами. Он целовал его сухие губы, словно пытаясь вдохнуть в него свою жизнь. — Прости меня... Мини, прости своего идиота-альфу... — шептал он, едва сдерживая слезы. Чонгук взял его левую руку, осторожно поцеловал каждый пальчик, а затем достал из кармана то самое обручальное кольцо, которое Чимин оставил на столике, уходя. С тяжелым вздохом облегчения он надел его обратно на безымянный палец мужа. — Больше ты его не снимешь. Это твое место. Ты — мой. В самом конце он осторожно положил ладонь на огромный живот. В ту же секунду изнутри последовал уверенный, сильный толчок. Малыш приветствовал отца. На лице Чонгука, которое еще десять минут назад выражало лишь ярость и жажду крови, впервые за всё это время появилась слабая, искренняя улыбка. — Он живой... — выдохнул он, не веря своему счастью. В палате лежали другие пациенты — обычные омеги из бедных семей. Они с неприкрытой завистью и восхищением наблюдали за этой сценой. Все видели в новостях этого грозного миллиардера, но сейчас перед ними был просто мужчина, который дрожал над своим мужем. — Почему он не просыпается?! — Чонгук резко обернулся к вошедшему врачу, и его голос снова стал властным. — Почему он так долго спит? Что вы вкололи моему омеге?! — Успокойтесь, господин Чон, — мягко ответил врач. — Это глубокий сон от истощения и седативных препаратов. Его организму нужен покой, чтобы сохранить беременность. Чонгук оглядел обшарпанные стены палаты, старые койки и других пациентов. Его челюсть сжалась. — Мой муж не останется здесь ни минуты. Подготовьте лучшую VIP-палату в этом городе. Нет, выкупите весь этаж в вашей лучшей частной клинике. Я хочу, чтобы он проснулся в раю, а не в этом... — он обвел рукой комнату. — И перевезите ту женщину, которая его спасла. Я хочу лично отблагодарить её. Чонгук не дождался санитаров. Он сам, крайне осторожно, вместе с капельницей подхватил спящего Чимина на руки, прижимая его к своей груди так бережно, словно тот был сделан из тончайшего фарфора. Спустя час Чимин лежал в роскошной палате, больше похожей на королевские покои. Чонгук сидел в кресле рядом, не выпуская его руку из своей ни на секунду. Ночь в VIP-палате тянулась бесконечно. Тишину нарушал лишь мерный писк мониторов, следящих за состоянием Чимина и малыша. Чонгук выглядел жутко: белая рубашка была залита кровью охранника и Ли, костяшки пальцев разбиты в кровь, а в глазах застыла нечеловеческая усталость. Когда молоденькая медсестра робко вошла, чтобы проверить капельницу, она вскрикнула, увидев состояние Чонгука. — Господин Чон, у вас руки... и кровь на одежде. Позвольте, я обработаю ваши раны, это может быть опасно... — Свали. Вон отсюда, — прорычал Чонгук, даже не взглянув на неё. Его голос был сухим и хриплым. — Не смей прикасаться ко мне. Твоя работа — следить за ним, а не за мной. Пошла вон! Девушка в ужасе выскочила из палаты. Чонгук остался один. Он придвинул кресло вплотную к кровати и уткнулся лицом в ладонь Чимина, жадно вдыхая его родной запах — смесь персика и больничного антисептика. Этот запах был для него единственным кислородом. — Прости меня, Мини... — его плечи начали мелко дрожать. — Прости, что я такой урод. Прости, что не уберег. Он осторожно, стараясь не разбудить, приподнял край одеяла. Он видел, как сильно отекли лодыжки Чимина после его побега и долгих часов на ногах. Чонгук, великий и ужасный миллиардер, перед которым трепетал мир, опустился на колени у изножья кровати. Его окровавленные руки начали нежно массировать ноги Чимина, разминая каждый сантиметр кожи, чтобы облегчить боль и разогнать кровь. Затем он прижался щекой к большому животу. — Эй, маленький охотник... — прошептал он, и первая горячая слеза скатилась по его щеке прямо на больничную сорочку Чимина. — Ты сильный, как твой папа. Прости своего отца за то, что заставил вас пройти через этот ад. Я клянусь... я никогда больше не допущу, чтобы ты видел папины слезы. Я уничтожу всех, кто встанет между нами. Чонгук не спал ни минуты. Он всю ночь провел в разговорах с сыном и в поцелуях, которыми осыпал руки Чимина. Он плакал тихо, беззвучно, выплескивая всю ту боль и ужас, которые он пережил, когда думал, что потерял их. Его любовь была больной, одержимой, но в эту ночь она была до краев наполнена раскаянием. Голос Чимина, слабый и надтреснутый от боли даже во сне, ударил его сильнее, чем любая пуля. Омега метался по подушке, его брови болезненно сжимались, а на щеках снова блеснули слезы, которые он проливал в своем кошмаре. — За что… Чонгук… ты был с ними… а мне нельзя… — сорвалось с губ Чимина. Чонгук судорожно вздохнул, сжимая руку мужа так крепко, как только смел. Его сердце разрывалось от осознания того, какую ядовитую ложь Хани поселила в душе его ангела. — Нет, Мини… нет, мой единственный… — шептал Чонгук, прижимаясь лбом к его пальцам. — Это ложь. Все те женщины… это было до тебя. До того, как я понял, что ты — мой воздух. С тех пор, как ты вошел в мою жизнь, для меня не существует других тел, других запахов. Только ты. Прости меня за то, что позволил тебе сомневаться в этом. В этот момент двери палаты тихо открылись. Люди Чонгука, действуя почти бесшумно, начали заносить огромные корзины и охапки цветов. Чонгук приказал скупить все флористические лавки города. Он хотел, чтобы, когда Чимин наконец откроет глаза через эти пять часов, он не видел белых больничных стен. Палата за считанные минуты превратилась в сказочный сад. Аромат свежих пионов, нежных лилий и редких роз, которые так любил Чимин, начал вытеснять запах антисептиков. Чонгук хотел создать для него личный рай, чтобы хоть немного загладить ту грязь трущоб и предательства, в которую Чимину пришлось окунуться. Чонгук снова обратился к врачу, его голос дрожал от сдерживаемой ярости и беспокойства: — Сделайте что-нибудь! Он мучается! Он плачет во сне! Если через пять часов он не проснется счастливым, я разнесу эту клинику по кирпичу! — Господин Чон, ему нужен этот сон. Его разум пытается справиться со стрессом, — мягко ответил врач, пятясь к двери под тяжелым взглядом миллиардера. Чонгук остался сидеть среди гор цветов, похожий на павшего короля в своем разрушенном королевстве. Он не умылся, не сменил окровавленную одежду — он просто сидел и ждал, считая каждую секунду. Он нежно гладил живот Чимина, чувствуя, как малыш затихает от его прикосновений, и продолжал шептать слова любви, надеясь, что они прорвутся сквозь пелену лекарственного сна. — Я всё исправлю, Мини. Я докажу тебе. Я уничтожу каждого, кто заставил тебя плакать. Только проснись… пожалуйста, проснись и посмотри на меня. Чимин открыл глаза и на мгновение ослеп от обилия красок: палата была буквально забита цветами, их аромат кружил голову. Но уже через секунду в глазах Чимина вспыхнул первобытный ужас. Его руки мгновенно метнулись к животу, судорожно ощупывая округлость под тонкой тканью сорочки. — Малыш… где он… — его голос сорвался на хрип. — С ним всё хорошо, Мини. Он здесь, он в порядке, — Чонгук мгновенно оказался рядом, пытаясь перехватить его дрожащие руки, чтобы согреть. — Врачи спасли его. Вы в безопасности. Чимин, услышав этот голос, вздрогнул. Он поднял взгляд и увидел Чонгука: изможденного, в грязной от крови одежде, с красными от слез глазами. Но вместо жалости в сердце Чимина обожгла горечь. Он резко отдернул руку и отвернулся к стене, закрывая лицо волосами. — Уходи… — прошептал он, и слезы снова покатились по его бледным щекам. — Иди к ним. К своим шлюхам, к своим моделям… Зачем ты здесь? Иди к тем, кто не боится тебя и не прячется. Чонгук замер, словно от физического удара. Он осторожно присел на край кровати, боясь даже коснуться простыни, чтобы не вызвать у мужа приступа паники. — Мини, посмотри на меня. Пожалуйста, посмотри мне в глаза, — голос Чонгука дрожал от невыносимой боли. — Те фотографии… Хани всё подстроила. Это было семь лет назад. Это было до того, как ты стал моим миром. С тех пор, как я поставил на тебе метку, я не прикасался ни к кому. Клянусь жизнью нашего сына. У меня нет никого, кроме тебя. Чимин резко обернулся, его лицо было мокрым от слез, а в глазах читалась невыносимая обида. — До меня? — выкрикнул он, задыхаясь. — Ты говоришь «до», но ты уже тогда преследовал меня! Ты отгонял от меня каждого, кто хотел просто улыбнуться мне! Ты разрушил жизнь бедному Юнги, ты запугал всех моих друзей, пока сам… пока сам менял женщин в отелях! Ты лишил меня выбора, ты лишил меня свободы ради «верности», которой у тебя самого не было! Чимин зарыдал в голос, закрывая лицо руками. Его тело сотрясалось от рыданий, и это было опасно для его состояния. Чонгук, не выдержав, притянул его к себе, несмотря на слабое сопротивление. Он обнял его мертвой хваткой, утыкаясь носом в шею, вдыхая его запах. — Да, я был уродом! Я был одержимым монстром, который хотел тебя, но боялся признать, что любит! — Чонгук сам заплакал, его слезы падали на плечо Чимина. — Я уничтожал всех вокруг тебя, потому что сходил с ума от ревности. Те женщины были лишь попыткой забыть тебя, но это не работало. Дай мне один шанс, Мини. Только один. Я докажу. Я уничтожил Хани, я уничтожил Ли… я сделаю всё, чтобы ты снова мне поверил. Пожалуйста… ради него. Чонгук опустил руку на живот Чимина, умоляюще глядя на мужа. — Не бросай меня в этой темноте. Без тебя я снова стану тем чудовищем, которым был раньше. Дверь палаты тихо приоткрылась, и в облако цветочного аромата вошла та самая женщина. Ее вид разительно изменился: теперь на ней было элегантное платье, а в глазах светилось спокойствие. Чонгук сдержал слово — за несколько часов он перевел на ее счет сумму, которая сделала её богатейшей женщиной страны, но она не потратила деньги на роскошь для себя, а сразу начала планировать помощь своей бедной деревне. Увидев эту душераздирающую сцену — двух плачущих мужчин среди моря цветов — она мягко подошла к кровати. — Тише, милый, тише... — она осторожно отстранила Чонгука и сама обняла Чимина, прижимая его голову к своему плечу. — Тебе нельзя так убиваться. Ты сейчас не один, каждое твоё рыдание — это удар по сердцу твоего малыша. Подумай о нём. Чимин, почувствовав тепло рук своей спасительницы, немного притих, всхлипывая ей в плечо. Женщина посмотрела на Чонгука — на его окровавленные руки, на его изломанное от горя лицо — и тяжело вздохнула. — Знаешь, Чимин-и, — тихо сказала она, поглаживая его по волосам. — Пока ты был без сознания, до самой операции, ты ведь не молчал. Твоё тело было здесь, а душа где-то далеко, и ты постоянно звал его. «Чонгук, помоги», «Чонгук, где ты?». Ты бормотал его имя как молитву. Твоё сердце знает правду лучше, чем твои обиды. Ты любишь его так сильно, что даже в бреду искал его защиты. Чимин замер. Он не помнил этого, но чувствовал, что это правда. Его подсознание всегда тянулось к Чонгуку, как к единственной опоре. — Посмотри на него, — продолжала женщина, кивнув на Чонгука, который сидел у ног Чимина, боясь пошевелиться. — Он прошел через ад, чтобы найти тебя. Он не смыл кровь твоих врагов со своих рук, потому что не мог оставить тебя ни на секунду. Да, он совершал ошибки, он был слеп в своей силе. Но разве мы не даем шанс тем, кого любим? Чимин медленно поднял глаза на Чонгука. Взгляд альфы был полон такой мольбы и преданности, какую невозможно подделать. Чонгук выглядел так, будто готов был прямо сейчас отдать свою жизнь, если бы Чимин просто попросил. — Я... я не знаю, — прошептал Чимин, вытирая слезы. — Мне всё еще так больно. — Боль лечится временем, а не одиночеством, — мягко сказала женщина. Она поднялась, поправила одеяло Чимина и посмотрела на Чонгука. — Береги их. Второго такого шанса небеса не дают. Когда она вышла, в палате воцарилась тишина. Чонгук осторожно, кончиками пальцев, коснулся ладони Чимина. — Мини... мне не нужны горы золота или власть, если в этом мире нет тебя, — прошептал он. — Позволь мне просто быть рядом. Позволь мне доказать, что я достоин быть отцом твоего ребенка. Я изменюсь. Ради тебя я стану кем угодно. Чимин больше не мог сдерживаться. Услышав слова своей спасительницы и увидев разбитого, умоляющего Чонгука, он понял, что его собственная любовь — такая же сильная и безумная — просто не позволит ему уйти. Он резко подался вперед, обхватив лицо Чонгука ладонями, и притянул его к себе, впиваясь в его губы страстным, отчаянным поцелуем. Чонгук на мгновение замер от шока, а затем ответил с такой силой и нежностью, что у него снова перехватило дыхание. Он целовал Чимина, чувствуя вкус его слез, и сам плакал от облегчения. Теперь у него был второй шанс. Его омега, его жизнь, его душа — он снова был в его руках. — Ты права, Мини... — прошептал Чонгук в самые губы Чимина, когда они неохотно отстранились друг от друга. — Тебе нужен твой муж. Твой монстр, твой одержимый альфа. Я ничто без тебя. Пустое место, кусок льда. Только ты делаешь меня живым. — Я так страдал без тебя эти дни, Гуки... — признался Чимин, шмыгая носом. — Я пытался ненавидеть тебя, но в каждой тени видел твой силуэт. Несмотря на слабость, Чимин аккуратно попытался встать. Чонгук тут же подхватил его под локоть, буквально не отходя ни на сантиметр, придерживая за талию и бормоча: «Осторожно, Мини, медленнее, не делай резких движений». Чимин, опираясь на мужа, медленно дошел до ванной комнаты. — Сними это, — Чимин указал на окровавленную рубашку. — Я не хочу видеть на тебе следы той боли. Чонгук послушно стянул с себя испорченную одежду. Чимин взял мягкую губку, намочил её теплой водой и начал сам аккуратно смывать засохшую кровь с рук и плеч Чонгука. Его щеки вспыхнули густым румянцем, когда он снова увидел это идеальное, накачанное тело, покрытое татуировками и шрамами. Даже сейчас, спустя столько лет, вид обнаженного Чонгука заставлял его сердце биться чаще. Заметив этот взгляд, Чонгук хищно и одновременно нежно улыбнулся. Он притянул Чимина к себе, прижимая его спиной к своей горячей груди. — Всё это принадлежит только тебе, Мини. Каждая мышца, каждый шрам, каждый вздох. Можешь делать со мной всё, что захочешь. Они снова слились в поцелуе, на этот раз спокойном и глубоком, запечатлевая их новый союз. — Пойдем... — прошептал Чимин, когда они вернулись в палату. — Позови врачей. Я хочу увидеть нашего принца. Я хочу знать, каким он стал за это время. Чонгук немедленно нажал кнопку вызова. Через несколько минут лучший специалист клиники уже катил аппарат УЗИ к их кровати. В палате приглушили свет. Когда на экране появилось черно-белое изображение, и они услышали быстрое, четкое сердцебиение своего сына, Чонгук сжал руку Чимина так сильно, что костяшки побелели. — Смотри, — прошептал врач, улыбаясь. — Ваш принц уже совсем большой. Смотрите, он сосет пальчик. Он очень сильный, весь в отца. Чонгук смотрел на экран, и в его глазах снова стояли слезы, но на этот раз — слезы абсолютного, ничем не омраченного счастья. Он прижался лбом к плечу Чимина, глядя на то, как их ребенок шевелится внутри. Теперь он знал точно: он превратит жизнь Чимина и их сына в бесконечную сказку, и больше ни одна тень из прошлого не посмеет их коснуться.

***

Пока Чонгук в ярости и нетерпении отдавал приказы о подготовке кортежа и вертолета для возвращения домой, Чимин настоял на своем. Он чувствовал, что должен лично, без пафоса и камер, еще раз взглянуть в глаза женщине, которая не прошла мимо него на той темной дороге. Чонгук, сцепив зубы от ревности и беспокойства, отпустил его только при условии, что десять лучших охранников будут следовать за ним тенью. Чимин приехал в тот самый бедный район, где его нашли. Женщина встретила его с теплотой, но когда Чимин вышел из машины, чтобы пройтись по узкой улочке к ее скромному дому, его сердце внезапно пропустило удар. Воздух здесь был пропитан запахом соли и сырости. У небольшого причала, где плескалась мутная вода, стоял мужчина. На нем была простая, поношенная одежда рыбака, а лицо огрубело от ветра и солнца. Чимин застыл, не в силах пошевелиться. Это был Юнги. Тот самый Мин Юнги, которого Чонгук семь лет назад стер из жизни Сеула. Все думали, что его нет в живых, что Чонгук уничтожил его физически. Но Юнги выжил — он просто выбрал забвение в этом Богом забытом месте, где никто не ищет бывших звезд или наследников. Чимин смотрел, как Юнги уверенными движениями сворачивает сети. Он выглядел старше, спокойнее, в его глазах больше не было той боли, которую Чимин помнил. Вдруг из маленького покосившегося домика неподалеку выбежал мальчик лет пяти. — Отец! Смотри, что я нашел! — звонко закричал ребенок, бросаясь к Юнги. Юнги мгновенно преобразился. Его суровое лицо осветила мягкая, теплая улыбка. Он подхватил мальчика на руки и крепко прижал к себе. — Молодец, боец. Пойдем, папа уже накрыл на стол. Чимин стоял за углом здания, прижимая ладонь к своему большому животу. Слезы сами катились по его щекам, но это не были слезы горя. Это было облегчение. «Он жив. Он не просто жив, он счастлив. У него есть семья, сын, тихая гавань, где Чонгук никогда не найдет его, потому что Чонгук ищет только среди врагов... а Юнги больше не враг. Он просто человек». Чимин понял: Чонгук разрушил жизнь Юнги как музыканта, но невольно подарил ему шанс на простую, настоящую жизнь, о которой сам Чонгук мог только мечтать в своих золотых цепях. Охранник осторожно коснулся плеча Чимина: — Господин Чимин, пора идти. Хозяин уже трижды звонил. Чимин в последний раз посмотрел на Юнги, который смеялся вместе с сыном, и медленно кивнул. Он развернулся и пошел к машине. Он никогда не расскажет об этом Чонгуку. Этот секрет станет его последним подарком Юнги — его тишиной.

***

Чонгук почувствовал дрожь Чимина всем телом. Он прижал его к себе сильнее, окутывая своим запахом, пытаясь защитить от всего мира. — Мини, почему ты дрожишь? Тебе холодно? Или кто-то напугал тебя там? — голос Чонгука стал опасно низким, он уже был готов приказать стереть этот район с лица земли, если кто-то посмел косо посмотреть на его омегу. — Нет, Гуки… Просто нахлынули воспоминания. Давай… давай подождем еще два дня. Я хочу еще раз навестить ту женщину и просто подышать этим воздухом, прежде чем мы вернемся в наш мир, — тихо попросил Чимин. Чонгук не хотел оставаться в этом нищем месте ни секунды, но он не мог отказать Чимину. — Хорошо. Два дня. Но охрана будет стоять за каждым углом. Чимин снова пришел к тому месту у воды. Его сердце замирало. Он стоял и смотрел на причал, когда тяжелые шаги заставили его обернуться. Юнги стоял в нескольких метрах. В его руках была рыболовная сеть, но он застыл, глядя на Чимина. В глазах бывшего музыканта не было ярости — только глубокая, спокойная печаль и узнавание. — Чимин?.. — негромко позвал он. Чимин не выдержал и всхлипнул. Юнги подошел ближе и мягко улыбнулся, кивнув на скамейку у кромки воды. — Давай поговорим. Столько лет прошло. Они сели. Юнги внимательно осмотрел Чимина — его дорогую одежду, украшения, а затем его взгляд остановился на большом животе. — Ты стал еще красивее, Мини. Время и роскошь тебе к лицу, — Юнги усмехнулся своей старой, знакомой улыбкой. — Значит, ты всё еще его… Чонгук добился своего. Он окончательно сделал тебя частью своей империи. Чимин закрыл лицо руками, и слезы потекли сквозь пальцы. — Юнги-я… Прости меня. Прости, что семь лет назад я был таким слабым. Я не смог помочь тебе, не смог остановить его, когда он уничтожал твою карьеру, твою жизнь… Я чувствовал себя виноватым каждый день. Юнги положил свою мозолистую, грубую руку на плечо Чимина. — Глупый… Ты ничего не мог сделать. Идти против Чон Чонгука тогда — это была верная смерть. Он не просто человек, он стихия. Он уничтожил Мин Юнги-музыканта, это правда. Он вышвырнул меня из города как мусор. Юнги посмотрел на свой скромный дом, из которого доносился детский смех. — Но знаешь… здесь, в этой грязи и тишине, я встретил свою истинную пару. У нас уже двое детей. Мой омега не знает, кем я был раньше, для него я просто рыбак, который его любит. Чонгук думал, что наказывает меня, лишая славы, а на самом деле он подарил мне жизнь, которую я бы никогда не нашел в шоу-бизнесе. Чимин поднял глаза, полные изумления. — Ты… ты счастлив? — По-настоящему, Чимин. А ты? — Юнги внимательно посмотрел на него. — Он всё такой же одержимый? Чимин прикоснулся к животу и слабо улыбнулся сквозь слезы. — Он монстр. Мой личный, одержимый монстр. Но без него я уже не умею дышать. Юнги кивнул, понимая всё без слов. — Тогда иди к нему. И не оглядывайся назад. Я не держу зла. Передай ему… хотя нет, ничего не передавай. Пусть он думает, что победил. Так нам всем будет спокойнее. Чимин встал, чувствуя, как огромный груз, который он нес семь лет, наконец упал с его плеч. Он в последний раз обнял Юнги — это было прощание с его юностью. Когда Чимин вернулся, Чонгук уже ждал его у входа, нервно куря. Увидев Чимина, он тут же отбросил сигарету и подошел, принюхиваясь. Его ноздри расширились — он почувствовал слабый, едва уловимый чужой запах альфы, смешанный с запахом моря. — Где ты был, Чимин? — голос Чонгука был тихим, но в нем слышался гром. — От тебя пахнет солью… и кем-то еще. Чимин подошел вплотную и обнял Чонгука за шею, глядя ему прямо в глаза. — Я просто прощался с призраками, Гуки. Теперь я полностью твой. Вези нас домой. Чонгук замер, вдыхая запах Чимина. На мгновение в его глазах вспыхнуло опасное пламя ревности — тот самый инстинкт собственника, который заставлял его уничтожать всё на своем пути. Но, взглянув в ясные, полные умиротворения глаза мужа, он увидел в них то, чего не было все эти семь лет: полное, добровольное доверие. Он прижал Чимина к себе так крепко, словно хотел срастись с ним кожа к коже, и спрятал лицо в изгибе его шеи. — Ни один призрак из прошлого не стоит и волоска на твоей голове, Мини, — прошептал Чонгук, и его голос вибрировал от подавленных эмоций. — Мне плевать, кого ты там видел. Главное, что сейчас ты стоишь здесь, в моих руках, и пахнешь мной. Он поднял руку и нежно погладил огромный живот Чимина, чувствуя, как внутри толкается их сын. — Мы уезжаем. Сейчас же, — распорядился Чонгук, не отпуская мужа. — Я не хочу, чтобы ты провел здесь ни одной лишней секунды. Твое место — в золоте и шелках, в безопасности, которую могу дать только я. Кортеж из двадцати черных внедорожников разрезал сумерки трущоб, направляясь к частному аэродрому. Чонгук не отпускал руку Чимина всю дорогу. В самолете, устроив мужа на мягких подушках и укрыв кашемировым пледом, Чонгук сел у его ног. — Знаешь... — Чимин тихо заговорил, когда они поднялись над облаками. — Я больше не боюсь тебя, Гуки. Я понял, что твоя одержимость — это не клетка. Это стена, которая защищает меня от мира. И я сам выбрал за ней остаться. Чонгук поднял на него взгляд, в котором светилось непривычное для «Монстра» обожание. Он поцеловал ладонь Чимина, там, где снова сияло обручальное кольцо. — Я построю для тебя и нашего сына новый мир, Мини. Мир, где не будет лжи Хани, не будет боли и не будет нужды бежать. Ты — мой единственный закон. А где-то далеко, на берегу моря, Юнги продолжал ловить рыбу, даже не подозревая, что его жизнь была сохранена в тот день, когда Чимин решил промолчать.

***

Пентхаус встретил их оглушительной тишиной, которая теперь не пугала, а дарила покой. Чонгук нес Чимина на руках через весь дом, словно величайшую святыню, не позволяя его ногам даже коснуться холодного мрамора. — Здесь так тихо... — прошептал Чимин, прижимаясь к плечу мужа. — Словно время остановилось. — Оно и остановилось для меня в тот день, когда ты ушел, Мини, — Чонгук остановился посреди их огромной спальни, глядя на Чимина потемневшими от страсти глазами. — Я умирал здесь в одиночестве. Каждая вещь напоминала мне о тебе, каждый вдох причинял боль. Но теперь моя семья дома. И я больше никогда не выпущу тебя из этой комнаты, если потребуется. Чонгук мягко опустил Чимина на широкую кровать, застеленную шелком. Его руки дрожали от нетерпения. Он не мог больше ждать — жажда обладать своим омегой, чувствовать его каждой клеточкой тела, переполняла его. Одним резким, но точным движением Чонгук сорвал с Чимина одежду, обнажая его округлившийся, прекрасный живот и нежную кожу. Чимин не сопротивлялся — напротив, он сам тянулся к мужу, сгорая от ответного желания. — Я едва сдерживался все эти дни, — прохрипел Чонгук, сбрасывая свои вещи. Его тело, напряженное и мощное, нависло над Чимином. — Я сходил с ума, представляя, как снова коснусь тебя. Чимин, превозмогая тяжесть в теле, аккуратно приподнялся и сам насадился на пылающий член Чонгука. Громкий, сорванный стон заполнил комнату. Чимин закинул голову назад, чувствуя, как его нутро заполняется до предела тем самым жаром, по которому он так отчаянно скучал. — Ах... Гуки... я так скучал... — стонал Чимин, ритмично двигаясь на нем. — Твой... только твой... Чонгук обхватил его за талию, помогая и направляя, его движения были глубокими и собственническими. Он целовал живот Чимина, шепча слова любви и обладания, пока они оба двигались в едином, безумном ритме. В этот момент не было ни прошлого, ни Хани, ни Ли — были только они двое, связанные не только меткой, но и неразрывной нитью страсти и боли, которая наконец превратилась в чистое наслаждение. Когда буря утихла, Чонгук укрыл Чимина одеялом и долго лежал, прислушиваясь к его выравнивающемуся дыханию. Он знал: это было их истинное примирение.

***

Чонгук закрыл дверь спальни с абсолютной осторожностью, чтобы не потревожить сон Чимина. Его лицо мгновенно преобразилось: нежность исчезла, уступив место ледяной, мертвой маске палача. Он надел свежую черную рубашку и спустился в подвал, где время словно остановилось в муках. Запах в подвале был тяжелым — смесью пота, крови и отчаяния. Чонгук прошел мимо тела охранника, накрытого мешковиной. Предатель не выдержал допроса и скончался от болевого шока. Ли лежал в углу, превращенный в кровавое месиво; он был жив, но его разум, казалось, окончательно покинул тело — он лишь пускал пузыри кровавой слюны, глядя в пустоту. В центре комнаты, под тусклым светом ламп, происходило то, что Чонгук приказал. Хани, некогда блиставшая в высшем свете, теперь была похожа на сломанную куклу. На ней не было ни нитки одежды, всё её тело было покрыто фиолетовыми гематомами и следами чужих рук. Она больше не кричала — у неё не осталось сил. Только тихий, сиплый скулеж вырывался из её разбитых губ. Увидев Чонгука, она попыталась отползти, прикрывая живот дрожащими руками с переломанными пальцами. — Ч-чонгук... убей меня... умоляю... — прохрипела она, захлебываясь слезами. — Прости... прости меня... Чонгук остановился в паре шагов, глядя на неё сверху вниз с бесконечным презрением. — Простить тебя? — его голос прозвучал как приговор. — Ты отравила душу самого чистого человека в моей жизни. Ты заставила его бежать в холод и грязь, рискуя нашим ребенком. Это не наказание, Хани. Это просто плата. Твоя никчемная жизнь за каждую секунду боли, которую прожил Чимин. Один из крупных мужчин, стоявших рядом, вытер пот со лба и подошел к Чонгуку. — Хозяин, она забеременела. Слишком много узлов было завязано за эти сутки. Она носит внутри плод этого подвала. Чонгук на мгновение замер, и его губы искривились в пугающей усмешке. — Иронично, не правда ли? — он наклонился к Хани, хватая её за подбородок. — Ты так хотела родить мне «армию наследников». Теперь ты родишь детей этим псам. Ты будешь вынашивать их здесь, в этой сырости, пока не родишь каждого. А потом... я заберу их и отдам в приюты, чтобы они никогда не узнали, какая тварь была их матерью. Ты будешь жить ради этого мучения. — Нет! — взвыла Хани, но её голос тут же заглушил удар. Чонгук выпрямился и вытер руки платком. — Продолжайте. Следите, чтобы она не сдохла раньше срока. Пусть чувствует, как внутри неё растет её грех. Он развернулся и вышел, оставляя за спиной крики и звуки ударов. Поднимаясь обратно в пентхаус, он очистил свои мысли. Там, наверху, его ждал свет. Там был его Чимин и его истинный наследник. А здесь, внизу, осталась грязь, которая больше никогда не коснется его семьи. Чонгук вернулся в спальню, смыл с себя запах подвала и снова лег рядом с Чимином, обнимая его со спины.

***

Прошел месяц, который для Чонгука тянулся как целая вечность. Живот Чимина стал совсем тяжелым, и каждый шаг давался омеге с трудом. Он передвигался по пентхаусу медленно, придерживая поясницу, а Чонгук буквально следовал за ним по пятам, готовый подхватить в любую секунду. Вся спальня была заставлена медицинским оборудованием последнего слова техники, а в соседней комнате круглосуточно дежурила бригада лучших врачей. Чонгук лично отобрал персонал, и его требование было непреклонным: — Если я увижу здесь хоть одного альфу в момент родов — я вышвырну его в окно вместе с дипломом! — рычал он на главврача. — Только омеги или беты. Никто не смеет видеть моего мужа в таком состоянии и касаться его кожи, кроме проверенных специалистов. Чимин, сидя на мягком фитболе и пытаясь облегчить боль в спине, только тихо смеялся, наблюдая за тем, как Чонгук проверяет стерильность пеленок в десятый раз. — Гуки, ты неисправим, — улыбнулся Чимин, вытирая пот со лба. — Какой же ты ревнивый собственник... Даже сейчас, когда наш принц вот-вот решит выйти наружу, ты думаешь о том, кто на меня посмотрит. Ты ревнуешь меня к врачам, которые спасают нам жизнь. Чонгук тут же оказался рядом, опустился на колени и начал нежно покрывать поцелуями руки Чимина, его шею и, наконец, огромный, напряженный живот. — Я не ревную, Мини... я просто не делюсь тем, что принадлежит мне по праву души, — прошептал Чонгук, прижимаясь ухом к животу и замирая, когда почувствовал мощный толчок изнутри. — Слышишь? Наш принц согласен со мной. Он уже защищает своего папу. Внезапно Чимин резко выдохнул и вцепился в плечи Чонгука. Его лицо побледнело, а дыхание сбилось. — Гуки... кажется... кажется, принц больше не хочет ждать... — прохрипел он, чувствуя первую настоящую, сокрушительную схватку. Чонгук на мгновение застыл, его сердце пропустило удар, но инстинкты сработали мгновенно. Он подхватил Чимина на руки и закричал так, что задрожали стекла: — ВРАЧЕЙ! ЖИВО! ОН РОЖАЕТ! Весь дом пришел в движение. Чонгук уложил Чимина на подготовленную кровать, не выпуская его ладонь из своей ни на секунду. Его лицо было сосредоточенным, но в глазах плескался первобытный страх за любимого. — Дыши, Мини, дыши со мной, — шептал он, целуя его взмокшие пальцы. — Я здесь. Твой монстр рядом. Я никуда не уйду. Через несколько часов мучительной борьбы, когда Чимин уже был на пределе сил, а Чонгук готов был разнести всё вокруг от бессилия помочь, комнату огласил громкий, властный крик новорожденного. Врач-омега, дрожащими от волнения руками, обернул малыша в мягкое полотенце и осторожно положил его на грудь Чимину. — Поздравляю... У вас прекрасный, сильный альфа-наследник. Чимин обессиленно откинулся на подушки, глядя на маленькое, сморщенное личико своего сына. Его глаза наполнились слезами счастья. Чонгук склонился над ними обоими, закрывая их собой от всего мира. Он смотрел на сына — точную копию себя, и на Чимина — своего ангела, который подарил ему смысл жизни. — Спасибо... — прошептал Чонгук, целуя Чимина в лоб. — Спасибо за него. Теперь наша семья по-настоящему целая. В этот момент в пентхаусе воцарился абсолютный мир. Прошлое с его болью, предательствами Хани и подвалами осталось далеко позади. Теперь здесь была только любовь — властная, одержимая, но бесконечно преданная.

***

Звуки радости и новой жизни, доносившиеся из верхних покоев пентхауса, просачивались в подвал как изощренная пытка. Хани слышала победный крик новорожденного альфы и счастливый, громовой голос Чонгука, который возвещал миру о рождении наследника. В этот момент она окончательно поняла: её мир не просто рухнул — он превратился в бесконечный кошмар, из которого нет выхода. Внизу, в сыром полумраке, реальность была лишена милосердия. Двое огромных мужчин, не знающих усталости, продолжали выполнять приказ своего господина. Они грубо вжимали её в холодный бетон, их движения были лишены страсти, в них была только кара. — Слышишь, сука? — прорычал один из них, больно хватая Хани за волосы и заставляя её слушать отголоски праздника наверху. — Там рождается будущее империи. А ты? Ты ничто. Гниль. Ты закончишь свои дни здесь, в этой луже собственного позора. Второй мужчина с силой надавил на её уже заметно округлившийся живот. Хани закричала от боли и унижения, чувствуя, как внутри неё содрогается плод, зачатый в этом аду. — Интересно, на кого будет похож этот выродок? — со смехом произнес он. — После сотни мужчин, которые прошли через тебя, в нем не будет ни капли благородства. Это твое наказание за то, что ты посмела тронуть Чимина. Они переглянулись и громко расхохотались, вспоминая прошлое. — Господин Чон должен был сделать это с тобой ещё семь лет назад, — добавил первый, сплевывая на пол. — Помнишь свою подружку Нану? Мы ведь сделали с ней то же самое по его приказу, когда она попыталась влезть в их постель. Чонгук всегда защищает своего омегу как цепной пес. Ты знала это, но была слишком самоуверенна. Хани закрыла глаза, захлебываясь слезами и собственной беспомощностью. Она вспомнила Нану — ту самую «подругу», которая бесследно исчезла годы назад. Теперь она знала правду. Чонгук никогда не прощал посягательств на своё сокровище. Его любовь к Чимину всегда была замешана на крови врагов. — Теперь ты — общая игрушка, — шептали ей в уши, пока очередная волна боли и унижения накрывала её с головой. — Ты будешь рожать здесь, кормить здесь и умирать здесь. Вот что бывает с теми, кто встает на пути у Монстра Чона и его Ангела. Наверху Чонгук нежно прижимал к себе Чимина и их сына, окутанный ароматом любви и чистоты. Он стер Хани из своей памяти, оставив её гнить в подземелье, где она стала живым памятником его беспощадной преданности. Справедливость в мире Чонгука всегда имела горький привкус железа и слез тех, кто посмел нарушить покой его семьи.

***

Чонгук нежно прижался лбом к плечу Чимина, вдыхая его запах, который теперь смешался с ароматом новорожденного малыша. Он смотрел на крошечные пальчики сына и чувствовал, как внутри него окончательно успокаивается тот зверь, что терзал его все эти годы. — Спасибо тебе, Мини... — прошептал Чонгук, и в его голосе была такая преданность, от которой у Чимина пошли мурашки. — Спасибо за него. Теперь наша империя обрела свое продолжение. Я сделаю так, чтобы он никогда не узнал, что такое боль. У него будет всё, о чем только можно мечтать. Чимин слабо улыбнулся, чувствуя, как силы потихоньку возвращаются к нему. Он посмотрел на свои руки, которые за время побега и страданий забыли, что такое творчество. Теперь, в безопасности и любви, его душа снова начала требовать света. — Гуки... — тихо позвал он, поглаживая мужа по щеке. — Я хочу снова рисовать. Я хочу запечатлеть этот момент. Тебя, нашего сына... я хочу, чтобы наш дом был полон картин, а не теней прошлого. Чонгук поднял на него взгляд, и в его глазах вспыхнуло восхищение. — Всё, что захочешь, мой ангел. Я построю для тебя лучшую студию на самом верхнем этаже, где будет только солнце. У тебя будут лучшие кисти и краски в мире. Рисуй нашу жизнь, Мини. А я буду твоим вечным зрителем и твоим щитом. Он снова поцеловал Чимина, но на этот раз это был поцелуй, обещающий только мир и покой.

***

Флешбек прошлое: Восемь лет назад мир Чимина был соткан из солнечных бликов, запаха масляных красок и бесконечной веры в то, что жизнь — это прекрасный холст, который он только начинает заполнять. В 19 лет Чимин был жемчужиной Академии искусств. Его техника поражала даже старых мастеров, но больше всего их удивляла его душа — чистая, искренняя, не знавшая предательства. Столовая академии гудела от голосов студентов, но Чимин почти не слышал шума. Он сидел за угловым столиком, и пока в его тарелке остывал обед, его рука быстро летала по блокноту. Грифель карандаша едва касался бумаги, создавая очертания облаков и чей-то знакомый профиль. — Чимин-и! Ну сколько можно? — Розэ со смехом опустила поднос на стол, заставляя его вздрогнуть. — Оставь ты этот листок в покое, дай своим глазам отдохнуть. Ты скоро сам в картину превратишься! Следом за ней, вальяжно покачивая бедрами, подошли Хани и Нана. В то время они казались лучшими подругами, их улыбки были яркими, а намерения — скрытыми под слоями дорогой косметики. — Ой, да ладно тебе, Розэ, — Хани фыркнула, поправляя идеальную укладку. — Наш гений опять в своем мире. Чимин, бросай кисти. Мы сегодня идем в «Кровавую Луну», новый клуб в центре. Собирайся, будет вся элита города. Чимин оторвал взгляд от наброска и мягко улыбнулся. Его глаза-щелочки светились добротой. — Простите, девочки, но сегодня никак. Мы с Юнги договорились провести вечер в студии. У него новая мелодия, а я хочу закончить фон для курсовой. Мы обещали друг другу. Нана закатила глаза, обмениваясь многозначительным взглядом с Хани. — Юнги, Юнги... Опять этот твой серьезный музыкант. Чимин, ты такой скучный со своим парнем! Вы вместе с самого детства, неужели тебе не хочется чего-то... более острого? Взрывного? — Мне хватает искр в его музыке, — Чимин лишь тихо фыркнул, не обижаясь. Для него верность была естественной, как дыхание. — Мы знаем друг друга всю жизнь, и мне с ним спокойнее всего. — А я вообще сегодня уезжаю, — вставила Розэ, видя, как подруги наседают на Чимина. — Мне нужно проведать бабушку в деревне, так что клуб отменяется и для меня. — Ну и сидите в своей скуке! — Хани обиженно надула губы, но в её глазах на секунду промелькнула холодная искра. Она смотрела на Чимина — такого хрупкого, талантливого и счастливого в своей простой любви к бедному музыканту. В тот момент Хани еще не знала, что за этим омегой уже наблюдает «Монстр», чьи глаза из черных окон тонированного лимузина за воротами академии следили за каждым движением Чимина. Чонгук уже тогда заприметил эту чистоту. Он ненавидел Юнги просто за то, что тот имел право касаться Чимина. Он уже готовил свой план, чтобы разрушить этот мир грез и запереть Чимина в своей золотой, одержимой реальности. Чимин вернулся к рисунку, не замечая, как тень будущего хозяина его жизни уже накрыла солнечный столик в столовой.

***

«Кровавая Луна» воздух был пропитан запахом дорогого алкоголя, секса и власти. Чонгук восседал в глубине VIP-ложи, как дьявол на своем троне. В те годы его жестокость была легендарной: он мог разорить человека за неверный взгляд и спал с моделями, чьи имена забывал еще до того, как они покидали его постель. В ту ночь он был особенно груб. Прямо в тени ложи он брал очередную длинноногую модель. Девушка стонала от смеси боли и восторга, но Чонгук даже не смотрел на неё. Его глаза были затуманены чем-то темным и болезненным. — Ах... Чимин... Чимин-а... — сорвалось с его губ вместе с тяжелым выдохом. Его голос вибрировал от такой тоски и одержимости, что модель на мгновение замерла. — Кто такой Чимин? — прошептала она, пытаясь заглянуть ему в глаза. — Это твой омега? Звонкая пощечина заставила её голову откинуться назад. Чонгук схватил её за челюсть, впиваясь пальцами в кожу так, что наверняка останутся синяки. — У тебя нет права произносить это имя своими грязными губами, — прошипел он, и его взгляд был холоднее льда. — Ты — лишь мясо. Ты здесь, чтобы я не сдох от желания содрать кожу с того музыканта, который его касается. Поняла? Тем временем в тени коридора, ведущего к ложам, прятались Нана и Хани. Они пробрались туда, надеясь привлечь внимание миллиардера. Нана, увидев через приоткрытую занавеску обнаженное, татуированное тело Чонгука и модель под ним, быстро достала телефон. Щелчок. Она успела сделать несколько четких кадров, где Чонгук был во всей своей первобытной красе. Девушки поспешно выбежали в общий зал, скрываясь в толпе. У туалетов они прижались друг к другу, рассматривая фото на экране. — Боже, он просто зверь! — Нана хихикала, её глаза горели жадностью. — Посмотри на эти мышцы. Я бы отдала всё, чтобы оказаться на месте этой шлюхи. — Мы там будем, — Хани надменно улыбнулась, поправляя платье. — Рано или поздно он заметит нас. Ты слышала, как он стонал? Он явно хочет кого-то особенного. Нам просто нужно убрать конкуренток. Они обе залились злобным смехом, даже не подозревая, какую смертельную игру затеяли. Они думали, что это просто фото крутого парня. Они не знали, что Чонгук уже давно превратил комнату в своем особняке в алтарь, посвященный Чимину. Они не знали, что этот «бабник» каждую ночь представляет на месте своих случайных любовниц только одного нежного художника с глазами-щелочками. Чонгук был не просто бабником — он был хищником на привязи, который ждал момента, чтобы сорваться и забрать Чимина навсегда. И то, что Хани и Нана считали своей удачей эти фото в будущем станет их смертным приговором.

***

Тогда ещё 3 месяца назад Сеул еще не знал, какая буря зреет в душе вернувшегося из Европы наследника империи Чон. Чонгук приехал по приказу отца, чтобы навести порядок в финансовых потоках, но его мысли были далеки от цифр. В тот вечер его сводная сестра Лиса буквально висла на его руке. Она со школы была одержима Чонгуком, надеясь, что статус «сводной» — лишь формальность, которую можно стереть браком. — Куки, ну пойдем! Там лучшие молодые таланты, отец сказал, нам нужно присмотреться к искусству для нового офиса, — щебетала она, затаскивая его в светлую галерею. Чонгук шел с неохотой, его взгляд был холодным и скучающим, пока он не переступил порог главного зала. И там время для него остановилось. Среди картин стоял парень, который казался ошибкой реальности — слишком чистым, слишком светлым для этого циничного города. На Чимине была тонкая, почти прозрачная белая рубашка, которая слегка сползала с плеча, обнажая нежную кожу. Обтягивающие штаны подчеркивали изящные линии его тела. Но больше всего Чонгука ударил в голову аромат — тонкий, манящий запах персика и свежего дождя. Картины Чимина были живыми. В них была экспрессия, страсть и невероятный свет. Лиса, почувствовав, как напряглось тело Чонгука, презрительно скривилась, глядя на полотна: — Слишком ярко, — бросила она, надеясь задеть художника. — Слишком наивно. Настоящее искусство должно быть строгим. Чимин, услышав это, не смутился. Он обернулся, и Чонгук впервые утонул в этих глазах-щелочках. — Это не просто краски, — мягко, но уверенно ответил Чимин. — Это мой мир. Мой талант — видеть красоту там, где другие видят пустоту. Чонгук не мог оторвать взгляда от его губ. Он сделал шаг вперед, подавляя Чимина своей тяжелой, темной аурой. — Я покупаю всё, — коротко бросил Чонгук. — Назови цену за каждую картину в этом зале. Чимин удивленно моргнул, а затем звонко рассмеялся, качая головой. — Простите, господин, но я продам вам только одну. Я здесь, чтобы показать свой талант, а не чтобы выкупить склад. Мои работы — это часть меня, они не продаются оптом. Чонгук замер. Ему впервые отказали. Ему захотелось схватить этого дерзкого «ангела» за плечи и встряхнуть, но в этот момент двери галереи распахнулись. — Чимин-а! — раздался голос от входа. Лицо Чимина мгновенно преобразилось. Оно осветилось такой любовью, какой Чонгук никогда не видел в свой адрес. — Юнги-я! — Чимин, забыв обо всем, сорвался с места и побежал навстречу худощавому парню в простой кожаной куртке. Он прыгнул в объятия Юнги, обвив его шею руками, а тот прижал его к себе, целуя в макушку и что-то шепча на ухо. В этот момент в груди Чонгука что-то с оглушительным треском лопнуло. Это была не просто симпатия. Это была первобытная, черная ревность. Он смотрел, как чужие руки касаются его ангела, как чужие губы шепчут слова его омеге. Лиса вздрогнула, увидев, как побелели костяшки пальцев Чонгука, сжимающих край каталога. Его взгляд стал таким тяжелым, что воздух вокруг, казалось, начал вибрировать. — Он будет моим, — едва слышно, одними губами произнес Чонгук, не отрывая взгляда от смеющегося Чимина. — Навсегда. Я вырву его из рук этого ничтожества, даже если мне придется сжечь этот город дотла. Именно в тот вечер судьба Чимина была предрешена. Чонгук еще не знал его имени, но уже поставил на нем невидимое клеймо собственности.

***

Вернувшись в тот вечер в свой холодный, залитый неоновым светом офис, Чонгук не мог сидеть на месте. Образ омеги, смеющегося в объятиях другого, выжигал его изнутри. Он сорвал галстук и швырнул его на кожаный диван. — Всю информацию на него. Живо! — прорычал он секретарю. Уже через час на его столе лежала папка. Пак Чимин. 19 лет. Сирота. Приемные родители — чета Пак, владеющие захудалым антикварным магазином. — Жадные до каждой копейки, — доложил начальник службы безопасности. — Они относятся к парню как к товару. А этот Юнги... Мин Юнги. Музыкант без гроша в кармане. Они выросли в одном приюте, пока Чимина не забрали эти «опекуны». Чимин работает на трех работах, чтобы помогать им, несмотря на то, что они попрекают его каждым куском хлеба. Чонгук усмехнулся, и эта усмешка была страшнее приговора. — Жадные, значит? Это упрощает задачу. Приемных родителей Чимина привезли посреди ночи. Они дрожали от страха, глядя на роскошь офиса Чонгука. — Господин Чон, мы ничего не сделали... — лепетал Пак-старший. Чонгук медленно выставил на стол открытый кейс, доверху набитый пачками стодолларовых купюр. Глаза стариков расширились, в них вспыхнул нездоровый блеск. — Здесь пять миллионов долларов, — ледяным тоном произнес Чонгук. — И еще столько же упадет на ваш счет в Европе, как только вы пересечете границу. — Ч-что мы должны сделать? — заикаясь, спросила женщина. — Вы исчезнете. Сегодня же. Никаких записок, никаких звонков Чимину. Вы просто бросаете его. Оставляете его одного в этом мире, без крыши над головой и поддержки. Чтобы единственным, к кому он мог прийти за помощью, остался я. Если я увижу вас в Корее еще раз — вы пожалеете, что родились. Родители даже не колебались. Они схватили кейс с такой жадностью, будто Чимина никогда и не существовало в их жизни. Они предали его за три минуты. Пока Чимин плакал в пустой квартире, не понимая, почему родители бросили его, Чонгук обустраивал свое логово. Он выкупил самый дорогой пентхаус в Сеуле, занимающий два последних этажа небоскреба. Один этаж был превращен в святилище Чимина. Чонгук через подставных лиц скупил абсолютно все работы Чимина — от детских эскизов до тех полотен, что были на выставке. Он нанял лучших кураторов, чтобы они расставили картины так, чтобы, проходя по этажу, он мог видеть «взросление» таланта своего ангела. Стены были увешаны не только картинами. Люди Чонгука присылали ему отчеты каждые полчаса. — Господин, он зашел в академию. — Господин, он купил кофе. — Господин, он плачет в парке... Чонгук распечатывал эти снимки и развешивал их в своей спальне. Огромные фото Чимина: как он смеется, как он хмурится над холстом, как он спит на лекции. Это был не дом, это была клетка в ожидании своей птицы. — Скоро, Мини... — шептал Чонгук, проводя пальцами по фотографии, где Чимин стоял под дождем, выглядя потерянным. — Скоро ты поймешь, что твой Юнги не сможет тебя защитить. У тебя не останется никого, кроме меня. Я стану твоим домом, твоим отцом, твоим Богом. Чонгук пошел на второй этаж, где стояла пустая мольбертная комната, идентичная той, о которой Чимин всегда мечтал. Он уже расставил там лучшие краски из Парижа. Всё было готово. Осталось только сломать Юнги — последнюю ниточку, связывающую Чимина со свободой.

***

Днём того же дня Чимин сидел на небольшом раскладном стульчике в самом сердце королевского сада. Вокруг цвели редкие глицинии, их сиреневые гроздья свисали до самой земли, создавая живой занавес. Солнце золотило мягкие пряди волос омеги, а кончик его носа был едва заметно испачкан в лазурной краске. Он был настолько погружен в работу, нанося тонкие штрихи на холст, что мир вокруг перестал существовать. — Прекрасно... — прошептал Чимин сам себе, отстраняясь от картины, чтобы оценить результат. На холсте застыло мгновение — игра света на воде пруда. — Верно, — раздался за спиной глубокий, бархатистый голос, от которого по позвоночнику Чимина пробежал холод. — Так же прекрасно, как и его создатель. Чимин вздрогнул, едва не выронив палитру. Он резко обернулся и столкнулся с пронзительным, жадным взглядом темных глаз. Чонгук стоял всего в двух шагах, безупречно одетый в черный костюм, который резко контрастировал с нежной зеленью сада. Он выглядел здесь как хищник, затаившийся в райском куще. — Снова вы... — выдохнул Чимин, его сердце забилось чаще от непонятного страха. — Вы преследуете меня? Чонгук медленно сократил расстояние, сокращая его личное пространство до минимума. От него пахло дорогим парфюмом, табаком и властью. Он протянул руку, словно хотел коснуться щеки Чимина, но остановился в миллиметре. — Это не преследование, Чимин. Это судьба, — его голос был тихим, но в нем слышался металл. — Куда бы ты ни пошел, ты всегда будешь находить меня. Весь этот город, всё это небо — всё принадлежит мне. И ты тоже станешь частью моего мира. Чимин храбро вскинул подбородок, хотя его пальцы мелко дрожали. — Вы ошибаетесь, господин Чон. Моя судьба уже предрешена, и в ней нет места для вас. Моя судьба — это Юнги. Мы обещали друг другу быть вместе навсегда, и никакие деньги или власть этого не изменят. Глаза Чонгука на мгновение полыхнули опасным, безумным огнем. Упоминание имени музыканта подействовало на него как красная тряпка. Он усмехнулся — холодно и пугающе. — «Навсегда» — слишком длинное слово для такого хрупкого человека, как твой Юнги, — Чонгук наклонился к самому уху Чимина, обжигая дыханием. — Знаешь, что делает судьба с теми, кто стоит у неё на пути? Она их стирает. Твой музыкант — лишь эскиз, Чимин. А я — та картина, которую ты будешь писать всю свою жизнь. Хочешь ты этого или нет. Чимин хотел возразить, но Чонгук уже отстранился. Он бросил на холст еще один оценивающий взгляд. — Эту картину я тоже забираю. Завтра она будет висеть в моей спальне. До встречи, ангел. Чонгук развернулся и ушел, оставив Чимина одного среди цветов. Омега прижал руки к груди, чувствуя, как его охватывает паника.

***

Вечер того же дня превратился в настоящий кошмар. Когда Чимин, все еще чувствуя на коже холодный взгляд Чонгука, подошел к своему дому, он заметил странную тишину. Дверь была приоткрыта. Внутри не было ни звука, ни запаха еды — только голые стены и разбросанный мусор. Приемные родители забрали всё: ценные вещи, деньги и даже его одежду, которую посчитали пригодной для продажи. Они просто исчезли, не оставив даже записки. Чимин стоял посреди пустой комнаты, и его мир рушился. Он остался один, без крыши над головой, преданный теми, кого считал семьей. — Как они могли?.. За что? — Чимин осел на пол, закрыв лицо руками, и зарыдал. Его отчаянный плач эхом отдавался в пустой квартире. В этот момент в дверях появился Юнги. Он выглядел ужасно: одежда была разорвана, лицо в ссадинах, а сам он тяжело дышал. Увидев плачущего Чимина, он забыл о своей боли. — Мини! Что случилось? — Юнги бросился к нему и крепко прижал к себе. — Тише, тише, я здесь... Я с тобой. Что бы ни произошло, я тебя никогда не брошу. Слышишь? Мы справимся. Чимин вцепился в его куртку, прячась в его объятиях от всего мира. Но стоило ему посильнее прижаться к плечу Юнги, как тот резко зашипел и отшатнулся, его лицо исказилось от острой боли. — Юнги! Что с тобой? — Чимин в ужасе отпрянул, глядя на его окровавленное плечо и дрожащую руку. — Ничего... просто... — Юнги попытался улыбнуться, но губы дрожали. — Попал в небольшую аварию, когда спешил к тебе в студию. Какой-то черный внедорожник подрезал мой байк и скрылся. Ерунда, заживет. Чимин похолодел. Он вспомнил слова Чонгука в саду: «Судьба стирает тех, кто стоит у неё на пути». Это была не случайность. Это было предупреждение. — Нет, Юнги, это не ерунда! — Чимин вскочил, вытирая слезы. В нем проснулась решимость. — Ты весь в крови, рука висит плетью. Идем в больницу. Прямо сейчас! Чимин буквально потащил протестующего Юнги к выходу. Он не знал, что за углом дома стоит тот самый черный внедорожник, и Чонгук, наблюдая через стекло, как Чимин спасает своего музыканта, сжимает руль до хруста в костяшках. — Ты спасаешь его, Мини... — прошептал Чонгук, и его глаза полыхнули безумием. — Но чем больше ты за него держишься, тем сильнее я буду его ломать. Ты скоро поймешь, что твоя любовь к нему — это его смертный приговор. Чимин бежал по улице, поддерживая Юнги, не подозревая, что каждая минута их близости теперь оплачивается кровью его единственного близкого человека.

***

В больничном коридоре пахло спиртом и безнадежностью. Когда врач вышел к Чимину и Юнги, его лицо не выражало сочувствия — только холодную констатацию факта. — Мне жаль, молодой человек, но нервные окончания на левом плече и запястье сильно повреждены. Мы сделаем операцию, но о профессиональной игре на гитаре… забудьте. Пальцы больше никогда не будут слушаться вас так, как раньше. Для Юнги этот вердикт стал страшнее смерти. Он сидел на больничной койке, и его плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Музыка была его единственным шансом выбраться из нищеты, его единственным голосом. И теперь этот голос у него отняли. Чимин чувствовал, как его собственное сердце разрывается на куски. Он не мог видеть Юнги таким сломленным. — Я сейчас… я принесу воды, — прошептал Чимин, едва сдерживая слезы. Он выбежал в коридор, ничего не видя из-за пелены в глазах. На повороте он случайно задел кого-то плечом, потерял равновесие и уже приготовился к удару о холодный пол. Но чьи-то сильные, железные руки мгновенно обхватили его за талию, рывком прижимая к твердому, горячему телу. Чимин замер, вдыхая до боли знакомый аромат дорогого табака и парфюма. Он поднял голову и встретился с темными, как бездна, глазами Чонгука. — Вы… вы что, следите за мной?! — вскрикнул Чимин, пытаясь отстраниться, но Чонгук держал его мертвой хваткой, не давая пошевелиться. — Я же сказал тебе, Мини, — вкрадчиво прошептал Чонгук, и в его голосе слышалась пугающая нежность. — Это судьба. Куда бы ты ни побежал от своей боли, ты всегда прибежишь ко мне. В этот момент из тени ближайшей палаты вышла эффектная омега — известная поп-певица, о которой мечтал весь Сеул. Она подошла к Чонгуку и собственнически обняла его за плечо, кокетливо улыбаясь Чимину. — Чонгук-и, дорогой, ты наконец-то пришел за мной? Я заждалась, — пропела она, прижимаясь к альфе. Чимин, воспользовавшись моментом, вырвался из рук Чонгука. Его охватила горечь и странная злость. «Конечно, он просто бабник, — подумал Чимин, поспешно уходя. — А я просто накручиваю себе лишнее. Он здесь ради неё, а не ради меня». Чимин скрылся за дверью палаты Юнги, не видя того, что произошло в коридоре секундой позже. Как только Чимин исчез из виду, лицо Чонгука исказилось от отвращения. Он резко, почти грубо оттолкнул певицу, так что та едва удержалась на ногах. — Исчезни, — ледяным тоном бросил он, даже не глядя на неё. — Твой контракт будет расторгнут завтра, если ты еще раз посмеешь ко мне прикоснуться. Чонгук подошел к двери палаты, где сидел Чимин, и прислонился к стене. Он слушал всхлипы внутри и чувствовал дикое, извращенное удовлетворение. План работал. Юнги больше не музыкант. Чимин остался без дома. Очень скоро этот «ангел» поймет, что единственный человек, способный оплатить его счета и защитить от жестокого мира — это тот самый монстр, которого он так боится.

***

Прошло 4 месяца. Для Чимина это время было странным сном, балансирующим между надеждой и невидимым давлением. Благодаря «анонимным спонсорам» и «невероятному везению», Юнги получал лучшее лечение в самой дорогой палате. Чимин не знал, что каждый антибиотик и каждый визит физиотерапевта оплачены из личного счета Чонгука. Чонгук играл в долгую. Он не просто хотел забрать Чимина — он хотел, чтобы тот сам упал в его руки, когда его «идеальный мир» с Юнги сгниет и рухнет. Пока Хани и Нана изнывали от зависти, пытаясь привлечь внимание Чонгука в клубах, он даже не смотрел в их сторону. Хани однажды удалось пробраться к его столику, но он облил её ледяным виски, даже не подняв взгляда. Всё его внимание было сосредоточено на экранах мониторов. Каждый шаг Чимина фиксировался. Чонгук скупил абсолютно все новые работы Чимина. Стоило Чимину выставить набросок на студенческой выставке или в онлайн-галерее — через пять минут работа была выкуплена подставным лицом. — Чимин-и такой талантливый, — шептал Чонгук, поглаживая пальцами свежий холст, где был изображен закат. — Но никто, кроме меня, не увидит его душу. Ты рисуешь только для меня, мой ангел. Скоро ты это поймешь. Несмотря на травму, Юнги старался не унывать. Благодаря связям, которые как он думал, помогли ему найти работу аранжировщика, он начал зарабатывать. В один из вечеров он пригласил Чимина на свидание в тот самый сад, где они любили гулять раньше. — Чимин-а, — Юнги, чья левая рука всё еще была в специальном фиксаторе, протянул Чимину небольшой букет полевых цветов. — Ты столько для меня сделал за эти месяцы. Я хочу, чтобы сегодня мы просто забыли о больницах и счетах. Пойдем в кино, а потом поужинаем? Я наконец-то могу себе это позволить. Чимин сиял. Он верил, что черная полоса закончилась. — Юнги-я, я так рад за тебя! Твои успехи — это лучшее, что могло случиться. Они шли по аллее, держась за руки. Чимин смеялся, подставляя лицо прохладному вечернему ветру. Он чувствовал себя счастливым и свободным. От нескольких метрах от них, скрытый тонированными стеклами своего черного авто, сидел Чонгук. Он видел, как Чимин целует Юнги в щеку. Он видел, как Юнги нежно поправляет воротник рубашки Чимина. В салоне машины пахло озоном и яростью. Кожаный руль под руками Чонгука скрипел, грозя лопнуть. — Радуйся, Мин Юнги, — прохрипел Чонгук, и его глаза стали чернее ночи. — Наслаждайся своим последним вечером. Завтра ты узнаешь, что всё твое «везение» было лишь моим капризом. Я дал тебе подняться, чтобы твое падение раздавило не только твои кости, но и надежды Чимина.

***

Вечером в особняке Чонов была важный ужин. Атмосфера в роскошном особняке семьи Чон была натянута как струна. Ужин превратился в поле битвы, где каждый преследовал свои цели. Чонгук сидел во главе стола, сохраняя ледяное спокойствие, пока его родственники спорили о его судьбе. Прислуги боялись дышать. За длинным дубовым столом сидела вся верхушка империи: суровый отец, его жена мачеха Чонгука, вечно недовольная Лиса и старший брат Чонгука — Хосок, который всегда любил играть на нервах младшего. — Чонгук, ты закончил финансовые дела. Завтра же ты заказываешь билет и возвращаешься в Европу. Сеул плохо на тебя влияет, — строго произнес отец, не отрывая взгляда от тарелки. — Нет! Папа, пусть он останется! — заныла Лиса, бросая на Чонгука влюбленные взгляды. — Чонгуку так идет этот город, мы могли бы вместе посещать приемы... Отец резко хлопнул ладонью по столу: — Лиса, замолчи! Вы сводные брат и сестра, и между вами ничего не будет. Это мой приказ. Чонгук, который до этого молча крутил в руке бокал с вином, поднял холодный взгляд. — Я никуда не поеду. Я остаюсь здесь. У меня в Сеуле появилось... очень важное дело. Личное. Хосок, криво усмехнувшись, откинулся на спинку стула и прищурился. — Личное дело? Ты имеешь в виду того нищего художника из академии? Пак Чимина? Я видел его фото... Настоящий ангелочек. Лиса в ярости сжала вилку, а мачеха, которая давно искала способ уязвить пасынка, ехидно добавила: — Боже, Чонгук. Неужели ты связался с отребьем? Этот мальчишка — пятно на нашей репутации. Нищий художник-сирота... Ты только опозоришь фамилию Чон. — Пожалуй, я соглашусь с мамой, — протянул Хосок, облизывая губы с явным вызовом. — Мальчишка выглядит аппетитно. Если ты не против, я сам попробую его на вкус, когда тебе надоест... Это стало последней каплей. Чонгук не просто встал — он буквально перелетел через стол. В следующую секунду Хосок уже лежал на полу, а Чонгук сидел сверху, нанося один сокрушительный удар за другим. Звук ударов плоти о плоть заглушил крики Лисы. — Не смей... — рычал Чонгук, вбивая брата в дорогой паркет. — Не смей произносить его имя своими грязными губами! Ты не достоин даже дышать с ним одним воздухом! Отец Чонгука вскочил с места, его лицо побагровело. — Чонгук! Остановись! Ты с ума сошел?! Оставь этого мальчишку в покое! Ты убьешь собственного брата из-за какого-то художника?! Чонгук резко поднялся, отшвыривая окровавленного Хосока в сторону. Его глаза горели безумием, а на кулаках была кровь брата. Он обвел взглядом всю семью, и в этот момент они увидели не наследника корпорации, а настоящего монстра. — Слушайте меня все, — голос Чонгука был тихим, но от него веяло могильным холодом. — Чимин — это мой мир. Мой воздух. Моя одержимость. Если кто-то из вас — отец, ты, мачеха, Лиса или этот отброс на полу — хотя бы посмотрит в его сторону или посмеет его обидеть... вы даже не представляете, на что я способен. Я сожгу эту империю дотла, я сотру вас из истории, но Чимин будет моим. И он будет в безопасности. Попробуйте только коснуться его — и вы узнаете, что такое настоящий ад. Он развернулся и вышел из дома, громко хлопнув дверью. Лиса разрыдалась, мачеха застыла в ужасе, а отец впервые почувствовал, что породил силу, которую больше не может контролировать.

***

Черный матовый внедорожник Чонгука стоял в тени старых деревьев, почти невидимый в пелене начавшегося ливня. Дворники бешено метались по лобовому стеклу, но Чонгук не отрывал взгляда от освещенного окна на втором этаже. Его грудь все еще тяжело вздымалась, а костяшки пальцев, разбитые о лицо брата, саднили и кровоточили, пачкая кожаную обивку руля. Внутри него все еще бушевал шторм. Ему хотелось выломать дверь, забрать Чимина и увезти в свой пентхаус-крепость, подальше от всех. В окне мелькнул силуэт. Чимин подошел к стеклу, словно почувствовав на себе этот тяжелый, лихорадочный взгляд. Он пригляделся к темноте и вдруг, накинув лишь легкую кофту, выбежал под проливной дождь. Чонгук замер. Он не ожидал, что его заметят. Он опустил стекло, и капли дождя мгновенно ворвались в салон. — Снова вы... — Чимин стоял прямо у дверцы машины, мгновенно промокнув до нитки. Его волосы прилипли ко лбу, а глаза округлились от ужаса, когда он увидел руки Чонгука. — Боже мой... Ваши руки! Что случилось? На вас напали? Чимин, не дожидаясь ответа, схватил Чонгука за локоть и буквально потянул из машины. — Идемте в дом! Скорее, вы же подхватите простуду, и раны нужно обработать. Живо! Чонгук подчинился. Его, самого опасного человека в стране, за которым охотились интерпол и конкуренты, вел за собой хрупкий художник. Внутри скромной квартирки было тепло и пахло кедром. Чимин усадил его на стул и засуетился с аптечкой. — Потерпите, будет немного щипать, — Чимин осторожно коснулся его кулаков ваткой со спиртом. Чонгук сидел неподвижно, пожирая его взглядом. Он не чувствовал боли от спирта. Он чувствовал только тепло нежных пальцев Чимина. В этот момент он был готов убить любого, кто посмеет прервать это мгновение. — Ваша одежда насквозь мокрая, — Чимин обеспокоенно посмотрел на дорогую рубашку Чонгука, прилипшую к мощным мышцам. — Подождите, я принесу вещи Юнги. Они должны вам подойти, он тоже высокий... Лицо Чонгука мгновенно окаменело. Глаза сузились, превращаясь в две черные щели. — Я не стану надевать тряпки этого жалкого музыканта, — процедил он сквозь зубы, и в его голосе снова проснулся монстр. — Я лучше сгорю в лихорадке, чем позволю его запаху коснуться моей кожи. Чимин замер с футболкой в руках, а затем... тихо рассмеялся. Это был первый раз, когда он смеялся рядом с Чонгуком. — Неужели мистер миллиардер Чон Чонгук стесняется? — Чимин хитро прищурился, продолжая улыбаться. — Или вы просто боитесь, что вещи «простого смертного» испортят вашу ауру величия? Эта улыбка Чимина — искренняя, дразнящая, направленная только на него — подействовала на Чонгука сильнее любого наркотика. Его гнев испарился, сменившись чем-то тягучим и сладким. Он смотрел на ямочки на щеках Чимина и понимал: он отдаст все свои миллиарды за то, чтобы этот смех принадлежал только ему. — Ты слишком смелый для того, кто знает, на что я способен, Мини, — тихо сказал Чонгук, перехватывая руку Чимина и прижимая его ладонь к своей груди, туда, где бешено билось сердце. — Но за эту улыбку я готов простить тебе даже упоминание этого ничтожества. Тишина в комнате стала осязаемой, тяжелой, как перед грозой. Чонгук не сводил взгляда с пухлых, подрагивающих губ Чимина, которые только что произнесли дерзкую шутку. В следующую секунду терпение миллиардера лопнуло. Он резко подался вперед, перехватывая затылок Чимина ладонью и впиваясь в его губы сокрушительным, собственническим поцелуем. Это не было просьбой — это был захват. Чонгук целовал его жадно, с первобытной страстью, словно пытался выпить саму душу омеги. Его зубы остро задели нижнюю губу Чимина, заставляя того вскрикнуть в поцелуе, и этот металлический привкус крови только сильнее разжег безумие Чонгука. Чимин на мгновение обмяк, его мысли спутались, а мир вокруг — с Юнги, дождем и проблемами — просто перестал существовать под этим напором. Когда Чонгук нехотя отстранился, его взгляд упал на стол, где под ворохом бумаг лежал лист. Он вытянул его: на наброске был он сам — в тот день в саду, с тем самым тяжелым, роковым взглядом. — Фантазируешь обо мне, Мини? — Чонгук хрипло усмехнулся, его голос вибрировал от самодовольства. — Рисуешь своего «врага» втайне от парня? Чимин мгновенно вспыхнул, его щеки стали пунцовыми. Он попытался выхватить листок, но Чонгук был быстрее. — Я... я просто зарисовал интересный типаж! — выпалил Чимин, заикаясь от смущения. — У меня есть парень, зачем мне фантазировать о каких-то... левых людях, вроде вас? Улыбка Чонгука стала хищной. Он рывком притянул Чимина за талию, заставляя его сесть к себе на колени. Его руки замкнулись на пояснице омеги, как кандалы. Чонгук уткнулся носом в изгиб шеи Чимина, шумно вдыхая аромат персика, смешанный с дождем. — Какой же ты красивый... — выдохнул он прямо в кожу, от чего у Чимина пошли мурашки. — Прекрасный до боли. Ты можешь лгать себе сколько угодно, но твоя кисть не лжет. Ты видишь меня. Ты чувствуешь меня так же сильно, как я тебя. Чимин, придя в себя от шока, уперся ладонями в его широкую грудь и с силой оттолкнул Чонгука, соскакивая с его колен. Его дыхание было прерывистым, а губы — припухшими от укусов. — Перестаньте! — крикнул он, поправляя рубашку. — Я занят! Я люблю Юнги, и ваше появление здесь — ошибка. Пожалуйста, уходите. Мое сердце не продается, господин Чон, какими бы миллиардами вы ни махали перед моим носом. Чонгук медленно поднялся. Он выглядел опасно спокойным. Он поправил свою мокрую рубашку, бросив последний взгляд на Чимина. — Деньги здесь ни при чем, ангел. Это вопрос времени. Твое сердце само потянется ко мне, когда поймет, что только я способен его сберечь.

***

Шум прибоя поглощал все лишние звуки, оставляя Чонгука и Чимина наедине с соленым ветром. Прошло несколько недель с той бурной ночи, но след от укуса на губе Чимина, казалось, все еще жег кожу при одном взгляде на альфу. Чимин сидел на песке перед мольбертом, пытаясь поймать меняющийся цвет штормового моря. Чонгук подошел бесшумно, его тяжелые ботинки тонули в мокром песке. Он встал за спиной художника, почти касаясь его плеча своей грудью. — Красиво, — негромко произнес Чонгук, глядя не на холст, а на изящный профиль омеги. — Но море коварно. Оно кажется спокойным, а через минуту утягивает на дно. Как и люди. Чонгук присел рядом, глядя на горизонт. Его голос стал серьезным, почти философским: — Скажи мне, Мини... как ты относишься к изменам? К предательству тех, кому доверил свою жизнь? Чимин отложил кисть, его взгляд стал печальным и твердым одновременно. — Я не прощаю предательства, Чонгук. Никогда. Если человек, которого я люблю, обманет мое доверие или пойдет к другому — для меня он перестанет существовать в ту же секунду. Я просто уйду, как бы больно мне ни было. Я ценю чистоту чувств выше всего. Эти слова ударили Чонгука прямо в цель. В его голове что-то щелкнуло. Он, который привык брать от жизни всё и менять любовников как перчатки, вдруг почувствовал ледяной холод при мысли о том, что Чимин может вот так же «вычеркнуть» его. «Только он. Только Чимин», — пронеслось в голове миллиардера. В этот момент он мысленно поставил крест на всех своих случайных связях, моделях и интрижках. Его жажда секса с кем попало выгорела дотла, оставив место лишь для одной всепоглощающей цели. Он будет ждать Чимина. Он будет принадлежать только ему, даже если тот об этом еще не знает. Но в то же время в его темном разуме уже созрел дьявольский план. Если Чимин не прощает измен, значит, Юнги должен «изменить». — Ты прав, — Чонгук поднялся, отряхивая песок и бросая на Чимина долгий, прощальный взгляд. — Чистота — это редкость. И я сделаю всё, чтобы ты оставался таким же чистым... даже если мне придется разрушить твой мир, чтобы спасти тебя. Чимин нахмурился, не до конца понимая смысл этих слов. А Чонгук уже садился в машину, набирая номер своего помощника. — Всё готово? — ледяным тоном спросил он в трубку. — Да, господин Чон. Мы нашли нужную девушку. Завтра Юнги получит «заманчивое предложение» по работе в отеле, где его уже будут ждать камеры и подстроенная сцена в постели. Чимин получит фотографии лично в руки. Чонгук отключил телефон и посмотрел в зеркало заднего вида на удаляющуюся фигуру художника. — Прости меня, ангел, — прошептал он с пугающей ухмылкой. — Но завтра ты узнаешь, что твой «святой» Юнги — обычный человек. И тогда тебе некуда будет идти, кроме моего пентхауса.

***

Воздух в студии, которая всегда была для Чимина храмом музыки и их общей мечты, теперь казался ядовитым. Он пришел сюда с ланч-боксом в руках, беспокоясь, что Юнги снова забыл поесть из-за работы, но реальность ударила его под дых сильнее, чем любой физический удар. Дверь в основную комнату была приоткрыта. Тишину прерывали не звуки гитары, а резкие, ритмичные хлопки и тяжелое, животное дыхание. Чимин замер, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Прямо там, на диване, где они с Юнги раньше часами сидели в обнимку, обсуждая будущее, сейчас разворачивалась сцена из кошмара. Юнги, его верный и тихий Юнги, со спины вжимал в подушки полуобнаженную модель. Девушка, заметив краем глаза застывшую фигуру Чимина в дверях, не испугалась. Напротив, в её глазах вспыхнул торжествующий блеск — она знала, на кого работает. Она выгнулась, впиваясь ногтями в плечи Юнги, и закричала на всю студию, намеренно громко и развратно: — Ах... Юнги-я... Да! Будь грубее! Сильнее... Трахай меня так, как никогда его не трахал! Юнги, чей разум был затуманен подсыпанным в виски препаратом, двигался механически, ведомый лишь инстинктами. Он даже не обернулся, полностью погруженный в навязанный ему экстаз, не подозревая, что в этот момент его жизнь рушится окончательно. Ланч-бокс с грохотом выпал из рук Чимина. Звук рассыпавшейся еды заставил модель улыбнуться еще шире, а Чимина — задохнуться от невидимых слез. Его слова, сказанные Чонгуку на берегу моря, эхом отозвались в голове: «Я не прощаю предательства. Я сразу уйду». В этот момент в коридоре студии, в густой тени, стоял Чонгук. Он наблюдал за этой сценой через экран своего телефона, к которому были подключены скрытые камеры. Его лицо было лишено эмоций, но в глазах плескалось мрачное торжество. — Ну вот и всё, ангел, — прошептал Чонгук, поправляя манжеты. — Твой мир сгорел. Теперь ты видишь, что «чистота» существует только в моих руках. Чимин, не в силах издать ни звука, развернулся и бросился вон из студии. Он бежал, не разбирая дороги, задыхаясь от боли, которая разрывала его грудную клетку. Он бежал прочь от Юнги, прочь от своей разрушенной любви, прямиком в объятия того, кто всё это подстроил. У выхода из здания стоял знакомый черный внедорожник. Дверь медленно открылась, и Чонгук вышел навстречу рыдающему омеге, раскрывая руки, словно спасительную гавань. — Мини? Что случилось? — его голос звучал так искренне обеспокоенно, что Чимин, окончательно сломленный, просто уткнулся ему в грудь, пачкая дорогую ткань слезами отчаяния. Чонгук крепко прижал Чимина к себе, вдыхая его горе, как самый сладкий нектар. Ловушка захлопнулась. Дождь хлестал по лобовому стеклу внедорожника, отгораживая их от всего мира. В салоне пахло кожей и отчаянием. Чонгук припарковал машину у обочины, глядя на то, как плечи Чимина содрогаются от рыданий. Он медленно протянул руку, стирая слезу с бледной щеки омеги, и его голос прозвучал пугающе мягко: — Мини, посмотри на меня. Он не стоит твоих слез. Забудь этот позор, забудь его запах на своей коже. Пойдем со мной... Сегодня ночью я помогу тебе стереть каждое воспоминание о нем. В моей постели ты забудешь даже свое имя, не то что его предательство. Чимин замер. Всхлипы мгновенно прекратились. Он медленно поднял голову, и в его глазах, еще мокрых от слез, вспыхнуло такое ледяное презрение, которого Чонгук никак не ожидал. Звонкая пощечина разрезала тишину салона. Голова Чонгука дернулась в сторону, а на щеке мгновенно проступил багровый след от тонких пальцев. — Ты за кого меня принимаешь? — голос Чимина дрожал от ярости. — Если мой парень оказался подонком и предал меня, это не значит, что я тут же прыгну в постель к первому встречному хищнику! Ты думаешь, я — вещь, которую можно подобрать, когда она разбита? Чимин рванул ручку двери, вырываясь из машины под ледяной ливень. — Не смей приближаться ко мне со своими грязными предложениями! Я лучше буду один, чем стану твоей очередной игрушкой! Чонгук вышел вслед за ним, даже не пытаясь прикрыться от дождя. Он стоял, высокий и непоколебимый, глядя на то, как Чимин пытается уйти прочь, спотыкаясь на ровном месте от усталости. — Чимин! — крикнул он вслед, и в его голосе не было злости за удар. Только бесконечная, пугающая уверенность. — Ты можешь бежать, можешь бить меня, можешь ненавидеть! Но я буду ждать. Столько, сколько потребуется. Дни, месяцы, годы — мне плевать. Ты всё равно придешь ко мне, потому что в этом мире только я по-настоящему одержим тобой. Чимин не обернулся. Он скрылся в пелене дождя, оставляя Чонгука одного. Чонгук коснулся горящей щеки и внезапно... улыбнулся. Этот удар был самым честным, что он получал в жизни. — Какой же ты колючий, ангел... — прошептал он. — Тем слаще будет момент, когда ты сам попросишь меня согреть тебя. Чимин остался совсем один. Юнги пытался звонить и приходить, клянясь, что ничего не помнит и его подставили, но Чимин просто не открывал дверь, сгорая от боли. Деньги заканчивались, из академии начали приходить странные письма об отчислении...

***

Спустя 2 недели Чимин окончательно сломался. Ливень не утихал, превращая мир в серую, холодную бездну. Чимин стоял на самом краю обрыва, там, где скалы обрывались в ревущее море. Ветер бил в лицо, пропитывая тонкую одежду ледяной влагой, но омега этого не чувствовал. Внутри него было еще холоднее. Юнги в тюрьме... Грязная драка, пьяный угар, измена, которая выжгла в душе Чимина всё живое. Работа, в которой ему отказывали везде, словно по чьему-то невидимому приказу. Дом, который перестал быть домом. — Всё... — прошептал Чимин, глядя вниз, на белую пену волн. — Я больше не могу. Простите... Он закрыл глаза и качнулся вперед, отдаваясь пустоте. Но падения не случилось. Две мощные, стальные руки обхватили его за талию, буквально вырывая из когтей смерти. Чимина с такой силой дернули назад, что он упал спиной на мокрую траву, придавленный тяжелым, горячим телом. — ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ?! — рык Чонгука перекрыл шум шторма. Чонгук прижал его к земле, вдавливая в грязь, словно боялся, что Чимин может испариться. Он уткнулся носом в мокрую шею омеги, жадно, до боли в легких вдыхая его запах — теперь горький, пропитанный солью и отчаянием. Чонгука трясло. Его, человека, который не боялся смерти, сейчас колотило от первобытного ужаса. — Ты с ума сошел?! — кричал он прямо в лицо Чимину, перекрывая гром. — Ты думал, я позволю тебе уйти?! Ты думал, я дам тебе сдохнуть из-за этого ничтожного гитариста?! Чонгук схватил Чимина за плечи, заставляя смотреть на себя. Его глаза были дикими, в них плескалось безумие. — Ты — мой! Слышишь? Мой каждый вздох, каждая капля крови! Я уничтожу этот мир, если тебя в нем не будет! Как ты мог подумать о смерти и оставить меня здесь... в этой пустоте без тебя?! Чимин не сопротивлялся. Он лежал под ним, безвольный, как сломанная кукла, и по его лицу вместе с дождем текли слезы. — У меня ничего не осталось... — прохрипел он. — Ты всё забрал. Ты или судьба — мне плевать. Я пуст. Чонгук внезапно затих. Он нежно прижался своим лбом к лбу Чимина, его дыхание обжигало холодную кожу омеги. — У тебя есть я, Чимин. Я дам тебе всё. Я стану твоим миром, твоим художником, твоим Богом. Просто позволь мне спасти тебя. Не ради него. Ради нас. Чонгук подхватил его на руки, как ребенка, и понес к машине. Чимин больше не дрался. Он просто уткнулся лицом в его плечо, чувствуя, как тепло Чонгука начинает медленно пробиваться сквозь его ледяную броню. В ту ночь Чимин перестал принадлежать себе. Он окончательно стал собственностью Монстра.

***

Вспышки фотокамер у входа в «Empire Plaza» слепили, но Чонгук даже не моргнул. Он прижимал Чимина к себе так крепко, что между ними не проскользнул бы и волос. Широкая спина Чонгука и полы его длинного черного пальто полностью скрывали хрупкую фигуру омеги от любопытных глаз прессы. Завтра все газеты будут трубить о «таинственном спутнике» наследника империи Чон, но никто не узнает лица его сокровища. В президентском люксе царила оглушительная тишина, нарушаемая лишь шумом дождя за панорамными окнами. Чонгук осторожно опустил Чимина на мягкий ковер. — Тебе нужно согреться, — голос Чонгука стал низким, вибрирующим от сдерживаемого напряжения. Он начал медленно раздеваться сам. Сбросил мокрую рубашку, являя миру свое безупречное, атлетичное тело, покрытое затейливой вязью татуировок. В тусклом свете ламп его мышцы перекатывались под кожей, как у опасного зверя. Чимин сидел на краю огромной кровати, обхватив себя руками. Он смотрел на Чонгука — на этого могущественного мужчину, который только что вырвал его из лап смерти. В его взгляде была смесь ужаса и странного, болезненного притяжения. Чонгук подошел к нему и опустился на колени. Его пальцы, всё еще сохранившие следы недавней драки, коснулись пуговиц насквозь промокшей рубашки Чимина. — Я помогу тебе, Мини. Нужно смыть этот холод. Он медленно, слой за слоем, освобождал Чимина от одежды. Когда последняя ткань упала на пол, перед Чонгуком предстало самое прекрасное произведение искусства, которое он когда-либо видел. Бледная, фарфоровая кожа Чимина, его изящные ключицы, тонкая талия... Омега дрожал — то ли от холода, то ли от взгляда Чонгука, который буквально обжигал его. Чонгук замер. Его кадык дернулся. Внизу живота завязался тугой узел невыносимой жажды. Он едва дышал, глядя на это беззащитное совершенство. Ему хотелось припасть губами к каждому сантиметру этого тела, оставить свои метки везде, чтобы весь мир знал — этот ангел принадлежит Дьяволу. — Ты такой... — Чонгук осекся, его голос сорвался на хрип. — Ты даже не представляешь, как трудно мне сейчас просто не сойти с ума. Он подхватил Чимина на руки и понес в ванную, где уже клубился пар от горячей воды. Чонгук зашел в воду вместе с ним, прямо в штанах, прижимая обнаженного Чимина к своей горячей груди под струями душа. Чимин прижался к нему, пряча лицо на его плече, а Чонгук закрыл глаза, чувствуя, как его одержимость выходит на новый уровень. Теперь, когда он почувствовал вкус кожи Чимина, он его никуда не отпустит.

***

Воздух в спальне отеля стал настолько густым, что его, казалось, можно было резать ножом. Чонгук бережно опустил Чимина на шелковые простыни и потянулся за одеялом, чтобы укрыть его, согреть, защитить... Но в этот момент Чимин резко оттолкнул его руку. Глаза омеги, еще красные от слез, горели лихорадочным, отчаянным огнем. Он сел на постели, абсолютно обнаженный, хрупкий, но в эту секунду пугающе решительный. — Согреться? — голос Чимина сорвался на хриплый шепот. — Мне не нужно одеяло, Чонгук. Мне нужно, чтобы ты выжег его из моей памяти. Прямо сейчас. Чонгук замер, его дыхание сперло. Он смотрел на это идеальное создание, не веря своим ушам. — Трахни меня, — выплюнул Чимин, и в этом не было нежности, только жгучая боль и жажда саморазрушения. — Сделай это так грубо, как только можешь. Заставь меня кричать, заставь меня забыть, что Юнги вообще существовал. Я хочу чувствовать только твою силу. Сломай меня, если нужно, но вытрави его из моих мыслей! Чонгук тяжело сглотнул, его кулаки сжались. В его глазах промелькнула борьба: он хотел этого больше жизни, но он хотел Чимина всего, а не его истерику. — Мини... остановись, — прохрипел Чонгук, его голос дрожал от напряжения. — Если я это сделаю, пути назад не будет. Ты станешь моим. Навсегда. Я никогда тебя не отпущу, ты понимаешь? У тебя больше не будет выбора. Но Чимин его не слышал. Он подался вперед, опускаясь на колени прямо перед Чонгуком. Его маленькие ладони, еще дрожащие, уверенно легли на пояс черных штанов Чонгука, стягивая белье. Когда пальцы Чимина коснулись горячей, пульсирующей плоти альфы, лаская её с отчаянной смелостью, последние барьеры в голове Чонгука рухнули. — Ты сам этого просил, ангел... — выдохнул Чонгук. Он сорвался. С утробным рыком он повалил Чимина на подушки, сминая его губы в сокрушительном, первобытном поцелуе. В этом поцелуе была вся его трехмесячная жажда, вся его безумная одержимость. Он кусал губы Чимина до крови, смешивая её со вкусом соленых слез, которые всё еще катились по щекам омеги. Чонгук больше не сдерживался. Его рука, тяжелая и властная, сжала подбородок Чимина, заставляя того смотреть прямо в бездну своих глаз, где плескалось темное, первобытное торжество. — Ты сам открыл эту клетку, Мини, — прорычал Чонгук, прижимаясь всем своим раскаленным телом к нежной коже омеги. — Теперь не жалуйся, когда я выжгу на тебе свое имя. Он не стал церемониться. Чонгук перевернул Чимина на живот, вжимая его лицом в шелковые подушки. Одной рукой он намертво зафиксировал тонкие запястья омеги над его головой, а другой грубо, по-хозяйски огладил округлые бедра, оставляя на них пугающе красные следы от пальцев. Когда Чонгук вошел в него — резко, без долгой подготовки, заполняя Чимина собой до самого предела, — омега выгнулся дугой. Гортанный, пронзительный стон вырвался из груди Чимина, разрезая тишину люкса. Это была смесь острой физической боли и дикого, запретного облегчения. — А-ах!.. Ч-чонгук! — вскрикнул Чимин, впиваясь пальцами в простыни. Его тело дрожало от каждого мощного толчка. Чонгук двигался ритмично и беспощадно. Он намеренно был груб, как того и просил сломленный Чимин. Он хотел, чтобы Чимин чувствовал каждую секунду этого обладания, чтобы в его голове не осталось места ни для музыки Юнги, ни для их общего прошлого. Только тяжелое дыхание Чонгука, только его татуированные руки на плечах и этот невыносимый жар внутри. — Смотри на меня! — приказал Чонгук, разворачивая Чимина к себе и впиваясь в его губы властным поцелуем, кусая их до металлического привкуса крови. — Чье имя ты сейчас слышишь? Кто тобой владеет?! — Ты... только ты... — шептал Чимин в бреду, теряя связь с реальностью. Его разум тонул в этом шторме. Чонгук склонился к его шее. Он нашел самое нежное место у ключицы и с силой прижался губами, а затем — зубами. Он метил его. Он оставлял на алебастровой коже яркий, багровый засос — клеймо, которое не сойдет неделю. Он кусал его плечи, его бедра, оставляя на теле Чимина карту своей одержимости. Той ночью Чонгук брал его снова и снова, до самого рассвета, пока Чимин не охрип от стонов и не уснул в его руках от полного истощения. Чонгук смотрел на спящего омегу, на следы своих зубов на его теле, и был уверен: теперь Чимин никуда не денется.

***

Утро в отеле встретило Чимина мертвой тишиной и резким светом, пробивавшимся сквозь щели тяжелых штор. Как только сознание вернулось, его накрыла волна острой, пульсирующей боли. Тело ныло так, будто по нему проехался каток: бедра горели от грубых хваток Чонгука, а на шее и ключицах саднили багровые метки. Чимин попытался пошевелиться, но почувствовал на своей талии тяжелую, как литая сталь, руку. Чонгук спал глубоко, но даже во сне его хватка была собственнической. Он прижимал Чимина к своей горячей груди, словно даже в мире грез боялся, что его добыча ускользнет. «Что я наделал...» — пронеслось в голове Чимина. Вчерашнее отчаяние сменилось ледяным ужасом. Он понял, что совершил фатальную ошибку: пытаясь сбежать от одной боли, он добровольно прыгнул в пасть к монстру, который никогда его не отпустит. Аккуратно, стараясь не дышать, Чимин начал миллиметр за миллиметром высвобождаться из объятий. Каждое движение отзывалось судорогой в мышцах. Ему удалось перекатиться на край кровати. Он ступил босыми ногами на мягкий ковер, чувствуя, как дрожат колени. Его единственной мыслью было — бежать. Уйти, пока этот человек спит. Чимин сделал шаг, другой, но израненное тело предало его. Резкая боль внизу живота заставила его охнуть, и ноги подкосились. Чимин с глухим стуком упал на колени прямо возле кровати, невольно зашипев от боли: — А-ах... чёрт... Этого короткого звука было достаточно. Чонгук, чей инстинкт хищника не отключался даже во сне, мгновенно открыл глаза. В одну секунду он оказался на краю кровати, нависая над Чимином. Его взгляд, еще сонный, но уже пугающе сфокусированный, впился в содрогающуюся фигуру омеги. — Куда это ты собрался, Мини? — голос Чонгука был хриплым после ночи, низким и опасным. Он спрыгнул с кровати, оставаясь в одних штанах, и рывком поднял Чимина с пола, прижимая к себе. Его татуированные руки снова замкнулись вокруг талии омеги, не давая тому даже вздохнуть. — Ты думал, что после того, как я вошел в твое тело и оставил на тебе свои метки, ты сможешь просто встать и уйти? — Чонгук наклонился к его уху, обжигая дыханием свежий укус на шее. — Теперь ты не просто «художник Пак Чимин». Теперь ты — часть меня. И если тебе больно ходить, я буду носить тебя на руках. Но ты не сделаешь ни шагу отсюда без моего разрешения. Чимин поднял на него глаза, полные слез и осознания: капкан захлопнулся так плотно, что кости начали трещать.

***

Весь день Чимин провел в золотой клетке президентского люкса, которая с каждым часом сжималась вокруг него, как удавка. Его мольбы об учебе, о необходимости найти работу и просто вернуться к своей жизни разбивались о гранитное спокойствие Чонгука. — Какая работа, Мини? — Чонгук лениво поправлял манжеты, глядя на него с холодным обожанием. — Твоя единственная работа теперь — вдохновлять меня. Учеба? Я куплю тебе твою академию, если захочешь, но ты не выйдешь туда, где на тебя будут пялиться другие. Чонгук ушел по делам, оставив у дверей двух громил, а Чимину — планшет, «чтобы не скучал». Это стало его главной ошибкой. Чимин сидел на полу у панорамного окна, когда уведомления посыпались одно за другим. Весь интернет гудел. ЗАГОЛОВОК №1:«Ледяной принц Чон Чонгук пал? Таинственный омега на руках миллиардера: фото из отеля Empire Plaza». На размытом, но атмосферном снимке Чонгук нес Чимина, прижимая к себе так бережно, будто в его руках была хрупкая ваза из династии Мин. Лица Чимина не было видно, но собственнический жест Чонгука говорил громче слов. Чимина затрясло от унижения. Он стал «сокровищем» монстра на глазах у всей страны. Но следующий заголовок выбил воздух из его легких окончательно. ЗАГОЛОВОК №2: «Грязные секреты закулисья: Видео измены восходящей звезды Юнги с топ-моделью Айрин». Чимин нажал на ссылку. Экран заполнился кадрами из той самой студии. Качество было слишком четким — профессиональная съемка, а не случайный кадр. Он видел всё: как Юнги впивается в губы модели, как он грубо берет её на их любимом диване. Подпись под видео гласила: «Пока Чонгук находит любовь, другие предают её в дешевых студиях». В этот момент в голове Чимина что-то окончательно лопнуло. Осознание того, что Юнги — предатель, а Чонгук — кукловод. — НЕНАВИЖУ! — закричал Чимин, швыряя планшет в стену. Устройство разлетелось на куски. Он вскочил на ноги, игнорируя боль в теле. Он хватал всё, что попадалось под руку: дорогие хрустальные вазы летели в окна, дизайнерские торшеры с грохотом падали на пол, подушки были разорваны в клочья. — БУДЬТЕ ВЫ ПРОКЛЯТЫ! — Чимин сорвал тяжелые шторы, обрушивая карниз. — Оба! Один — лжец, другой — мясник! Вы оба уничтожили меня! Он крушил люкс, за который Чонгук платил миллионы, превращая роскошь в руины. Его руки были в порезах от разбитого стекла, но он не чувствовал боли. Он проклинал день, когда встретил Юнги в приюте, и день, когда Чонгук вошел в ту галерею. Когда дверь люкса открылась и на пороге появился Чонгук, он застал настоящую картину ада: посреди разгромленного номера стоял Чимин, тяжело дышащий, с окровавленными ладонями и глазами, полными такой ненависти, что даже у Чонгука на секунду перехватило дыхание. — Посмотри, что ты сделал! — прохрипел Чимин, указывая на разбитый экран, где всё еще светилось застывшее лицо Юнги. — Ты это хотел мне показать?! Ты хотел, чтобы я сдох от боли?! Чонгук медленно закрыл дверь, даже не взглянув на погром. Его взгляд был прикован только к крови на руках Чимина. — Я хотел, чтобы ты увидел правду, Мини, — тихо сказал он, делая шаг вперед по разбитому стеклу. — Теперь, когда твой мир разрушен, я построю для тебя новый. И в нем не будет ни Юнги, ни этой грязи. Только я. — Отпусти меня! — Чимин задыхался, указывая дрожащим пальцем на дверь. — Ты не имеешь права! Слышишь? Никакого права держать меня здесь под замком! Чонгук стоял неподвижно, его лицо было непроницаемой маской, но желваки на скулах заходили ходуном. Он медленно снял пиджак и бросил его на кресло, не сводя глаз с Чимина. — Если я сирота, у которого нет семьи и который никому в этом проклятом мире не нужен... — голос Чимина дрогнул, в нем послышались слезы гнева. — ...это не значит, что ты можешь делать со мной всё, что захочешь! Я не твоя вещь! Я не картина, которую ты купил и повесил в темной комнате! Ты не можешь просто запереть меня, потому что тебе так «удобно»! Чонгук сделал шаг вперед, его ботинки хрустнули по битому стеклу. — Никому не нужен? — его голос был тихим, но в нем слышалась пугающая мощь. — Ты серьезно сейчас это говоришь? После того, как я вытащил тебя из бездны? После того, как я показал тебе, какой гнилью является твой «святой» Юнги? — Ты его уничтожил! — выкрикнул Чимин. — Ты что подстроил всё это? чтобы я приполз к тебе! Ты монстр, Чонгук! — Я тот, кто дает тебе будущее, пока остальные вытирают об тебя ноги! — Чонгук резко сократил расстояние и схватил Чимина за плечи, встряхивая его. — Да, ты сирота. Да, у тебя никого нет. Но именно поэтому ты принадлежишь мне! Весь мир может отвернуться от тебя, но я — никогда. Я буду твоей стеной, твоим домом и твоим Богом. Ты хочешь свободы? Свобода на улице — это холод, голод и новые измены. Здесь — ты в безопасности. Чимин посмотрел ему прямо в глаза, и в его взгляде Чонгук впервые увидел не только страх, но и ледяную пустоту. — Ты не понимаешь, — прошептал Чимин. — Твоя «безопасность» — это тюрьма. И я лучше буду мерзнуть на улице, будучи свободным, чем задыхаться в твоих шелках, зная, что я — лишь твой трофей. Чонгук на мгновение ослабил хватку, пораженный этими словами. Чимин воспользовался этим, чтобы оттолкнуть его. — Если ты меня не отпустишь сейчас, ты получишь только мое тело. Моя душа уже мертва для тебя. Ты хотел обладать мной? Поздравляю. Ты обладаешь руинами. Чонгук молчал долго, глядя на разбитый планшет и на израненного омегу. В его голове созрел новый план. Он понял, что грубой силой он Чимина не удержит — тот просто убьет себя. — Хорошо, — вдруг произнес Чонгук, отступая назад. — Я дам тебе неделю. Одну неделю «свободы». Иди куда хочешь. Делай что хочешь. Но помни: через семь дней, когда ты поймешь, что этот мир не ждет тебя с распростертыми объятиями, я приду за тобой. И тогда ты сам наденешь на себя эти цепи. Чонгук открыл дверь и жестом приказал охране отойти. — Уходи, Мини. Пока я не передумал. Чимин, не веря своим ушам, бросился к выходу. Он бежал по коридорам отеля, не оглядываясь, не замечая, что за ним уже следует незаметная тень.

***

Эта неделя стала для Чимина персональным адом. Он жил в своей старой пустой квартире, где даже стены напоминали об одиночестве. Каждый день, как по расписанию, под дверью появлялся Юнги. Он выглядел жалко: осунувшийся, с покрасневшими глазами, он умолял, кричал через замочную скважину, что его опоили, что он не помнит ту ночь в студии. — Чимин, умоляю, открой! Это ловушка, это всё Чонгук! Я люблю только тебя! — его голос срывался на хрип. Но Чимин стоял по ту сторону двери, прижавшись к холодному дереву, и закрывал уши руками. В его голове стояла картина из видео: ритмичные движения Юнги и стоны той модели. — Уходи, Юнги... — прошептал Чимин так тихо, что его едва было слышно. — Забудь мой адрес. Забудь мое имя. Тебя больше нет в моей жизни. Когда Чимин пришел в академию, в коридорах воцарилась тишина. Сплетни о «любовнике Чонгука» и «измене Юнги» летали в воздухе, как стервятники. Чимин ни на кого не смотрел. Он прошел в мастерскую, поставил холст и начал писать. Раньше его картины дышали светом, нежными пастельными тонами и надеждой. Но теперь его кисть двигалась резко, агрессивно. Он использовал только черный, густой серый и кроваво-красный. Розэ, Хани и Нана подошли к его мольберту, готовясь по привычке съязвить или высмеять его. Но когда они увидели холст, слова застряли у них в горле. На картине не было лиц. Там было изображено разбитое человеческое сердце, опутанное колючей проволокой из черного золота, а сверху капала густая темная жидкость, похожая на деготь. Это был не просто рисунок — это был крик израненной души. В этой работе чувствовалась такая мощная, разрушительная боль, что Хани невольно отступила на шаг. — Чимин... ты в порядке? — тихо спросила Розэ, впервые почувствовав не злорадство, а настоящий страх. Чимин даже не обернулся. Его глаза были пустыми, как выжженное поле. Он молча вытер испачканные в черной краске пальцы о белую рубашку, оставив на ней грязные следы, собрал вещи и вышел из аудитории. Он закрылся от мира окончательно.

***

Конец срока Неделя, данная Чонгуком, истекала сегодня вечером. Чимин шел по улице, чувствуя на себе взгляды прохожих. Он знал, что за каждым углом следуют машины Чонгука. Он знал, что Юнги сейчас сидит у его подъезда, окончательно сломленный. Но самое страшное было то, что Чимин понимал: Чонгук победил. Мир без Чонгука оказался не свободным — он оказался жестоким, пустым и наполненным ложью. А мир с Чонгуком... это была золотая клетка, где его хотя бы не предавали так подло. Чимин остановился у моста. Телефон в кармане завибрировал. Пришло одно единственное сообщение от неизвестного номера: «Срок истек, Мини. Я у твоего дома. Пора возвращаться в реальность». Чимин посмотрел на свои дрожащие руки. Он не хотел возвращаться к Чонгуку. Но и оставаться здесь он больше не мог. Именно в эту секунду в его голове созрел безумный план: исчезнуть для обоих.

***

Хани и Нана, движимые не столько добротой, сколько желанием навсегда убрать Чимина с горизонта Чонгука, совершили свой единственный «добрый» поступок. Они подбросили ему конверт с деньгами и старый паспорт, который Хани удалось выкрасть из архива академии через свои связи. — Уезжай, Чимин. Далеко, — прошипела Нана, пихая конверт ему в руки в темном переулке возле академии. — Мы ведь «друзья», верно? Считай это нашим прощальным подарком. Если останешься — Чонгук тебя задушит своей любовью, а Юнги окончательно сведет с ума. Исчезни. Чимин не стал спорить. Ему было плевать на их мотивы. Это был его единственный шанс выжить. Чимин бежал к аэропорту, задыхаясь от холодного воздуха. Он не взял с собой ничего, кроме этого конверта и своей боли. В его голове пульсировала только одна мысль: «Быстрее. Пока он не понял. Пока капкан не захлопнулся снова». В терминале аэропорта было шумно и многолюдно. Чимин натянул капюшон пониже, пряча багровые следы на шее, которые за неделю так и не сошли до конца — прощальный «подарок» Чонгука. Он купил билет на ближайший рейс до Парижа, город, о котором всегда мечтал как художник, но который теперь стал для него просто точкой спасения. Когда он проходил паспортный контроль, его сердце едва не выпрыгнуло из груди. Ему казалось, что из-за каждой колонны сейчас выйдет Чонгук со своей ледяной улыбкой и скажет: «Игра окончена, Мини». Но Чонгук в этот момент стоял у дверей пустой квартиры Чимина, сжимая в руках букет его любимых цветов и кольцо, которое стоило целое состояние. Он еще не знал, что его «ангел» уже поднимается по трапу самолета. Телефон в руке Чонгука едва не треснул от силы его хватки. Голос начальника службы безопасности в трубке звучал напуганно: — Господин Чон, объект в терминале 2. Пак Чимин купил билет в один конец до Парижа. Он уже проходит к выходу на посадку. Мир вокруг Чонгука на мгновение замер, а затем взорвался ледяной яростью. Эти семь дней он давал ему «свободу», чтобы Чимин понял — без него он никто. Он готовил документы, заказал лучший банкетный зал Сеула, купил кольцо с редчайшим голубым бриллиантом, чтобы на восьмой день сделать Чимина законным мужем и навсегда стереть клеймо «сироты», заменив его на «Чон». Чонгук швырнул роскошный букет белых лилий и бархатную коробочку с кольцом на заднее сиденье своего автомобиля. Цветы смялись, но ему было плевать. — Задержите рейс! — прорычал он в трубку, вдавливая педаль газа в пол. — Объявите техническую неисправность, угрозу взрыва — мне плевать на убытки! Если этот самолет оторвется от земли с ним на борту, вы все пойдете на дно. Черный внедорожник летел по шоссе к аэропорту Инчхон, нарушая все правила. Чонгук сжимал руль, и его костяшки белели. «Ты хотел сбежать от меня, Мини? В Париж? Думал, что океан поможет тебе спрятаться?» — мысли Чонгука пульсировали в такт бешеному ритму сердца. — «Я купил бы тебе этот Париж, если бы ты попросил. Но теперь... теперь ты будешь сидеть под замком, пока не выучишь, что твой единственный дом — это мои руки». Аэропорт Инчхон. 20 минут спустя. Чимин уже стоял у гейта, сжимая в руках посадочный талон. Внезапно по громкой связи раздался голос: — Уважаемые пассажиры рейса Сеул — Париж, посадка временно приостановлена по техническим причинам. Просим всех оставаться в зоне ожидания. Сердце Чимина ухнуло в пятки. Он оглянулся и увидел, как по залу быстрым шагом идут люди в строгих черных костюмах, оттесняя толпу. А впереди них, как воплощение самой смерти, шел Чонгук. Его пальто развевалось, взгляд был прикован к Чимину, и в этом взгляде не было жалости — только темная, всепоглощающая одержимость. Чимин попятился, наткнувшись спиной на стеклянное ограждение. Бежать было некуда. Чонгук подошел вплотную, тяжело дыша. Он схватил Чимина за плечи, впиваясь пальцами в ту же одежду, которую он сам помогал ему надевать неделю назад. — Ты думал, я отпущу свое сокровище так просто? — голос Чонгука вибрировал от сдерживаемого гнева. — Семь дней, Чимин. Я дал тебе семь дней, а ты решил потратить их на то, чтобы предать меня? — Я не твоя собственность! — выкрикнул Чимин, пытаясь вырваться, но Чонгук прижал его к себе так сильно, что у омеги перехватило дыхание. — Ошибаешься. После той ночи в отеле — ты мой до последнего вздоха, — Чонгук наклонился и прошептал прямо в губы Чимину, так, чтобы слышал только он: — Мы едем домой. Прямо сейчас. И если ты еще раз подумаешь о побеге, я прикую тебя к кровати золотой цепью. Ты хотел быть сокровищем? Я сделаю тебя им. Но ты больше никогда не увидишь неба без моего разрешения. Чонгук подхватил Чимина на руки на глазах у сотен пассажиров и вспышек камер безопасности. Он нес его к выходу, игнорируя протесты и слезы омеги. Свадьба, которую он планировал, не отменялась. Она просто теперь будет проходить по его правилам — в абсолютной изоляции. Внедорожник Чонгук летел по шоссе. Чимин впервые очень сильно боялся Чонгука он хотел исчезнуть. Они прибыли быстро в пентхаус. Внедорожник остановят у входа в охраняемый небоскреб. Чонгук, не проронив ни слова, буквально затащил дрожащего Чимина в лифт, который поднял их на самый верхний этаж — в личное святилище монстра. Когда двери бесшумно разъехались, Чимин замер, забыв, как дышать. Это не было просто жильем. Огромный пентхаус с панорамными окнами был превращен в персональный музей Пака Чимина. Повсюду на стенах висели его картины — те самые, которые он считал проданными незнакомым ценителям. Здесь были его ранние наброски из приюта, его первые работы в академии и даже те мрачные полотна, что он написал за последнюю неделю. В центре зала стояла его скульптура, а на стенах висели сотни профессиональных фотографий самого Чимина: спящего, рисующего, смеющегося в саду. — Ты... — голос Чимина сорвался на шепот. Ужас ледяной волной прошел по спине. — Это был ты. Всё это время... каждый мой успех, каждый проданный холст... Это были не ценители. Это был твой расчет. Чонгук медленно подошел к массивной входной двери и с тяжелым щелчком повернул золотой ключ. Он вытащил его из скважины и спрятал в карман брюк, пристально глядя на омегу. — Я не просто покупал твои работы, Мини. Я выкупал твою жизнь, — Чонгук начал медленно наступать, заставляя Чимина пятиться вглубь музея его собственной жизни. — Никто, кроме меня, не имеет права обладать тем, что создано твоими руками. И никто не имеет права смотреть на тебя так, как смотрю я. — Это безумие! — вскрикнул Чимин, озираясь в поисках выхода, но везде он видел лишь свое лицо на холстах. — Чонгук, умоляю, оставь меня в покое! Та ночь в отеле... это была ошибка! Я был разбит, я не соображал, что делаю! Пожалуйста, это просто минутная слабость, забудь об этом! Чонгук резко сократил расстояние, прижимая Чимина спиной к одной из его же картин. Он уперся руками в стену по обе стороны от головы омеги, лишая его пространства. Его глаза потемнели, в них пылала пугающая, первобытная страсть. — Для тебя это была ошибка? — прорычал он, обжигая кожу Чимина своим дыханием. — Для меня это было началом вечности. С той самой секунды, когда я вошел в тебя, когда ты стонал мое имя под моими укусами, ты перестал принадлежать себе. Ты можешь называть это ошибкой, можешь ненавидеть меня, но ты мой. Каждая клетка твоего тела, каждый штрих твоей кисти. Чонгук схватил Чимина за подбородок, заставляя его смотреть на набросок в рамке — тот самый, где Чимин нарисовал Чонгука в саду. — Ты нарисовал меня задолго до того, как я коснулся тебя. Твое сердце знало, кто твой хозяин. Теперь эта дверь заперта, и ключ только у меня. Ты больше никогда не выйдешь на улицу, где тебя могут обидеть или предать. Твой мир теперь ограничен этими стенами и мной. Чимин задрожал, осознавая масштаб одержимости этого человека. Чонгук не хотел его любви — он хотел его тотального, абсолютного присутствия. — Ты хочешь превратить меня в еще один экспонат? — прошептал Чимин, глядя на свои картины. — Нет, — Чонгук коснулся губами его виска. — Ты — единственное живое в этом мертвом музее. И я буду поклоняться тебе каждую ночь, пока ты не забудешь, что когда-то хотел быть свободным.

***

Свет в пентхаусе-музее был приглушенным, подчеркивая драматизм каждой картины на стенах. Чонгук медленно, одно за другим, расстегивал пуговицы своей рубашки, не сводя с Чимина тяжелого, собственнического взгляда. Ткань упала на пол, обнажая его мощный торс, покрытый татуировками, которые в этом свете казались живыми тенями. — Мы не закончили в отеле, Мини, — голос Чонгука вибрировал от низких нот, которые заставляли воздух вокруг Чимина сгущаться. — Теперь ты здесь официально. Мой. До конца. Чимин пятился назад, пока его лопатки не уперлись в холодное стекло панорамного окна. Позади была бездна ночного Сеула, впереди — мужчина, ставший его персональным кошмаром. — Нет... — Чимин отчаянно затряс головой, выставляя ладони перед собой. — Я не согласен! Ты не можешь просто купить меня и запереть! Это не любовь, Чонгук, это болезнь! Чонгук внезапно остановился. Он достал из кармана пальто, брошенного на диван, помятый букет белых лилий и бархатную коробочку. Цветы после гонки в аэропорт выглядели надломленными, их лепестки потемнели, но в руках Чонгука они смотрелись угрожающе. — Знаешь, я планировал это иначе, — он открыл коробочку, и в свете ламп вспыхнул массивный бриллиант, холодный и чистый, как лед. — Я хотел, чтобы был закат, скрипки и ты, улыбающийся мне. Я хотел сделать предложение красиво, романтично... Чтобы ты почувствовал себя самым важным человеком в мире. Он сделал резкий шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. — Но ты решил сбежать. Ты решил растоптать всё, что я строил. Поэтому мы сделаем это здесь. Прямо сейчас. Перед всеми этими картинами, которые знают тебя лучше, чем ты сам. Чонгук не опустился на колено. Он стоял в полный рост, возвышаясь над Чимином, властно сжимая его запястье одной рукой, а другой протягивая кольцо. — Пак Чимин, ты станешь моей семьей. Ты примешь мое имя и этот замок. У тебя нет выбора, потому что я уже решил всё за нас двоих. — Я никогда не надену это... — прошептал Чимин, глядя на кольцо как на кандалы. — Наденешь, — Чонгук силой перехватил его пальцы, вкладывая в них увядший букет, и начал медленно надевать кольцо на безымянный палец Чимина. — Ты будешь носить его, даже если мне придется привязать твою руку к своей. Ты — мое величайшее достижение, Чимин. И сегодня ночью я закреплю свое право на тебя так, что у тебя не останется сил даже на мысли о побеге. Чонгук отбросил коробочку в сторону и притянул Чимина за талию, вжимая его обнаженную грудь в свою. Кольцо на пальце Чимина холодно обожгло кожу, ставя окончательную точку в его свободе. — Теперь, — прошептал Чонгук, склоняясь к его покусанным губам, — покажи мне, как сильно ты меня ненавидишь. Я хочу чувствовать каждую каплю твоего сопротивления, пока оно не превратится в стоны страсти. Чонгук подхватывает Чимина и несет его к огромной кровати, стоящей прямо посреди музея. Воздух в пентхаусе стал раскаленным, пропитанным запахом страха и безумного желания. Чонгук действовал уверенно и беспощадно. Одним резким движением он сорвал с Чимина остатки одежды, оставляя его абсолютно беззащитным и обнаженным посреди этого музея его же боли. Чимин сжался, пытаясь прикрыться руками, крупные слезы катились по его щекам, падая на дорогой ворс ковра. — Пожалуйста... Чонгук, не надо... — всхлипывал он, задыхаясь от паники. — Я умоляю тебя, отпусти... Это не любовь, это насилие! Чонгук даже не дрогнул. Он смотрел на него взглядом хозяина, который наконец вернул свою самую ценную вещь. — Плачь, Мини. Твои слезы только делают тебя прекраснее, — прошептал он, прижимая Чимина к холодному стеклу окна. — Ты — мой омега. И через неделю весь мир узнает об этом. Свадьба будет такой грандиозной, что о ней будут помнить десятилетия. Никто больше не посмеет даже дышать в твою сторону. Никто не посмеет мечтать о тебе. Ты официально станешь Чон Чимином. Ты сменишь фамилию, сменишь жизнь, сменишь всё, кроме меня. Чонгук подхватил его под бедра и с силой бросил на кровать. Он навалился сверху, сминая Чимина своим весом, не давая пошевелиться. Его руки, украшенные кольцами и татуировками, грубо фиксировали запястья омеги. — Я выжгу из тебя память о других, — рычал Чонгук, впиваясь в его губы в яростном поцелуе. Он вошел в него сразу, мощно и сокрушительно, без всякой подготовки. Это был акт окончательного присвоения. Чимин выгнулся в дуге, его горло сдавил немой крик, а глаза широко распахнулись от невыносимого шока и боли, прошившей всё тело. Чонгук двигался быстро, ритмично, каждым толчком забивая в сознание Чимина простую истину: «Ты принадлежишь мне». Для Чимина мир начал расплываться. Стены музея, лица на картинах, тяжелое дыхание Чонгука над ухом — всё превратилось в гудящий хаос. Его сердце не выдержало такого эмоционального и физического перегруза. Реальность померкла, и Чимин, не в силах больше выносить этот кошмар, обмяк в руках Чонгука, теряя сознание. Чонгук не остановился сразу. Он продолжал в бреду шептать имя своего омеги, прижимая безвольное тело к себе, пока не достиг своего пика. Только тогда он осознал, что Чимин отключился. Он бережно убрал прядь мокрых волос с бледного лба Чимина и поцеловал его в закрытые веки. — Спи, мой ангел, — прошептал он с жуткой нежностью. — Когда ты проснешься, ты уже будешь в безопасности. В моей безопасности. Чимин приходит в себя через несколько часов. В комнате темно, только свет ночного города за окном подсвечивает силуэт Чонгука, который сидит в кресле рядом и курит, не сводя с него глаз.

***

Чимин очнулся окончательно в звенящей тишине пентхауса. Голова раскалывалась, а тело казалось чужим, тяжелым и изломанным. Первым делом он потянулся к тумбочке, надеясь нащупать свой телефон — единственную ниточку, связывавшую его с реальностью, временем и хоть какой-то надеждой на помощь. Но его пальцы наткнулись лишь на холодную поверхность дорогого дерева. Телефона не было. В углу комнаты он заметил обломки — мелкое крошево пластика и стекла. Чонгук раздавил его устройство, превратив его в мусор, точно так же, как он поступил с его свободой. — Ищешь связь с миром, Мини? — голос Чонгука донесся из полумрака. Он сидел в кресле, полностью одетый, безупречный, словно и не было той безумной ночи. — Забудь. Теперь твоё время измеряется только моими шагами. Чимин сжался под одеялом, прижимая колени к груди. Кольцо на пальце неприятно тянуло кожу, напоминая о кандалах. — Который час? Сколько я проспал? — прошептал Чимин, глядя на панорамные окна, за которыми Сеул жил своей обычной, недосягаемой жизнью. Чонгук медленно подошел к кровати и бросил на шелковое покрывало планшет. На экране горели заголовки всех ведущих СМИ страны. «СВАДЬБА ВЕКА: Наследник империи Чон и его муза Пак Чимин объявят о союзе в следующую субботу!» «Тайный роман подтвержден: Чон Чонгук и Пак Чимин обвенчаются в закрытом поместье». — Ты видишь? — Чонгук наклонился, его лицо оказалось в сантиметре от лица Чимина. — Весь мир уже празднует наше счастье. Журналисты гадают, какой дизайнер сошьет тебе костюм. Никто не ищет тебя, потому что все знают: ты там, где и должен быть — со мной. Чимин смотрел на экран, и его охватил ужас. Чонгук за считанные часы выстроил вокруг него непроницаемую стену из лжи и блеска. За стенами этого пентхауса его считали счастливым избранником миллиардера, а не пленником. — Ты не сможешь... Ты не заставишь меня сказать «да» перед всеми, — прохрипел Чимин, в его глазах стояли слезы бессилия. Чонгук лишь холодно усмехнулся и коснулся его подбородка. — О, ты скажешь это. Ты будешь стоять у алтаря в самом дорогом шелке, ты будешь улыбаться камерам, потому что иначе я сотру Юнги в порошок прямо в его камере. Я его запросто смог вновь и пихнуть в тюрьму. А потом... — Чонгук впился в его губы властным, клеймящим поцелуем, — я поцелую тебя перед всем миром, заявляя о своих правах официально. И с этой секунды ты навсегда станешь Чон Чимином. Искупайся в этом, Мини. Это твоя новая реальность. Чонгук выпрямился и направился к выходу, бросив через плечо: — Через час придут портные. Веди себя хорошо, если не хочешь, чтобы я надел на тебя намордник прямо перед ними. Чимин сидел на полу посреди этого пугающего музея, обхватив колени руками. Он смотрел на свои картины, которые теперь казались ему надгробиями над его прошлой жизнью. В голове набатом била одна и та же мысль: «Как? Как я мог встретить этого самовлюбленного индюка? Как я мог допустить, чтобы этот монстр вошел в мою жизнь и разрушил всё до основания?» Он вспоминал их первую встречу в саду, тот тяжелый взгляд Чонгука, который он тогда принял за интерес ценителя искусства. Какой же он был наивный! Этот «индюк» в дорогом костюме с самого начала не видел в нем человека — только редкий экземпляр для своей коллекции. — Ненавижу... — прошептал Чимин, глядя на кольцо, которое теперь казалось тяжелее пушечного ядра. — Ненавижу твою самоуверенность, твой контроль, твои деньги...

***

Черный бронированный автомобиль Чонгука замер у входа в родовое поместье Чонов. Воздух в главном зале был настолько наэлектризован, что казалось, коснись любой стены — и ударит током. Семья Чон была в ярости: новости о грядущей свадьбе с «каким-то нищим художником» взорвали не только СМИ, но и их привычный мир власти и престижа. Как только Чонгук переступил порог, на него обрушился шквал криков. — Ты с ума сошел?! — отец Чонгука, Глава корпорации, ударил тростью по мраморному полу. — Ты позоришь фамилию! Жениться на сироте без роду и племени? Я лишу тебя наследства, я вычеркну тебя из завещания, если ты немедленно не отменишь этот цирк!Как только Чонгук переступил порог, на него обрушился шквал криков. — Ты с ума сошел?! — отец Чонгука, Глава корпорации, ударил тростью по мраморному полу. — Ты позоришь фамилию! Жениться на сироте без роду и племени? Я лишу тебя наследства, я вычеркну тебя из завещания, если ты немедленно не отменишь этот цирк! — Он опозорил нас перед всеми партнерами! — визжала мачеха, заламывая руки. — Что скажут люди? Наследник империи женится на подстилке из приюта! Но громче всех кричала Лиса. Её лицо было искажено гримасой боли и злобы. Она подскочила к Чонгуку, хватая его за лацканы дорогого пиджака: — Как ты мог?! Мы спали с пятнадцати лет! Я была твоей первой, я была рядом все эти годы! Ты обещал, что я буду единственной, кто достоин стоять рядом с тобой! Ты забыл всё, что было между нами?! Чонгук медленно, с брезгливостью отстранил её руки. Его взгляд был ледяным, лишенным даже капли сочувствия. — Забыл? Нет, я просто никогда не придавал этому значения, — его голос прозвучал как удар хлыста. — Ты была удобной, Лиса. Помимо тебя у меня были десятки кукол: модели, певицы, актрисы. Но с этого момента всё закончено. Больше ни одна женщина и ни один мужчина не коснутся меня. Я буду принадлежать только Чимину. И я буду ему верен, потому что он — единственное, что имеет для меня ценность. — Ты одержимый кусок дерьма, Чонгук, — подал голос Хосок, стоящий в тени у камина. Он смотрел на брата с плохо скрываемой ненавистью. — Ты не любишь его, ты просто хочешь его сломать и поставить на полку. Ты болен. Отец снова закричал, его лицо покраснело от гнева: — Я сказал — ты откажешься от него! Или ты выйдешь отсюда нищим! У тебя не останется ни цента, ни одной акции! Чонгук внезапно замолчал. Он обвел взглядом свою «семью», и в этот момент он действительно выглядел как истинный монстр — холодный, расчетливый и беспощадный. Он сделал шаг к отцу, возвышаясь над ним. — Послушайте меня внимательно. Все вы, — Чонгук говорил тихо, но от этого шепота по спинам присутствующих побежали мурашки. — Если кто-то из вас посмеет встать на моем пути... Если кто-то из вас хотя бы посмотрит в сторону Чимина или попытается сорвать свадьбу... Я уничтожу каждого. Я лично позабочусь о том, чтобы вы оказались на улице, в полной нищете, умоляя о куске хлеба. Мои счета в офшорах и моя личная власть уже давно превышают ваши семейные активы. Вы думаете, это я завишу от вас? Нет. Это вы живете за мой счет. Он поправил манжеты и развернулся к выходу. — Церемония состоится через шесть дней. И вы все придете туда с улыбками на лицах. Лиса, если я увижу хоть одну слезу на твоем лице в день свадьбы — ты больше никогда не сможешь работать в этой индустрии. Чонгук вышел, громко хлопнув дверью, оставляя семью в гробовой тишине. Он возвращался в пентхаус к своему Чимину.

***

Тишина пентхауса внезапно была разрезана приглушенными, полными ужаса криками. Звук шел откуда-то снизу, из технических уровней, о существовании которых Чимин даже не догадывался. Дрожащими руками он нащупал едва заметную дверь за одной из своих картин. Лестница вела вниз, в сырой и холодный подвал. Спустившись на несколько пролетов, Чимин замер, прижав ладонь ко рту, чтобы не закричать. Внизу, привязанные к тяжелым стульям под слепящим светом ламп, находились двое его одногруппников — Марк и Сухо. В академии они всегда были добры к нему: приносили кофе, защищали от нападок завистливых одногруппниц и пытались робко ухаживать, не зная, чья тень уже накрыла их друга. Сейчас их лица превратились в кровавое месиво. — Чимин... беги... — прохрипел Марк, увидев его в дверях. Чимин сделал шаг вперед, его сердце колотилось в самом горле. — О боже... я сейчас... я помогу вам! — он бросился к узлам, но не успел коснуться веревок. Тяжелые шаги за спиной заставили его оцепенеть. — Я же просил тебя не спускаться сюда, Мини. Здесь слишком грязно для твоего белого костюма. Чонгук стоял в дверном проеме, медленно вытирая руки белоснежным платком, на котором расплывались алые пятна. Его лицо было абсолютно спокойным, почти скучающим, что пугало больше любого гнева. — Чонгук, остановись! — закричал Чимин, пятясь от него и заслоняя собой избитых альф. — За что ты так с ними?! Они же ничего не сделали! Чонгук подошел вплотную, игнорируя присутствие стонущих пленников. Он обхватил лицо Чимина рукой, заставляя его смотреть на насилие, которое он сотворил. — Они посмели смотреть на то, что принадлежит мне. Они касались твоих рук в столовой. Они мечтали о тебе, Чимин, — прошептал Чонгук, и в его глазах вспыхнул тот самый безумный огонь одержимости. — Каждый, кто решит, что может претендовать на частичку твоего внимания, закончит здесь. Я предупреждал твоего отца и Лису, а эти двое — просто наглядный пример. Чимин смотрел на него с нескрываемым ужасом. Он понял, что перед ним не просто властный человек, а настоящий маньяк, который не остановится ни перед чем. — Ты сумасшедший... — выдохнул Чимин, его ноги подкосились. — Ты чудовище! — Я твой муж, — поправил его Чонгук, рывком поднимая Чимина на ноги и прижимая к себе. — И я защищаю свою собственность. Теперь ты увидел, на что я способен ради тебя? У алтаря ты будешь улыбаться так искренне, как никогда в жизни. Потому что если ты запнешься хоть на секунду, я прикажу сломать им позвоночники прямо во время церемонии. Он потащил Чимина прочь из подвала, вверх, в их «музей», оставляя позади крики несчастных.

***

В академии искусств атмосфера напоминала растерзанный улей. Студенты шептались по углам, рассматривая на экранах телефонов роскошные приглашения, которые уже начали рассылаться элите. — Это несправедливо! — Нана с силой швырнула кисть в стакан, разбрызгивая краску по мольберту. — Почему он?! Сирота, который вечно прятался за спиной Юнги, теперь станет владельцем половины Сеула? Это я должна была блистать на обложках рядом с Чонгуком! — Говорят, кольцо стоит больше, чем всё здание нашей академии, — завистливо вторила ей Хани, сжимая кулаки. — Чонгук просто ослеп. Чимин притворяется невинным ангелом, а сам запрыгнул в постель к миллиардеру, как только подвернулся шанс. Будь проклят этот день... Но пока остальные захлебывались в желчи, Розэ стояла в стороне, глядя на пустующее место Чимина в аудитории. В её глазах не было зависти — только ледяной страх. Она знала Чонгука лучше остальных. — Вы идиотки, — тихо, но отчетливо произнесла Розэ, заставляя подруг замолчать. — Вы завидуете его кандалам? Чонгук не влюбился. Он заболел. Вы хоть понимаете, что он следил за Чимином месяцами? Каждый его шаг, каждый рисунок, каждый вздох был под прицелом. Розэ подошла ближе и понизила голос до шепота: — Мой отец работает в структуре Чона. Он сказал, что Юнги не просто «изменил». Чонгук заманил его в ловушку, а потом стер в порошок. Юнги сейчас в тюрьме, из которой нет выхода. Его не просто заперли — его похоронили заживо, чтобы Чимину некому было звать на помощь. Чонгук — одержимый психопат, и если он решил, что Чимин будет его, значит, Чимина больше нет. Есть только тень, запертая в его пентхаусе. Тем временем в пентхаусе Чимин, сидя у окна, видел, как во двор въезжают грузовики с белыми цветами. Он чувствовал себя живым мертвецом, которого готовят к пышным похоронам. Слова Чонгука о том, что он уничтожит каждого, кто встанет на пути, эхом отдавались в ушах. В этот момент дверь спальни открылась. Чонгук вошел, держа в руках изысканный футляр из черного бархата. Он выглядел триумфатором. — Твои подруги из академии прислали поздравления, Мини, — усмехнулся он, подходя к Чимину и кладя руку ему на плечо. — Нана и Хани так хотят попасть на церемонию... Может, мне пригласить их, чтобы они увидели, как я надеваю на тебя брачную цепь? Чимин вздрогнул от его прикосновения. — Ты убил Юнги... — прошептал он, глядя в отражение Чонгука в стекле. — Розэ права. Ты просто стер его, чтобы я остался один. Чонгук замер, а затем медленно развернул Чимина к себе. Его лицо стало пугающе серьезным. — Юнги жив. Пока жив. Но его свобода — это цена твоей покорности у алтаря. Если в день свадьбы ты хотя бы на секунду покажешь, что ты здесь не по своей воле... Юнги перестанет существовать в ту же минуту. Выбирай, Мини: твоя идеальная улыбка на камеру или его труп в безымянной могиле.

***

До свадьбы осталось 3 дня. Давление на Чимина становится невыносимым. Атмосфера в пентхаусе была удушающей. Чимин сидел в кресле, глядя в одну точку; его лицо казалось гипсовой маской, из которой выкачали всю жизнь. Когда Розэ, подкупив кого-то из службы доставки цветов, проскользнула в спальню, она едва не вскрикнула от ужаса. Перед ней был не тот яркий художник, которого она знала, а сломленная тень. — Чимин, слушай меня быстро! — прошептала она, хватая его за ледяные руки. — У меня есть план. Мой отец поможет с документами, мы вывезем тебя ночью через черный ход прачечной. Ты должен бежать сейчас, иначе этот психопат заживо тебя похоронит в этом золотом гробу! Чимин медленно поднял на неё глаза, полные беспросветного отчаяния. Перед мысленным взором всплыли окровавленные лица Марка и Сухо в подвале и холодный голос Чонгука, обещающий стереть Юнги в порошок. — Нет, Розэ... уходи, — его голос был едва слышным шелестом. — Ты не понимаешь. Он не просто запер меня. Он держит их жизни в своих руках. Если я сделаю шаг к двери, Юнги убьют. Марка и Сухо искалечат. Пожалуйста, беги сама, пока он не увидел тебя. Чонгук уничтожит тебя и твою семью, он не человек, он... — Он сумасшедший! — перебила его Розэ, сжимая его плечи. — Чимин, очнись! Если ты сейчас не уйдешь, ты до конца жизни не увидишь солнца! Ты будешь просто вещью в его коллекции! — Как трогательно. Этот голос, прозвучавший от дверного проема, заставил Розэ вскрикнуть и отпрянуть. Чонгук стоял там, прислонившись к косяку, и медленно хлопал в ладоши. Его лицо не выражало гнева — на нем была застывшая, хищная полуулыбка, от которой кровь стыла в жилах. — Как ты посмела войти в мое святилище без приглашения, Розэ? — Чонгук медленно вошел в комнату, и с каждым его шагом пространство вокруг словно сжималось. — Я недооценил твою наглость. Ты пришла украсть то, что принадлежит мне? — Она просто пришла попрощаться! — выкрикнул Чимин, загораживая Розэ собой, его тело била крупная дрожь. — Чонгук, не трогай её, пожалуйста! Она сейчас уйдет! Чонгук подошел вплотную, игнорируя протесты Чимина. Он взял Розэ за подбородок, заставляя её смотреть себе в глаза. Его хватка была железной. — Ты права в одном, девочка, — прошептал он, и его глаза блеснули безумием. — Я действительно не позволю ему видеть внешний мир. Потому что внешний мир — это грязь, ложь и такие люди, как ты, которые пытаются разрушить его «безопасность». Он повернулся к охране, стоявшей в коридоре: — Выведите её. И передайте её отцу, что его контракт с моей корпорацией аннулирован. А если я еще раз увижу её в радиусе километра от моей жены... напомните ей, что случилось с Марком и Сухо. Розэ в ужасе вытолкнули из комнаты. Чимин упал на колени, закрыв лицо руками. — Ты доволен? — закричал он сквозь слезы. — Теперь ты оставил меня совсем одного! Ты уничтожил всё! Чонгук опустился перед ним на пол и силой притянул его к своей груди, зарываясь лицом в его волосы. — У тебя есть я, Мини. Этого более чем достаточно. Осталось всего три дня. Скоро ты поймешь, что никто, кроме меня, не любит тебя по-настоящему. Все остальные — лишь помехи. Чимин понимал Чонгук уничтожит Розэ и её семью. Она единственная которая помогала Чимину в трудную минуту жизни. Чимин решился пожертвовать собой ради неё. Этот поступок Чимина был актом высшего самопожертвования. В его глазах не было страсти — только ледяная решимость человека, который продает свою душу, чтобы спасти жизни друзей. Когда его губы коснулись губ Чонгука, тот на секунду замер, ошеломленный инициативой своего «ангела». — Пообещай... — прошептал Чимин в самые губы монстра, его дыхание дрожало. — Пообещай, что не тронешь Розэ и её отца. Ты сказал, что сделаешь всё, что я захочу. Это мое желание. Чонгук лишь пренебрежительно фыркнул, его глаза опасно сузились: — Она посмела войти в твою комнату, Мини. Она пыталась забрать тебя у меня. Такие ошибки не прощаются. Но Чимин не отступил. Впервые он сам, пересиливая тошноту и страх, потянул Чонгука за воротник белой рубашки, заставляя его склониться ниже. Он целовал его с отчаянной настойчивостью, смешивая вкус своих слез с его дыханием. — Я скажу «да», Чонгук. Слышишь? — Чимин дрожащими руками начал расстегивать пуговицы на своей одежде, сбрасывая её на пол. — Без страха, перед всеми камерами, перед всем миром. Я буду твоим. Я буду твоим Чон Чимином. Только не трогай их... Пожалуйста. Глаза Чонгука вспыхнули первобытным, триумфальным огнем. Он видел, как его жертва добровольно ломает себя, чтобы угодить ему. Это было лучше любого подчинения силой. Чимин сам подтолкнул Чонгука к краю кровати, заставляя его сесть, и дрожащими пальцами избавил его от одежды. Когда раскаленная плоть альфы оказалась на виду, Чимин, не давая себе времени передумать, осторожно опустился сверху, насаживаясь на него. — Ах... — Чимин зажмурился, впиваясь пальцами в крепкие плечи Чонгука. Он начал двигаться сам, задавая ритм этой болезненной, греховной сделке. Каждый толчок отдавался в его теле напоминанием о том, что теперь он окончательно потерян для света. Чонгук обхватил его за талию, его пальцы больно впились в бедра омеги, оставляя новые багровые метки. — Ты мой... — рычал Чонгук, глядя снизу вверх на то, как Чимин, запрокинув голову, стонет от смеси боли и унижения. — Мой святой... Моя маленькая продажная шлюха... Ты готов на всё ради них, да? — Да... — выдохнул Чимин, его голос сорвался на хрип. — Только оставь их в покое. Чонгук резко перехватил инициативу, повалив Чимина на спину и вбиваясь в него с удвоенной силой, закрепляя сделку. Он видел, как Чимин постепенно уходит в себя, как его взгляд становится стеклянным, пока тело содрогается под его весом. Голос Чонгука звучал прерывисто и властно, смешиваясь с тяжелым дыханием и звуками их соития. Одной рукой он намертво прижимал Чимина к себе, вбиваясь в его тело с животной силой, а другой — держал телефон у уха. Он наслаждался этим моментом абсолютного триумфа: он обладал телом Чимина, в то время как его разум вершил судьбы людей. — Слушай меня... — прохрипел Чонгук в трубку, не замедляя темпа. — Отменяй приказ по компании Розэ. Дай им уйти. Проследи, чтобы вся их семья была в аэропорту через три часа. Билеты на Запад, в один конец. Если я увижу их фамилию в списках въезда в страну хотя бы раз в ближайшие пятьдесят лет — закопай их заживо. Понял? Выполняй. Он отшвырнул телефон на ковер, и тот глухо ударился о ворс. Чимин, чье лицо было уткнуто в подушку, всхлипнул от облегчения, смешанного с острой физической болью. Его жертва была принята. Его друзья будут жить, пусть и в изгнании, на другом конце света, вдали от этого монстра. Чонгук перехватил запястья Чимина, сжимая их за его спиной одной рукой, и склонился к его уху, обжигая кожу лихорадочным шепотом: — Ты слышал это, Мини? Я выполнил твою просьбу. Я подарил им жизнь. Теперь ты в долгу предо мной до конца своих дней. У тебя больше нет оправданий, нет причин плакать о ком-то другом. Теперь в твоем мире остался только я. Он резко перевернул Чимина на спину, заставляя его смотреть на себя — на свое лицо, искаженное страстью и безумной собственнической любовью. Чимин выглядел безжизненным, его глаза были затуманены, а губы искусаны в кровь. — Теперь скажи это, — приказал Чонгук, входя в него в последний раз так глубоко, что у омеги потемнело в глазах. — Скажи, что ты мой. Что ты никогда больше не посмотришь на дверь. — Я... твой... — прошептал Чимин, окончательно сдаваясь. В эту секунду он почувствовал, как невидимые цепи затянулись на его горле. Чонгук содрогнулся всем телом, изливаясь внутри него и клеймя Чимина своим семенем, своей волей, своей властью. Он упал сверху, придавливая Чимина к матрасу, слушая, как бешено колотится сердце омеги — загнанной птицы, которая больше не пытается взлететь.

***

Последний день перед свадьбой превратился в бесконечный парад роскоши и контроля. В пентхаус доставили десятки вешалок с костюмами от лучших кутюрье мира — шелк, тончайшая шерсть, жемчужные пуговицы. Чонгук сидел в кресле с бокалом виски, наблюдая за каждой примеркой, словно оценивал огранку бриллианта, который он украл. Когда Чимин вышел в очередном образе, в комнате стало тише. Это был костюм из струящейся молочно-белой ткани с глубоким вырезом, который полностью обнажал его хрупкие, израненные вчерашними объятиями плечи и изящные ключицы. В этом наряде Чимин выглядел неземным существом, слишком прекрасным и беззащитным. Чонгук резко поставил бокал на стол. Его глаза потемнели от мгновенно вспыхнувшей ревности. — Сними это, — голос прозвучал как удар хлыста. — Немедленно. Чимин замер, глядя на свое отражение. — Но это же самый лучший вариант... Портные сказали... — Мне плевать, что сказали портные! — Чонгук вскочил с места, в два шага преодолел расстояние и грубо накинул на плечи Чимина свой пиджак, скрывая кожу от чужих глаз. — Завтра на свадьбе будут сотни камер и тысячи глаз. Никто не имеет права видеть тебя таким. Ты — мой. Каждая линия твоего тела, каждый сантиметр кожи принадлежит мне. Ты наденешь закрытый костюм с высоким воротником. Он повернулся к портным, которые в страхе опустили головы: — Переделать всё. Скрыть шею, скрыть плечи. Мой омега не будет выставлен напоказ как товар. Чонгук схватил Чимина за подбородок, заставляя смотреть на себя. Его лицо было искажено одержимостью. — Послушай меня внимательно, Мини. Завтрашний день — это конец твоей прошлой жизни. Свобода, прогулки по паркам, походы в академию — забудь об этом. У тебя разовьется «фобия» на внешний мир, потому что я так решил. Ты больше никогда не выйдешь наружу без моего сопровождения. Чимин сглотнул, чувствуя, как стены пентхауса сжимаются вокруг него. — А как же живопись? — прошептал он. — Ты обещал, что я смогу рисовать... — Сможешь, — Чонгук хищно улыбнулся и коснулся его губ. — Но теперь ты будешь рисовать только здесь. Лично в моем присутствии. Я буду сидеть в этом кресле и смотреть, как твои руки создают красоту, предназначенную только для моих глаз. Твой талант, твои кисти, твое вдохновение — теперь всё это заперто под этим замком. Вместе с тобой. Чонгук прижал его к себе, вдыхая запах его волос. — Завтра, Чон Чимин. Завтра ты наденешь кольцо, и этот музей станет твоей вселенной навсегда.

***

Утро дня свадьбы было пропитано запахом дорогих духов и холодным металлом власти. Поместье Чонов превратилось в крепость, утопающую в белых цветах. Чимин стоял перед зеркалом в полный рост. На нем был костюм из плотного угольно-черного шелка с высоким воротником-стойкой, расшитым потайными узорами. Ткань закрывала его до самого подбородка, пряча все следы вчерашней ночи, но это лишь подчеркивало его фарфоровую бледность и сияние глаз, полных тихой скорби. Он выглядел как драгоценная икона, запертая в глухой оклад. Когда он вошел в зал под звуки торжественного оркестра, по рядам гостей пронесся восхищенный шепот. Самые влиятельные люди страны, политики и бизнесмены, замерли. — Боже, он невероятен... — Настоящее произведение искусства. Посмотрите на его лицо — он словно ангел, сошедший с небес. — Чонгук действительно сорвал самый редкий цветок в этом мире. Чонгук, стоявший у алтаря в безупречном фраке, не сводил с него взгляда. Но в его глазах не было радости жениха — там горел темный, яростный огонь. Каждый восхищенный возглас гостя отзывался в нем уколом ревности. Ему хотелось выколоть глаза каждому, кто смел любоваться его сокровищем. Когда Чимин подошел к нему, Чонгук резко перехватил его руку, сжимая пальцы до боли. — Слышишь их? — прошептал он Чимину на ухо, пока священник начинал речь. — Они все смотрят на тебя. Они все хотят коснуться тебя. Но ты мой. Только мой. Я закрою этот зал и больше никогда не позволю им даже думать о тебе. Чимин посмотрел на него — на мужчину, который стал его небом и его тюрьмой одновременно. В этом роскошном зале, полном золота и света, Чимин чувствовал себя так, будто его зарывают в землю. — Ты сумасшедший, Чонгук, — едва слышно ответил Чимин, не отрывая взгляда от его темных глаз. — Ты больной человек. Ты не празднуешь свадьбу, ты празднуешь свою победу над пленным. — Называй это как хочешь, Мини, — Чонгук хищно улыбнулся и, когда пришло время обмена кольцами, он надел на палец Чимина массивный золотой ободок с такой силой, будто это был ошейник. — Но с этой секунды ты — Чон Чимин. И твоя свобода закончилась вместе с твоей старой фамилией. Когда священник объявил их мужьями, Чонгук не просто поцеловал его — он властно и долго закрепил свои права перед сотнями вспышек камер. Он прижал Чимина к себе так крепко, что тот едва мог дышать, закрывая его своим телом от взглядов толпы. — Поцелуй мужа, — потребовал Чонгук против его губ. — Улыбайся. Весь мир должен видеть, что ты счастлив быть моим. Чимин закрыл глаза. Вспышки фотокамер ослепляли, а аплодисменты гостей звучали как приговор. Он официально стал частью империи Чон. Музыка сменилась на тягучую, глубокую мелодию скрипок, которая эхом разносилась под высокими сводами зала. Чонгук протянул руку, требуя первого танца новобрачных, но Чимин лишь плотнее сжал пальцы на бокале, его била мелкая дрожь. — Я не буду танцевать, — прошептал Чимин, глядя в пол. — Хватит с меня этого спектакля. Глаза Чонгука опасно блеснули. Он не привык слышать «нет», особенно сегодня. Не говоря ни слова, он схватил Чимина за талию и буквально оторвал его от пола. Вскрик Чимина потонул в восторженном гуле гостей, которые решили, что это часть страстного перформанса. Чонгук вытащил его в самый центр круга, где свет софитов бил в глаза, ослепляя. Он прижал Чимина к себе так плотно, что между их телами нельзя было просунуть и лезвие ножа. Одна рука Чонгука железной хваткой лежала на пояснице омеги, а другая сжимала его ладонь, демонстрируя всему миру их обручальные кольца. — Ты будешь танцевать со мной, Мини, — прорычал Чонгук, ведя его в медленном, властном ритме. — Ты будешь сиять, даже если внутри ты умираешь. Потому что ты — моя гордость. — Ты пугаешь меня... — Чимин поднял на него глаза, полные слез. — Твоя любовь... она похожа на удушье. Чонгук склонился к его уху, игнорируя сотни направленных на них камер. Его голос вибрировал от пугающей, первобытной страсти: — Да, я одержим тобой. Я болен тобой до костей, Чимин. И мне плевать, как ты это называешь. С этого самого момента, до последней секунды, когда в твоих легких закончится воздух, до самой смерти — мы будем вместе. Ты никогда не будешь один. Ты никогда не увидишь никого другого. Я выжгу свое имя на твоем сердце так же, как я выжег его на твоей жизни. Он закружил Чимина, и тот на мгновение почувствовал головокружение. Все лица гостей слились в одно бледное пятно, остался только Чонгук — его запах, его сила и его безумный взгляд. — Я люблю тебя так сильно, что готов уничтожить этот мир, если он попытается тебя забрать, — продолжал Чонгук, целуя его в висок прямо в танце. — Ты — мой личный рай и мой персональный ад. И я никогда, слышишь, никогда тебя не отпущу. Когда музыка стихла, Чонгук не отпустил его. Он подхватил Чимина на руки, направляясь к выходу из зала. — Спектакль окончен, — бросил он гостям через плечо. — Теперь начинается наша настоящая жизнь. Шум свадебного торжества на мгновение заглушил голоса, когда Чонгук отошел к отцу, чтобы принять поздравления от высокопоставленных гостей. Чимин остался один у края подиума, тяжело дыша, чувствуя себя как загнанный зверь в золоченой клетке. Именно в этот момент, словно тени, из толпы вынырнули Нана и Хани. Их лица, тщательно загримированные, не могли скрыть яда в глазах. Лиса стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди, её взгляд буквально прожигал в спине Чимина дыру. — Ну что, «золушка», празднуешь победу? — прошипела Нана, подходя вплотную и делая вид, что поправляет цветок в вазе рядом. — Мы можем помочь тебе. У нас есть машина за воротами, охрана Хани подкуплена на десять минут. Беги сейчас, пока твой маньяк занят. Чимин медленно повернул к ним голову. В его глазах не было надежды — только бесконечная, выжженная пустота. — Вы ничего не сможете сделать, — тихо, мертвым голосом ответил он. — Если я сделаю хоть шаг, он уничтожит вас так же, как уничтожил Юнги. Как искалечил Марка. Вы для него — просто мусор под ногами. Уходите, пока он не увидел, что вы со мной говорите. Нана и Хани переглянулись. Их притворное сочувствие мгновенно испарилось, сменившись привычной злобой. Им не было жаль Чимина — их душила зависть от того, что этот «сирота» получил всё то, о чем они мечтали годами. — Ах, посмотрите на него! — Хани громко фыркнула, привлекая внимание ближайших гостей, но продолжая говорить сквозь зубы. — Строишь из себя жертву? На самом деле ты просто влюблен в него, не так ли? Ты обожаешь эту власть, этот шелк, эти камни на пальцах. Ты просто расчетливая дрянь, Чимин. Ты любишь его деньги и то, как он ломает мир ради тебя. — Признайся, — добавила Нана, сузив глаза. — Тебе нравится, что ради одного твоего взгляда он готов убивать. Ты такой же сумасшедший, как и он. Вы два сапога пара. Чимин хотел крикнуть, что это не так, что он ненавидит каждый цент в кармане Чонгука, но слова застряли в горле. В этот момент тяжелая, властная рука легла ему на талию. Холодный металл обручального кольца Чонгука обжег кожу через ткань костюма. — О чем секретничаете, дамы? — голос Чонгука был тихим, но в нем слышалась угроза, от которой Нана и Хани мгновенно побледнели и отступили. Чонгук притянул Чимина к себе, по-хозяйски прижав его спиной к своей груди. Он обвел девушек ледяным взглядом. — Я надеюсь, вы поздравляли моего жениха? Потому что любые другие разговоры с ним теперь облагаются очень высокой ценой. Вон отсюда. Ваши приглашения аннулированы. Когда они в ужасе скрылись в толпе, Чонгук развернул Чимина к себе, заставляя его смотреть в глаза. — Они правы в одном, Мини, — прошептал он, и в его глазах вспыхнуло торжество. — Ты теперь любишь мои деньги, мой дом и мою защиту. Потому что у тебя больше ничего нет. Только я. Пора ехать. Вертолет ждет. Вертолет плавно оторвался от земли, оставляя внизу сверкающие огни Сеула, шумную толпу и вспышки камер. Чимин сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу иллюминатора, и смотрел, как его прошлая жизнь превращается в крошечные точки, пока окончательно не исчезает в ночной темноте. Чонгук сидел напротив, вальяжно раскинувшись в кожаном кресле. Он не сводил глаз со своего омеги, вертя в пальцах бокал с дорогим коньяком. В этом приглушенном свете кабины он выглядел как истинный демон, который наконец заполучил душу, за которой охотился годами. — Пусть в пентхаусе ждут, — подал голос Чонгук, и его низкий тембр перекрыл гул лопастей. — И репортеры, и моя семья, и твои «подруги». Они думают, что знают, где мы будем. Но они ошибаются. Мы едем туда, где время остановится только для нас двоих. Дом, который выбрал Чонгук, находился глубоко в густых лесах Канвондо. Это было массивное поместье из темного камня и стекла, окруженное неприступным забором и гектарами дикой природы. Никаких соседей. Никаких дорог. Только небо, лес и тишина. Когда вертолет приземлился на частную площадку, Чонгук сам распахнул дверь и протянул руку Чимину. — Добро пожаловать домой, Чон Чимин, — произнес он, и в этом «домой» слышался приговор. Они вошли в холл, где камин уже был разожжен, а на стенах не было ни одной картины — только пустые рамы. — Почему рамы пустые? — шепотом спросил Чимин, чувствуя, как холод дома пробирается под его черный шелковый костюм. Чонгук подошел к нему со спины и обнял за талию, вдыхая аромат его шеи. — Потому что с завтрашнего дня ты начнешь заполнять их. Ты будешь рисовать здесь, в этом лесу. Только то, что я позволю. И только когда я буду рядом. Ты хотел творить? Я дам тебе всё: лучшие холсты, самые дорогие краски. Но твои работы увижу только я. Ты — мой личный художник, Мини. Моя живая галерея. Он развернул Чимина к себе и медленно начал расстегивать его тугой воротник-стойку, освобождая шею, на которой уже начали проступать багровые пятна от его недавних поцелуев. — В пентхаусе осталась твоя слабость. Здесь останешься только ты и твоя верность мне. Теперь, — Чонгук подхватил его на руки и понес вверх по широкой лестнице, — я хочу сорвать с тебя этот траурный шелк и напомнить, чье имя ты теперь носишь. Он поднял Чимина на руки и пошёл в сторону спальни. Спальня в лесном поместье была пропитана ароматом сотен свежих роз. Лепестки устилали пол и кровать густым алым ковром, создавая иллюзию, что комната истекает кровью в мягком свете свечей. Чимин замер у края постели, глядя на это великолепие, которое казалось ему лишь очередной красивой декорацией для его окончательного падения. Чонгук подошел бесшумно, как хищник. Его руки, горячие и властные, скользнули по плечам Чимина, медленно стягивая тяжелый свадебный пиджак. Ткань упала на лепестки, следом за ней отправилась рубашка. Чимин стоял, не шевелясь, пока Чонгук избавлял его от последней преграды — одежды, которая еще связывала его с внешним миром. Когда Чимин, наконец, обернулся, он вздрогнул. Чонгук уже стоял перед ним полностью обнаженным. В свете камина его тело казалось отлитым из бронзы: каждый мускул был напряжен, а татуировки на правой руке переплетались в причудливые узоры, которые словно пульсировали от предвкушения. — Красиво, правда? — прошептал Чонгук, притягивая Чимина к себе. Их голая кожа соприкоснулась, и по телу омеги пробежал электрический разряд ужаса и необъяснимого влечения. — Я сам выбирал сорт этих роз. «Черная магия». Они живут долго, но умирают в неволе. Прямо как ты. Чонгук развернул его спиной к себе и прижал к своей груди, заставляя смотреть в зеркало, стоявшее напротив. Два обнаженных тела на фоне алых лепестков выглядели как идеальная картина. Чонгук склонился к шее Чимина, вдыхая его аромат — смесь страха и чистоты. Его губы коснулись нежной кожи прямо над артерией, там, где бился сумасшедший пульс омеги. — Ты чувствуешь это, Мини? — его голос стал низким, вибрирующим рыком. — Твое сердце знает, что ты больше не свободен. Свадьба была для них. Кольцо — для прессы. Но сейчас... Он прихватил зубами мягкую кожу на изгибе шеи, заставляя Чимина выгнуться и застонать от острой вспышки боли. — ...сейчас я поставлю тебе настоящую печать. Я поставлю метку, — Чонгук обжег его кожу горячим дыханием. — Я прокушу твою плоть так глубоко, что мой запах останется в твоей крови навсегда. С завтрашнего утра любой альфа в мире, просто пройдя мимо, будет знать: ты принадлежишь Чон Чонгуку. Ты помечен. Ты присвоен. Ты — моя собственность до последнего вздоха. Чимин вцепился пальцами в предплечья Чонгука, пытаясь удержаться на ногах. — Пожалуйста... — выдохнул он, понимая, что метка — это финал. Это связь, которую невозможно разорвать. — Не проси о пощаде, — Чонгук перевернул его, повалив на кровать прямо на лепестки роз, и навис сверху, раздвигая его бедра. — Сегодня я сделаю тебя своим не только по закону, но и по самой природе. тены спальни в лесном поместье словно сжимались, впитывая в себя крики Чимина, которые тонули в тяжелых бархатных шторах. Чонгук был похож на разъяренного зверя, чье самолюбие было отравлено ядом прошлого. Он грубо развел ноги Чимина, фиксируя его бедра своими железными ладонями так сильно, что на нежной коже мгновенно расцвели багровые пятна. — Ты думал, я не знаю? — прорычал Чонгук, и его глаза полыхнули безумным, кровавым огнем. — Ты думал, я не чувствую на тебе его запах? Юнги касался тебя... Он брал то, что по праву принадлежит мне, пока я был в Европе. Он был первым во всем, да?! Чимин пытался оттолкнуть его, захлебываясь слезами, но Чонгук был неумолим. — Теперь это закончится, — выдохнул альфа и с жестокой силой вошел в него, не давая времени на подготовку. Одновременно с этим его зубы глубоко вонзились в шею Чимина, прямо в нежную железу. Раздался отчетливый звук прокушенной кожи. Чимин выгнулся дугой, его горло разорвал крик нечеловеческой боли — метка альфы, самая глубокая и необратимая, теперь навсегда связывала его с монстром. Кровь и слезы смешивались на алых лепестках роз, превращая брачное ложе в место казни. — Ты... ты обещал! — прохрипел Чимин, впиваясь ногтями в плечи Чонгука. — Ты обещал не трогать его! Ты клялся! Чонгук на мгновение замер, продолжая двигаться внутри него с беспощадным ритмом, выжигая из памяти омеги любые другие прикосновения. — Я обещал, если ты будешь послушным, — Чонгук схватил Чимина за волосы, заставляя смотреть себе в глаза. — Но твой драгоценный Юнги... он не успокоился. Он пытался пробраться на церемонию. Он хотел сорвать нашу свадьбу! Мои люди взяли его у ворот поместья. Чимин застыл, его сердце пропустило удар. Ужас, ледяной и липкий, сковал его тело. — Он сейчас в подвале пентхауса, Мини, — прошептал Чонгук с жуткой, холодной улыбкой. — Там, где никто не услышит его криков. Сегодня ночью, пока я буду наслаждаться твоим телом здесь, мои люди закончат то, что я начал. Я уничтожу его окончательно. Его имя, его тело, его память. Чтобы в твоем мире не осталось никого, кроме меня. — Нет! Умоляю! Чонгук, остановись! — Чимин рыдал, его тело сотрясалось от конвульсий, но Чонгук лишь сильнее вбивался в него, заставляя омегу терять связь с реальностью от боли и экстаза метки. — Кричи его имя в последний раз, Чимин, — рычал Чонгук, ставя окончательное клеймо своей власти. — Завтра ты проснешься моей вдовой и моим женихом одновременно. Юнги больше нет. Есть только Чон. Каждый толчок Чонгука был подобен удару молота, забивающему последний гвоздь в гроб прошлой жизни Чимина. В спальне, пропахшей ароматом роз и металлической ноткой крови из свежей метки, разворачивался финал личной трагедии. — Умоляю... Чонгук, не надо... Не делай ему больно! — Чимин захлебывался слезами, его голос охрип от криков, а тело обмякло, принимая жестокую ласку альфы. Чонгук лишь сильнее сжал его запястья над головой, впиваясь в них пальцами до синяков. Он двигался грубо, методично, с какой-то пугающей, торжественной яростью. — О чем ты печешься, Мини? — прошептал он, обжигая губы Чимина своим дыханием. — О его жизни? Я не пачкаю руки об мусор. Я сделал кое-что похуже. Он на секунду замер, глядя на то, как Чимин дрожит под ним, как пульсирует его новая метка. — Пока мы танцевали, его карьера перестала существовать. Все его записи стерты, контракты аннулированы, а его имя теперь связано с таким скандалом, что ни одна студия в мире не подпустит его к порогу. Мин Юнги больше не музыкант. Он — никто. Тень без голоса и будущего. Я уничтожил его суть, Чимин. Я стер его личность. Чимин зажмурился, чувствуя, как внутри него что-то окончательно умирает. Это было даже страшнее физической смерти. Чонгук не просто убил человека — он уничтожил всё, ради чего Юнги жил. Лишил его музыки, лишил его имени, лишил его достоинства. — Ты... ты чудовище... — выдохнул Чимин, его слезы капали на подушку. — Я твой муж, — поправил его Чонгук, возобновляя движение с удвоенной силой, заставляя Чимина выгнуться и вскрикнуть от вспышки боли и навязанного меткой удовольствия. — И я позаботился о том, чтобы тебе больше не о ком было вспоминать. Теперь, когда ты будешь слышать музыку, ты будешь думать только о моих стонах. Когда ты будешь видеть холст, ты будешь рисовать мою власть. Чонгук прижал его к кровати всем своим весом, накрывая его губы своими в глубоком, собственническом поцелуе, подавляя любые протесты. Чимин понимал: всё кончено. Мир за пределами этого леса перестал существовать. Юнги стерт из реальности, друзья в изгнании, а он сам — помеченная вещь в руках безумца, который никогда не насытится. Когда Чонгук закончил, он не отстранился. Он остался внутри, тяжело дыша Чимину в шею, прямо в кровоточащую метку, словно охраняя свою добычу. — Теперь засыпай, Чон Чимин, — прошептал он с жуткой, тихой нежностью. — Завтра мы начнем твой первый день в качестве моей единственной истины. Утро в лесу было тихим, холодным и абсолютно безнадёжным. Чимин открыл глаза, но не пошевелился. Тело ломило от грубости прошедшей ночи, а шея горела огнём — метка пульсировала, напоминая о том, что теперь он связан с Чонгуком на биологическом уровне. Он смотрел в потолок, и осознание реальности накрывало его ледяными волнами: Юнги. Его больше нет. Даже если он жив физически, Чонгук стёр его как личность. Для мира Мин Юнги — изгой и преступник. Чимин понимал, что никогда больше не услышит его голоса и не узнает, где он. Семья. Приёмные родители, напуганные властью Чонов ему продали, сбежали на край света,бросив его на растерзание. У него не осталось никого, кто мог бы подать заявление о пропаже или просто спросить: «Ты в порядке?». • Свобода. Её не существовало. Вокруг дома — километры леса и вооружённая охрана. Внутри — камеры и Чонгук. Чимин медленно встал, завернувшись в тяжёлый шёлковый халат, который пах парфюмом мужа. Спустившись на первый этаж, он замер на лестнице. Из кухни доносились звуки ножа о доску и тихая классическая музыка. Чонгук, закатав рукава дорогой рубашки, стоял у плиты. Он выглядел пугающе домашним и спокойным, словно не он вчера ломал Чимину жизнь и ставил клеймо. Заметив омегу, Чонгук обернулся, и на его губах появилась мягкая, почти любящая улыбка. — Проснулся, ангел? — Чонгук подошёл к нему и, не обращая внимания на то, как Чимин вздрогнул, поцеловал его в висок. — Я готовлю нам завтрак. Стейк с кровью, как ты любишь. Чимин посмотрел на его руки — те самые руки, которые уничтожили Юнги и приковали его самого к этой постели. — Почему ты это делаешь? — прошептал Чимин, глядя в окно на заходящее солнце. — Зачем этот спектакль в «счастливую семью»? Чонгук притянул его к себе за талию, заставляя почувствовать тепло своего тела. — Потому что это и есть наша семья, Мини. Другой у тебя больше нет. У тебя нет дома, нет друзей, нет прошлого. Есть только этот дом и я. Я твой отец, твой альфа, твой бог и твой единственный зритель. Он развернул Чимина к накрытому столу, где горели свечи. — Садись. Теперь мы всегда будем ужинать так. В тишине и только вдвоём. Весь мир за этими стенами умер для тебя вчера в момент нашей клятвы. Чимин сел, чувствуя, как внутри него что-то окончательно ломается. Он понимал: чтобы выжить с этим монстром, ему придётся либо сойти с ума, либо стать его идеальным отражением.Чонгук наливает вино и внимательно следит за каждым движением Чимина, ожидая покорности. Чимин сидел за столом, бездумно ковыряя вилкой в тарелке. Тишина дома, нарушаемая лишь треском дров в камине, давила на уши. Он поднял глаза на Чонгука, который с аппетитом резал мясо, словно они были обычной парой после рабочего дня. — Когда ты вернешься на работу? — тихо спросил Чимин, надеясь услышать хотя бы о паре часов одиночества в день. — Мне нужно... пространство. Я хочу побыть один, пока тебя не будет в офисе. Чонгук медленно отложил нож. Его взгляд стал тягучим и тяжелым. — На работу? — он наклонил голову набок, и на его губах заиграла странная улыбка. — Мини, я решил взять отпуск. На всю жизнь. Я делегировал все полномочия Хосоку и совету директоров. Мое единственное дело теперь — это ты. Я буду здесь, с тобой. Каждую минуту. Каждый час. Сердце Чимина пропустило удар. Холодный пот выступил на спине. Быть запертым с этим монстром 24/7, без единого вздоха свободы... это было хуже любой тюрьмы. — Ты... ты шутишь? — голос Чимина сорвался на шепот. Чонгук внезапно рассмеялся — легко и непринужденно, словно он не только что озвучил смертный приговор его рассудку. — Посмотри на свое лицо! Конечно, я пошутил, — он снова принялся за еду. — Но я буду работать отсюда, из кабинета на втором этаже. Так что далеко я не уйду. Чимин сглотнул ком в горле. Шутка это была или проверка — результат один: он под надзором. — Зачем всё это, Чонгук? — Чимин отложил приборы, аппетит пропал окончательно. — У тебя тонны денег. Весь мир у твоих ног. Ты мог бы жить в Европе, путешествовать, менять виллы, наслаждаться жизнью... Зачем тебе запирать себя здесь, в лесу, со мной, зная, что я тебя ненавижу? Чонгук перестал жевать. Он внимательно посмотрел на Чимина, и на этот раз в его глазах не было ни иронии, ни гнева. Только пугающая, кристально чистая одержимость. — Знаешь, я ведь не планировал здесь задерживаться, — начал он тихим, завораживающим голосом. — Я прилетел в Сеул всего на три дня по делам компании. Я ненавидел этот город, его шум и суету. Я собирался подписать бумаги и улететь в Швейцарию. Но в тот вечер... я увидел тебя на той выставке. Чонгук встал, подошел к Чимину и положил руку на его помеченную шею, заставляя омегу вжаться в спинку стула. — Ты стоял у своей картины и улыбался кому-то. И в ту секунду мир вокруг меня просто перестал существовать. Я понял: всё, что я делал до этого, все мои деньги и власть — это были лишь инструменты, чтобы я мог прийти к тебе. Ты — моя судьба, Чимин. Моя единственная цель. Я понял, что если я улечу один, я просто сгнию от жажды. Он наклонился и прижался лбом к лбу Чимина, заставляя его вдыхать свой запах. — Я никуда и никогда тебя не отпущу. Ни в Европу, ни в смерть. Ты — мой якорь. И если мне придется сжечь весь мир, чтобы ты оставался в этой комнате только со мной — я сделаю это, не раздумывая. Чонгук резко оттолкнул ногой тяжелый дубовый стул, который с грохотом отлетел в сторону. Не давая Чимину опомниться, он подхватил его под бедра, рывком заставляя обвить свою талию ногами. Стол, заставленный изысканным ужином, превратился в их новое поле боя. — Я соскучился по тому, как ты сжимаешь меня, Мини, — прорычал Чонгук, его голос сорвался на низкий, вибрирующий хрип. — Кажется, я не могу насытиться тобой ни на секунду. Без всяких прелюдий, прямо там, в полумраке кухни, он вошел в Чимина одним резким и мощным движением. Воздух в легких омеги закончился, он запрокинул голову, и из его горла вырвался надрывный, болезненный стон. — Ты... сумасшедший! — выдохнул Чимин, впиваясь ногтями в плечи Чонгука, пытаясь найти опору в этом хаосе боли и навязанного наслаждения. — Остановись... это слишком... Чонгук лишь сильнее прижал его к стене, не давая ни шанса на побег. Он чувствовал, как тело Чимина отчаянно сопротивляется и одновременно подстраивается под его ритм. — Каждый раз, когда я беру тебя, ты кажешься таким узким... Будто ты всё еще девственник, — Чонгук усмехнулся, его глаза потемнели от животного триумфа. — Юнги был неопытным мальчишкой, Чимин. Он не знал, как обращаться с таким сокровищем. Он лишь слегка коснулся поверхности, но я... я научу тебя всему. Я научу тебя чувствовать только мою силу, только мой ритм. Каждое его движение было направлено на то, чтобы вытеснить из памяти Чимина любые другие воспоминания. Чонгук вбивался в него, заставляя стонать от боли, которая постепенно превращалась в удушающее, безумное удовольствие, вызванное меткой на шее. Метка пульсировала в такт их сердцам, заставляя кровь Чимина кипеть от присутствия альфы. — Ты будешь знать только мои руки. Только мой голос. Только мою страсть, — шептал Чонгук, сминая губы Чимина в требовательном поцелуе. — Я стану твоим единственным учителем в этом мире. И ты выучишь этот урок до конца. Чимин чувствовал, как его сознание медленно растворяется. Боль в теле, жар метки и тяжесть Чонгука — всё это становилось его новой, единственной реальностью. Он плакал, но его руки сами собой крепче сжимались на спине мужа, признавая поражение.

***

Прошел ровно месяц с тех пор, как двери лесного поместья захлопнулись за «счастливыми» молодоженами. Месяц, который слился для Чимина в один бесконечный цикл из боли, шелковых простыней, запаха роз и подавляющей, удушающей страсти Чонгука. Чимин открыл глаза от чувства тяжести и распирания. Солнечные лучи едва пробивались сквозь тяжелые шторы, освещая пылинки, танцующие в воздухе. Он попытался пошевелиться, чтобы размять затекшее тело, но тут же замер, почувствовав резкий вдох за своей спиной. Чонгук даже во сне не отпускал его. Он лежал, тесно прижавшись к Чимину со спины, и его член, снова ставший каменным, находился глубоко внутри омеги. За этот месяц это стало их новой нормой: просыпаться и засыпать как одно целое, без права на личное пространство. — Ты... ты просто голодный волк, — сорванным, охрипшим голосом прошептал Чимин, глядя в стену. — Прошел целый месяц, Чонгук. Целый месяц ты не выпускаешь меня из этой кровати. Тебе никогда не будет мало? Ты когда-нибудь насытишься? Чонгук, услышав голос своего омеги, лишь сильнее сжал руки на его талии, притягивая еще ближе, втираясь лицом в помеченную шею. Его зубы слегка коснулись шрама от метки, вызывая у Чимина непроизвольную дрожь. — Никогда, Мини, — пророкотал Чонгук низким спросонья голосом. — Я голодал по тебе всю жизнь. Ты думал, что одного месяца хватит, чтобы утолить эту жажду? Я только начал пробовать тебя на вкус. Он начал двигаться — медленно, властно, заставляя Чимина выгнуть спину. Каждый толчок был осознанным, присваивающим. За этот месяц тело Чимина научилось откликаться на Чонгука вопреки воле разума. Метка на шее горела, связывая их нервные системы в один тугой узел. — Ты мой завтрак, мой обед и мой ужин, — прошептал Чонгук, прикусывая мочку уха Чимина. — Я буду брать тебя до тех пор, пока ты не забудешь, как дышать без меня. Пока твое тело не начнет ныть от пустоты каждый раз, когда я выхожу из комнаты на пять минут. Чимин закрыл глаза, чувствуя, как слеза скатывается по виску. Он понимал, что этот «голод» Чонгука — его пожизненный приговор. Чонгук не хотел просто секса, он хотел поглотить его целиком, не оставив ни капли для самого Чимина. Чонгук неожиданно говорит они возвращаются домой. Слова Чонгука прозвучали для Чимина как божественная весть о помиловании. За этот месяц в лесном поместье, где время измерялось лишь тяжелым дыханием альфы и бесконечной близостью, Чимин почти забыл, что такое — принадлежать самому себе хотя бы на час. — Мы возвращаемся? — Чимин приподнялся на локтях, в его глазах впервые за долгое время блеснул живой огонек. — В город? В пентхаус? Чонгук, потягиваясь как сытый хищник, довольно наблюдал за этой переменой. Он провел большим пальцем по его губам, которые за месяц стали еще более чувственными. — Да, Мини. Дела в офисе требуют моего личного присутствия. Хосок не справляется с некоторыми контрактами. Я буду уезжать утром и возвращаться к вечеру. А ты... — Чонгук притянул его к себе для прощального, властного поцелуя. — Ты останешься дома. В пентхаусе для тебя уже оборудовали новую студию. Самую лучшую. Рисуй всё, что захочешь. Хоть стены крась, если тебе станет скучно. Чимин едва сдерживал ликование. «Один. Я буду один», — эта мысль пульсировала в его голове громче, чем кровь в метке на шее. Он представлял, как за Чонгуком закроется дверь, как стихнет шум лифта, и он сможет просто сидеть в тишине, не чувствуя на себе этого тяжелого, всепоглощающего взгляда. Он сможет подойти к окну и смотреть на город, даже если это будет через бронированное стекло. — Спасибо... — выдохнул Чимин, боясь спугнуть этот момент. Чонгук усмехнулся, заметив его радость, но в его глазах промелькнула опасная тень. — Не радуйся так сильно, котенок. Пентхаус — это тоже моя территория. Там повсюду охрана, камеры и датчики. И помни: каждый мазок твоей кисти я проверю вечером. Если я увижу на холсте хоть что-то, что напомнит мне о прошлом или о ком-то другом... — он сильнее сжал бедро Чимина. — Мы вернемся в этот лес и больше никогда отсюда не выйдем.

***

Пентхаус встретил Чимина оглушительной тишиной. Как только двери лифта закрылись за Чонгуком, уехавшим в офис, Чимин сполз по стене, хватая ртом воздух. Это одиночество казалось почти физическим грузом — сладким и страшным одновременно. Он не стал отдыхать. Ведомый каким-то болезненным импульсом, он почти побежал в свою новую мастерскую. Это была просторная комната с огромными окнами, залитая светом, но для Чимина она была лишь очередной клеткой, просто чуть более просторной. Чимин схватил кисть. Его руки дрожали, но движения были точными и яростными. Он не рисовал цветы или натюрморты. Он выплескивал на холст свою агонию. На полотне начали проступать контуры той самой ночи в лесу: Алые лепестки роз, которые выглядели как пятна крови. Тень Чонгука, нависшая над ним, как грозовая туча. И самое главное — метка. На картине она была изображена не как знак любви, а как рваная, кровоточащая рана, из которой тонкими нитями утекала жизнь Чимина. Это было его признание. Его тайный крик. Чимин знал, что если Чонгук увидит это сейчас, он уничтожит и картину, и его самого. Когда краска чуть подсохла, он дрожащими руками задвинул холст в самый дальний, темный угол мастерской, заложив его пустыми подрамниками и накрыв плотной ветошью. Этот холст пролежит там долгих 7 лет. Слой пыли скроет правду о том, что чувствовал Чимин в свой первый месяц брака. Чонгук найдет его лишь спустя годы, когда будет уверен, что полностью приручил своего омегу,когда их чувства станут взаимными и эта находка перевернет их мир заново. Тщательно вымыв руки от темных красок, Чимин глубоко вздохнул, стирая слезы. Он взял новый, чистый холст и поставил его в центре комнаты. Когда Чонгук вернется, он должен увидеть «правильного» Чимина. Чимина, который смирился. Чимина, который исцеляется.

***

В офисе корпорации «Чон» атмосфера была настолько наэлектризована, что, казалось, воздух может вспыхнуть в любой момент. Чонгук сидел во главе стола в конференц-зале, его взгляд был ледяным и полным презрения. Хосок, стоявший рядом с отчетами, выглядел бледным. — Ты ничего не умеешь, Хосок, — процедил Чонгук, швыряя папку на стол. — Стоило мне оставить тебя на месяц, как ты превратил логистику в хаос. Если я не могу доверить тебе даже это, зачем ты мне вообще нужен? Хосок промолчал, опустив глаза, зная, что спорить с Чонгуком, когда тот в ярости — самоубийство. В углу зала на диванах сидели отец Чонгука и его мачеха. Они переглянулись, и отец, не выдержав, заговорил: — Ты тратишь слишком много времени на гнев, Чонгук. Ты испортил репутацию нашей фамилии, женившись на этом нищем художнике. Сеул до сих пор смеется. Мы могли бы заключить союз с достойной семьей, а ты притащил в дом сироту... Чонгук медленно повернул голову в их сторону. Его глаза сузились до опасных щелей. — Следите за языком, — голос был тихим, но от него мороз пошел по коже. — Если вы еще раз назовете его «нищим» или посмеете оскорбить мой выбор, завтра вы проснетесь на улице. Я аннулирую ваши счета и заберу поместье. Чимин — единственный законный владелец всего, что у меня есть. Вы здесь только потому, что я это позволяю. В этот момент двери распахнулись, и в зал вошла Зара — дочь одного из ключевых директоров, Кана. Она была одета по последнему слову моды и сияла фальшивой улыбкой. Её отец шел следом, надеясь на выгодный контракт. — Чонгук-и! — воскликнула она, игнорируя тяжелую ауру в комнате. — Я так скучала! Мы так давно не виделись! Она попыталась обнять его, потянувшись к его плечам, но Чонгук среагировал мгновенно. Он грубо схватил её за запястье и оттолкнул от себя так сильно, что она едва удержалась на ногах. — Помимо моего мужа, никакие шлюхи не должны меня касаться, — отрезал Чонгук, брезгливо вытирая руку платком. — Ты оглохла, Зара? Я женатый человек. И я верен Чимину до последнего вздоха. Отец Зары, господин Кан, покраснел от возмущения: — Господин Чон, как вы можете так разговаривать с моей дочерью?! Мы ваши партнеры! — Были партнерами, — Чонгук нажал кнопку на селекторе. — Охрана. Выведите господина Кана и его дочь из здания. И заблокируйте им доступ на все наши объекты. Контракт расторгнут. — Ты безумен! Ты рушишь бизнес ради этого мальчишки! — крикнул Кан, пока охрана тащила их к выходу. — Я рушу всё, что мешает мне вернуться к нему вовремя, — холодно ответил Чонгук, глядя на часы. — Собрание окончено. У меня дома омега, который ждет ужина. Чонгук вернулся домой раньше обычного. Он вошел в мастерскую Чимина, все еще пахнущий офисным стрессом и дорогим парфюмом, но стоило ему увидеть Чимина, рисующего чайку, как его черты смягчились. Когда Чонгук переступил порог мастерской, в воздухе всё ещё вибрировало эхо его офисной ярости. Он был похож на хищника, который только что загрыз добычу в джунглях бизнеса и вернулся в свое логово за заслуженной наградой. Его галстук был ослаблен, а в глазах горел тот самый опасный блеск, который заставлял всех в корпорации дрожать. Чимин кожей почувствовал это напряжение. Его взгляд невольно метнулся к темному углу, где за горой пустых подрамников прятался холст с «кровавыми розами» и меткой. Паника обожгла внутренности: если Чонгук сейчас начнет крушить всё вокруг в приступе гнева, он найдет картину. А это означало возвращение в лесной ад навсегда. — Ты сегодня рано, — тихо сказал Чимин, откладывая палитру. Он заставил себя улыбнуться — мягко, почти нежно, как подобает преданному омеге. Он подошел к Чонгуку первым, чего почти никогда не делал, и положил ладони ему на грудь, чувствуя, как под дорогой тканью бешено колотится сердце мужа. Чонгук на мгновение замер, пораженный этой неожиданной лаской. Его лицо, до этого искаженное злостью на отца и Зару, вдруг разгладилось. Он глупо, почти по-детски улыбнулся, и эта улыбка на лице монстра выглядела пугающе. — Мини... — выдохнул он, обвивая руками талию Чимина и притягивая его так близко, что их дыхание смешалось. — В этом мире столько мусора. Столько лживых лиц... Только здесь, с тобой, я могу дышать. Я так скучал по твоему запаху. Каждая минута в офисе без тебя — это пытка. Чонгук уткнулся лицом в изгиб шеи Чимина, жадно вдыхая аромат персиков и масляных красок. Его руки стали тяжелыми, властными. Он не умел любить иначе — его любовь всегда была формой присвоения. Чимин почувствовал, как пальцы Чонгука впиваются в его бедра. Он знал, что будет дальше. За этот месяц он выучил, что за вспышкой нежности у Чонгука всегда следует шторм. Чимин ничего не сказал. Он не протестовал и не просил остановиться. Он просто закрыл глаза, позволяя мужу делать всё, что тот захочет. Чонгук подхватил его, усаживая прямо на широкий подоконник, среди тюбиков с краской и кистей. Он действовал привычно грубо: резкий треск ткани, холодный воздух на коже и тяжелое, заполняющее присутствие альфы. Чимин прикусил губу, подавляя стон. Он смотрел в окно на огни Сеула, пока Чонгук брал его с той же яростью, с которой недавно выгонял врагов из кабинета. Для Чимина это стало ценой безопасности. Ценой того, что Чонгук не пойдет в тот темный угол. Ценой того, что Юнги (где бы он ни был) останется жить. — Ты мой... слышишь? — хрипел Чонгук, вбиваясь в него и оставляя новые следы на плечах. — Только мой. Никакие Зары, никакие Каны... никто не коснется меня. Я принадлежу тебе, а ты — мне. Навечно. Чимин лишь молча обхватил его шею руками, пряча лицо на его плече. Он привык к этой грубости, привык к тому, что его тело больше не принадлежит ему. В этой тихой покорности была его единственная защита.

***

Прошло еще пять месяцев. Дни в пентхаусе тянулись бесконечной чередой из запаха масляных красок, изысканных ужинов и всепоглощающей близости Чонгука. Чимин начал замечать пугающую перемену внутри себя. Та жгучая, чистая ненависть, которая согревала его сердце в лесу и давала силы сопротивляться, начала медленно остывать, превращаясь в какой-то вязкий, тяжелый туман. Он ловил себя на том, что больше не вздрагивает от прикосновений мужа. Хуже того — когда Чонгук задерживался на работе, Чимин ловил себя на мысли, что прислушивается к звуку лифта. «Это стокгольмский синдром. Это просто привычка. Это не может быть любовью», — твердил он себе по ночам, глядя на спящего рядом альфу. Но когда Чонгук во сне притягивал его ближе и утыкался носом в его метку, Чимин невольно расслаблялся. Его тело, преданное меткой, начало сдаваться первым. В один из вечеров Чонгук вернулся домой в особенно нежном настроении. Он подошел к Чимину, который сидел на диване с пустым взглядом, и начал покрывать его лицо и шею невесомыми поцелуями. — Что с тобой, ангел мой? — прошептал Чонгук, чувствуя, как Чимин замер под его губами. — Ты сегодня какой-то другой. Словно ты... здесь, со мной, не только телом. Чимин резко отстранился, его глаза лихорадочно блестели. Его пугало это новое чувство, эта крошечная искра привязанности к человеку, который растоптал его жизнь. — Я схожу с ума, Чонгук! — вскрикнул он, вскакивая на ноги. — Ты понимаешь? Ты запер меня здесь, ты стер всё, что я любил, и теперь... теперь я начинаю привыкать к этой клетке. Это ненормально! Чонгук медленно поднялся, его взгляд стал пристальным. Он видел смятение в глазах омеги и чувствовал через связь, как бешено колотится его сердце. — Привычка — это начало преданности, Чимин, — спокойно ответил он. — Нет! — Чимин сорвался на крик, в нем боролись остатки прежнего «я» и новый, сломленный Чимин. — Мне нужно выйти! Слышишь? Мне нужно на улицу. Не на балкон, не в машину с охраной. Я хочу просто идти по тротуару, видеть людей, дышать воздухом, который не пахнет тобой! Если ты не выпустишь меня хотя бы на час, я действительно сойду с ума. Я требую этого! Чонгук нахмурился. Его собственнический инстинкт взбунтовался при мысли о том, что на Чимина будут смотреть посторонние. Но он также видел, что Чимин на грани срыва. Пять месяцев полной изоляции в городе начали давить на него сильнее, чем лес. Чонгук подошел к нему вплотную, взял его лицо в свои ладони и заставил посмотреть в глаза. — Ты хочешь выйти? — в его голосе прозвучал холод. — Хорошо. Мы выйдем. Но ты не сделаешь ни шагу без моей руки. Ты наденешь самый высокий воротник, чтобы никто не видел мою метку. И если ты хотя бы на секунду попытаешься отпустить мою ладонь... мы вернемся в лес навсегда. Ты согласен на такие условия? Чимин быстро закивал, чувствуя странную смесь облегчения и ужаса. Он так хотел свободы, но понимал, что даже на улице он будет на цепи.

***

Огни ночного города казались Чимину нереальными, слишком яркими после месяцев приглушенного света в пентхаусе. Чонгук вел его по набережной, намертво сжав его ладонь в своей, словно Чимин был не мужем, а ценным заложником. Все шло спокойно, пока один случайный парень, обычный студент, не замедлил шаг. Он просто засмотрелся на невероятную, болезненную красоту Чимина — на эти печальные глаза и бледную кожу. Его взгляд задержался на секунду дольше дозволенного. Этого было достаточно. Чонгук сорвался мгновенно. С рыком он отпустил руку Чимина и бросился на незнакомца. Удар был профессиональным и страшным. Чимин в ужасе наблюдал, как голова парня откинулась назад, как брызнула первая кровь на серый асфальт. Чонгук не останавливался, он повалил его и начал методично вбивать в бетон, превращая лицо случайного прохожего в кровавое месиво. — Стой! Чонгук, ты убьешь его! Прекрати! — кричал Чимин, хватая мужа за плечи, пытаясь оттащить. Чонгук обернулся, и Чимин отшатнулся: лицо мужа было искажено первобытной яростью, в глазах не осталось ничего человеческого. Вид этой крови и безумия стал последней каплей. Иллюзия «влюбленности», которая начала путать мысли Чимина в пентхаусе, разбилась вдребезги. Это не любовь. Это болезнь. Воспользовавшись тем, что Чонгук на секунду отвлекся на подбежавшую охрану, Чимин сделал то, на что не решался месяцами. Он побежал. Он бежал так, как никогда в жизни. Легкие горели, свадебное кольцо на пальце казалось раскаленным клеймом. Он не знал города, он просто бежал в сторону тьмы, туда, где за окраиной начинался густой лес. Ему казалось, что если он обойдет лесной массив, то выйдет к трассе, где его подберет случайная машина. Но он недооценил хищника. Чимин едва успел добежать до опушки, спотыкаясь о корни деревьев, как тяжелый удар сбил его с ног. Он упал лицом в листву, и в ту же секунду на него навалилось тяжелое, пахнущее гневом и адреналином тело. — Бежать? — голос Чонгука над его ухом звучал как раскат грома. — Ты действительно думал, что сможешь уйти от меня? После всего, что я сделал, чтобы ты был моим? Чонгук перевернул его на спину, придавливая коленями к сырой земле. Его руки в крови того парня теперь сжимали горло Чимина, но не душили, а просто фиксировали, как капкан. — Ты видел кровь, Мини? Тебе стало страшно? — Чонгук дышал тяжело, его глаза бешено вращались. — Это кровь каждого, кто посмеет на тебя посмотреть. Я предупреждал тебя. Весь мир — это хищники, и только я защищаю тебя. Но ты... ты снова выбрал предательство. Чимин плакал, захлебываясь отчаянием, глядя на окровавленные пальцы мужа. — Я ненавижу тебя... Я никогда не привыкну к этому! Отпусти меня, пожалуйста... — Ты хотел на улицу? Ты хотел свободы? Ты доказал, что не заслуживаешь даже глотка воздуха без моего присмотра. Теперь мы возвращаемся. И на этот раз, Чимин, я запру тебя так глубоко, что ты забудешь, как выглядит солнце. Он сорвал с Чимина одежду, оставляя его совершенно нагим на фоне темных, колючих деревьев. Холодный лесной воздух обжег кожу омеги, но через секунду его охватил испепеляющий жар. Чонгук вошел в него прямо там, прижимая спиной к шершавой коре дуба, без капли жалости, грубо и первобытно. — Ты хотел бежать? — рычал Чонгук, впиваясь пальцами в его бедра. — Смотри мне в глаза! Ты никуда не уйдешь. Твое тело помнит только меня. Твоя кровь принадлежит мне! Первый час был наполнен чистой агонией и криками боли. Чимин плакал, колотя кулаками по железной груди мужа, умоляя остановиться. Но метка на шее, взбудораженная агрессией альфы, начала делать свою страшную работу. Гормоны предательски затопили сознание, превращая ужас в извращенный экстаз. Постепенно крики Чимина изменили тональность. Боль притупилась, сменившись невыносимым, зудящим желанием подчиниться этой силе. Поддавшись безумию момента и зову метки, Чимин сам обхватил ногами талию Чонгука. Его руки, еще недавно пытавшиеся оттолкнуть, теперь вцепились в волосы мужа. Чимин начал сам насаживаться на его член, двигаясь в такт яростным толчкам, выгибаясь и вскрикивая уже от острого, болезненного наслаждения. Его разум капитулировал перед телом. Чонгук замер на мгновение, чувствуя, как Чимин перестал бороться и начал жадно требовать продолжения. На его лице, испачканном кровью того парня, расплылась хищная, торжествующая улыбка. — Вот так, Мини... — прошептал он, сминая губы Чимина в поцелуе, отдающем металлом. — Видишь? Твое тело честнее твоих слов. Ты ненавидишь меня, но ты обожаешь то, что я с тобой делаю. Тебе начинает нравиться моя одержимость. Ты сам становишься таким же безумным, как и я. Он подхватил Чимина на руки, не прерывая акта, и понес его вглубь леса к ожидавшей машине, пока омега, окончательно сломленный и потерявший связь с реальностью, стонал ему в шею, признавая свою полную зависимость. Тишина пентхауса окутывала их, пока Чонгук осторожно, почти бережно, нес спящего Чимина в ванную комнату. Омега был полностью истощен — физически и эмоционально. Его голова бессильно покоилась на плече мужа, а на бледной коже всё еще виднелись следы лесной земли и засохшие капли крови, напоминавшие о недавней расправе. Чонгук наполнил огромную мраморную ванну теплой водой. Он разделся, любуясь своим отражением и следами ногтей Чимина на своих плечах. Он вошел в воду вместе с бессознательным омегой, бережно смывая с него грязь и остатки своего семени. Но близость этого хрупкого, податливого тела, которое еще час назад так жадно выгибалось навстречу его ярости, снова разожгла в нем пожар. Чимин очнулся от резкого ощущения жара и тяжести. Он обнаружил себя в воде, в кольце сильных рук Чонгука, который прижимал его к себе, а его эрекция уже упиралась в бедро омеги. — Что... что произошло? — прошептал Чимин, пытаясь смахнуть капли воды с ресниц. Его голос дрожал, а сознание еще было затуманено сном. Чонгук низко рассмеялся, и этот смех вибрацией отозвался в теле Чимина. Он коснулся губами мокрой метки на шее мужа. — Ты не помнишь, Мини? — прошептал он, обжигая его ухо дыханием. — В лесу... ты сам насаживался на мой член. Ты был таким жадным, так отчаянно требовал меня внутри. Ты умолял не останавливаться. — Нет... — Чимин затряс головой, в ужасе глядя на него. — Быть не может. Я... я хотел сбежать. Я ненавижу тебя! — Твой рот может лгать сколько угодно, — Чонгук перехватил его за талию и одним мощным движением посадил на себя, входя до упора. Чимин не успел договорить — из его горла вырвался громкий, протяжный стон наслаждения. Его тело, преданное инстинктами и меткой, мгновенно отозвалось на вторжение, обволакивая альфу горячей пульсацией. — Слышишь этот звук? — Чонгук хищно улыбнулся, глядя на то, как зрачки Чимина расширяются, заполняя всю радужку. — Вот ты и полюбил мой член, Мини. Ты полюбил мою власть над твоим телом. Теперь тебе не нужно море или чайки. Твой единственный рай — это когда я внутри тебя. Чимин закрыл глаза, впиваясь пальцами в бортики ванны. Вода плескалась через край, свечи дрожали, а он понимал, что проиграл последнюю битву. Его собственное удовольствие стало его окончательной клеткой.

***

Прошел почти год. Пентхаус, который раньше казался Чимину золотой клеткой, стал его целым миром. Сотни попыток побега — от отчаянных прыжков в окна до хитрых планов с подкупом охраны — заканчивались одинаково: Чонгук находил его, возвращал и «наказывал» так, что Чимин еще неделю не мог ходить. За этот год тело Чимина окончательно сдалось. Он научился предугадывать желания Чонгука, научился вызывать ту самую хищную улыбку на его лице и, что самое страшное, научился получать острое, почти болезненное удовольствие от каждого его грубого касания. В тот день Чонгук был на важном совете директоров, а Чимин лениво водил кистью по холсту в мастерской. Тишину нарушил шорох. Двери, которые обычно были заперты, открылись: его старые подруги, Хани и Нана, чудом проскользнули мимо охраны Чонгук позволил им войти, чтобы проверить верность Чимина. — Чимин! Боже, мы наконец пробрались к тебе! — зашептала Хани, подбегая к нему. — Слушай внимательно. У нас есть план. В этот раз всё продумано: машина за углом, фальшивые документы, билет в Париж. Мы вывезем тебя через грузовой лифт. Это твой последний шанс сбежать от этого монстра! Чимин медленно повернул голову. На нем был надет только легкий шелковый халат, который едва прикрывал тело. Он посмотрел на подруг пустым, спокойным взглядом. — Мое место здесь, — тихо ответил он, даже не отложив кисть. — Что? — Нана застыла в шоке. — Чимин, ты в своем уме? Он же уничтожил твою жизнь! Он превратил тебя в заложника! В этот момент халат Чимина соскользнул с плеча, обнажая ключицу и шею. Подруги ахнули, не в силах скрыть ужас и странное, порочное любопытство. Чимин был буквально «разрисован» Чонгуком: На шее красовалась огромная, рельефная метка, ставшая темно-бордовой. На ключицах и плечах виднелись свежие следы зубов и багровые засосы. На запястьях — тонкие шрамы от ремней, которые Чонгук использовал, когда Чимин пытался бежать в последний раз. Чонгук пометил каждый сантиметр его кожи, заявляя права собственности так наглядно, что это выглядело как клеймо на дорогом породистом животном. Хани и Нана смотрели на эти следы обладания, и в их глазах страх начал смешиваться с грязной, липкой завистью. Они видели перед собой не просто жертву, а человека, который принадлежал самому влиятельному и опасному мужчине страны. Человека, которого так страстно и одержимо желали, что буквально вгрызались в его плоть. — Посмотрите на него... — прошептала Нана, невольно касаясь своей чистой, «ничейной» шеи. — Чонгук действительно помешался на тебе. Он пометил тебя с головы до ног, как свою единственную истину. — Идите, — холодно сказал Чимин, заметив их странные взгляды. — Скоро вернется мой муж. И если он застанет вас здесь, я не смогу гарантировать, что вы выйдете из этого здания живыми. Я больше не хочу бежать. Я хочу дорисовать море. Когда подруги, спотыкаясь, выбежали из мастерской, Чимин подошел к зеркалу. Он коснулся метки на шее и почувствовал, как по телу пробежала дрожь предвкушения. Он знал, что через час Чонгук войдет в эту дверь, прижмет его к этому самому зеркалу и снова докажет, что Чимин — его собственность. И в этот раз Чимин не будет плакать. Он будет просить еще.

***

Когда Чонгук вошел в мастерскую, его шаги не были тяжелыми — он буквально светился от темного, хищного удовлетворения. Он подошел со спины и обвил талию Чимина руками, прижимаясь щекой к его макушке. — Я всё видел через скрытые камеры, Мини, — прошептал он, и его голос вибрировал от гордости. — Мой верный мальчик. Ты наконец-то понял, что те двое никчемных девчонок не могут дать тебе и доли того, что даю я. Ты выбрал меня. И за это я тебя вознагражу. Чонгук развернул его и нежно поцеловал в лоб, а затем спустился к губам. — Сегодня важный вечер. Мы едем в особняк Чонов. Ужин с моими родителями. Я хочу, чтобы они увидели, что ты не просто моя тень, а мой законный омега. Иди, оденься так, чтобы у них перехватило дыхание. Чимин послушно ушел в гардеробную. Он выбрал изысканный костюм из тончайшего шелка жемчужного цвета. Брюки идеально облегали его бедра, а рубашка с глубоким V-образным вырезом едва прикрывала ключицы, оставляя на виду верхнюю часть его массивной, темной метки. Это было скромно, но в то же время вызывающе красиво — он выглядел как драгоценность, которую только что достали из бархатной шкатулки. Когда он вышел в гостиную, Чонгук, поправлявший запонки, замер. Его взгляд медленно скользнул по фигуре Чимина — от стройных ног до приоткрытой шеи. Секунда тишины — и лицо Чонгука исказилось от внезапной вспышки бешеной ревности. — Что это за вид? — его голос стал низким и опасным. — Ты собрался там кого-то соблазнять? Моего отца? Или охрану у ворот? Ты выставил мою метку напоказ, чтобы каждый альфа в том доме захлебнулся слюной, глядя на твое тело? — Чонгук, ты сам сказал... — начал было Чимин, но договорить не успел. Чонгук рванулся к нему, схватил за воротник и потащил обратно в спальню. Он швырнул Чимина на кровать и с яростным треском разорвал шелковую рубашку, разрывая пуговицы, которые разлетелись по полу, как мелкие жемчужины. — Ты никуда не пойдешь в этом, — рычал Чонгук, нависая сверху. — Я единственный, кто имеет право смотреть на твою кожу. Я выжгу в тебе эту тягу к чужим взглядам.

***

Следующий час превратился в неистовый шторм. Чонгук трахал его с такой силой, будто хотел оставить свой отпечаток прямо на его костях. Чимин стонал так громко, что его голос разносился по всему пентхаусу. Это была смесь боли от грубости и того самого дикого наслаждения, к которому он пристрастился за этот год. Его тело выгибалось, принимая каждый удар, а пальцы впивались в спину Чонгука, оставляя кровавые борозды. Когда всё закончилось, Чимин лежал среди обрывков дорогого шелка, тяжело дыша, его кожа горела багровыми пятнами от засосов и укусов. Чонгук встал, поправляя свои растрепанные волосы, и посмотрел на сломленного, дрожащего омегу с победной улыбкой. — Теперь надень что-то с высоким воротом, Чимин. И не забудь подкрасить губы — они слишком бледные после твоих криков. Мы не должны опаздывать к ужину.

***

Столовая в особняке Чонов напоминала склеп, где за длинным столом сидели те, кто жаждал крови этой пары. Отец Чонгука сверлил их ледяным взглядом, мачеха поджимала губы, а Лиса и Хосок источали такую густую ненависть, что воздух казался горьким. Чимин вошел, опираясь на руку Чонгука. Каждый шаг отзывался в его теле ноющей болью, а ноги предательски дрожали после того часа в спальне. Он едва переставлял ступни, и его хромота была слишком очевидной, чтобы её не заметить. — Мы ждали вас час, — холодно произнес отец, не притрагиваясь к еде. — Извините, были... неотложные дела, — Чонгук усмехнулся, усаживая Чимина на стул с почти издевательской заботой. Хосок, который за этот год превратился в комок нервов из-за тирании Чонгука, прищурился, глядя на то, как Чимин осторожно устраивается на подушке. — Что с тобой, Чимин? Почему ты так хромаешь? С лестницы упал? — язвительно спросил Хосок, хотя в его глазах читалась догадка. — Нет, Хосок, — Чонгук вальяжно откинулся на спинку стула, обводя присутствующих торжествующим взглядом. — Это я постарался. Мой омега просто слишком активно просил прощения за свои прошлые ошибки. В столовой повисла мертвая тишина. Лиса побледнела от злости, а мачеха прикрыла рот салфеткой. Хосок не выдержал и выдавил сквозь зубы: — Видимо, у тебя член на месте вообще не стоит, Чонгук. Даже перед семейным ужином не смог удержаться? Все за столом замерли, глядя на Хосока. Это была опасная дерзость, но Чонгук лишь рассмеялся — громко и искренне. Его нисколько не задело это замечание, наоборот, оно польстило его эго. — Ты прав, Хосок. Когда рядом такое сокровище, остановиться невозможно, — Чонгук сверкнул глазами. Как только подали первое блюдо, Чонгук залез рукой под стол. Его ладонь легла на колено Чимина и начала медленно, властно подниматься выше по внутренней стороне бедра. Чимин вздрогнул, его вилка звякнула о тарелку. Чонгук наклонился к его самому уху, делая вид, что шепчет что-то милое, но его пальцы под столом уже уверенно сжимали нежную кожу, заставляя Чимина затаить дыхание. — Терпи, Мини, — прошептал Чонгук так, чтобы слышал только он. — Смотри им в глаза и делай вид, что ты счастлив. Пусть они видят, как сильно я тебя хочу прямо сейчас. Остальные сидели в оцепенении. Со стороны это выглядело как сцена из фильма о безумно влюбленных: Чонгук, нежно шепчущий на ухо мужу, и Чимин с пылающим лицом и затуманенным взглядом. Они не знали, что под скатертью Чимин судорожно впивается пальцами в колено Чонгука, пытаясь не застонать на глазах у его отца. — Ты совсем не ешь, дорогой, — мачеха Чонгука попыталась подать голос, глядя на Чимина. — Тебе нужно восстанавливать силы после такого... внимательного мужа. Чимин поднял голову, его губы припухли, а взгляд был расфокусирован из-за того, что рука Чонгука подобралась к самому паху. — Мне... мне очень вкусно, спасибо, — выдохнул Чимин, изо всех сил стараясь, чтобы голос не сорвался. Отец Чонгука позвал на личный разговор в кабинете. Как только за Чонгуком и его отцом закрылась тяжелая дубовая дверь кабинета, атмосфера в столовой мгновенно сменилась с притворно-сладкой на ядовитую. Чимин остался один против троих хищников, но он даже не поднял головы от своей тарелки. За этот год он отрастил невидимую броню. Отец Чонгука с силой захлопнул дверь и обернулся к сыну, его лицо побагровело от сдерживаемого гнева. — Ты совсем потерял стыд, Чонгук! — прорычал он. — Ты мог приехать один, обсудить дела корпорации, как подобает наследнику. Зачем ты притащил этого... художника? Ты выставляешь свою одержимость напоказ, позоря нашу фамилию! Чонгук даже не шелохнулся. Он подошел к бару, налил себе виски и обернулся, глядя на отца с холодным превосходством. — Чимин — моя душа, отец, — спокойно ответил он, и в этом спокойствии было больше угрозы, чем в крике. — Мое тело и мой бизнес принадлежат семье, но моя жизнь принадлежит ему. Если вам не нравится видеть его за своим столом, значит, я больше никогда не переступлю порог этого дома. И поверьте, акции компании рухнут быстрее, чем вы успеете допить свой чай. Тем временем в обеденном зале начался настоящий допрос. Мачеха отставила бокал и посмотрела на Чимина с нескрываемым отвращением. — Ты хоть понимаешь, как нелепо смотришься в этих вещах? — прошипела она. — Ты как был нищим мальчишкой с кисточкой, так им и остался. Золотая клетка не сделает из вороны павлина. — Чонгук наиграется тобой и выбросит, — подхватила Лиса, её голос дрожал от зависти. — Он всегда берет то, что хочет, а потом ломает игрушку. Наслаждайся своими шелками, пока можешь, скоро ты окажешься там, откуда пришел — в сточной канаве. Хосок, до этого молчавший, внезапно подался вперед. Его взгляд жадно скользил по покрасневшему лицу Чимина, по его припухшим губам. — Раз он такой красавец, что даже наш ледяной Чонгук сошел с ума... — Хосок оскалился, показывая зубы. — Может, он и наследство всё на него перепишет? Чонгук ведь готов отдать ему всё. Смотрите, как он его пометил... Чимин, может, поделишься секретом, как ты так искусно раздвигаешь ноги, что монстр стал ручным? Чимин сидел неподвижно. Он слышал каждое слово, каждый ядовитый плевок, но внутри него была лишь звенящая пустота. Он привык. Слова этих людей были ничем по сравнению с тем, что Чонгук делал с ним каждую ночь. Когда двери кабинета распахнулись и в зал вошли отец и Чонгук, все трое мгновенно притихли. Лиса натянула фальшивую улыбку, мачеха принялась за десерт, а Хосок отвел взгляд. Чонгук сразу почувствовал изменившуюся атмосферу. Он подошел к Чимину, положил руку ему на затылок и заставил прижаться к своему бедру. Его глаза медленно обвели присутствующих, задерживаясь на каждом. — Надеюсь, вы нашли общие темы для разговора, пока нас не было? — спросил Чонгук с опасной усмешкой. Чимин молчал. Он лишь прижался щекой к руке Чонгука, ища в своем мучителе единственную защиту, которая у него осталась. Он ничего не сказал в свое оправдание, потому что знал: Чонгуку не нужны его слова. Чонгуку нужно только его подчинение. Чонгук резко притянул Чимина к себе. Прямо на глазах у оцепенелого отца, ядовитой мачехи и застывших от ненависти Лисы и Хосока, он впился в губы Чимина глубоким, собственническим поцелуем. — Я соскучился, — прохрипел Чонгук, отстранившись лишь на миллиметр. — Десять минут в кабинете без тебя показались мне вечностью. Мачеха, чье лицо пошло багровыми пятнами от такого бесстыдства, не выдержала. Её голос сорвался на визг: — Это невыносимо! Чонгук, ты превратился в животное из-за этого нищего отребья! Ему здесь не место, он — грязь под нашими ногами! Ты настоящий монстр, раз держишь его здесь силой. Твоя покойная мать перевернулась бы в гробу, увидев, во что ты превратил наследие Чонов ради этой куклы! Упоминание матери было запрещенным приемом. Чонгук замер, его челюсть сжалась так, что послышался хруст, а в глазах полыхнуло обещание кровавой расправы. Но прежде чем он успел открыть рот, произошло то, чего не ожидал никто. Чимин, который весь год был тихой тенью и покорной жертвой, медленно поднял голову. Его взгляд, обычно затуманенный, стал острым и холодным, как лезвие бритвы. Он посмотрел мачехе прямо в глаза. — Следите за языком, — четко и властно произнес Чимин. Его голос не дрожал. — Чон Чонгук — мой муж. И никто в этом доме, включая вас, не смеет оскорблять его или называть монстром. За столом воцарилась такая тишина, что было слышно, как тикают часы в углу. Лиса и Хосок буквально открыли рты от шока. Они привыкли видеть в Чимине сломленную вещь, но сейчас перед ними стоял человек, носящий фамилию Чон с пугающим достоинством. — Вы — всего лишь его мачеха, — продолжил Чимин, медленно вставая со стула, несмотря на боль в теле. — Вы оскорбляли меня пять минут назад, и я молчал, потому что ваше мнение обо мне не имеет значения. Но я не позволю вам трогать моего мужа. В этом доме хозяин он, а не вы. Запомните это, если хотите продолжать обедать за этим столом. Чонгук застыл, глядя на Чимина снизу вверх. Впервые в жизни этот человек, привыкший, что его все боятся или ненавидят, почувствовал, как кто-то встал перед ним щитом. В его груди что-то с силой расширилось — это был не просто триумф, это был дикий, первобытный восторг. Его Чимин, его маленькая птичка, отрастила когти, чтобы защитить своего похитителя. Чонгук медленно поднялся вслед за ним, его лицо светилось пугающей радостью. Он обхватил Чимина за талию, прижимая к своему боку. — Вы слышали моего мужа? — голос Чонгука звучал как смертный приговор. — Чимин прав. Вы здесь — лишь гости по моей милости. И если еще хоть одно слово сорвется с ваших губ в сторону моей семьи... вы вылетите отсюда раньше, чем догорят свечи. Он посмотрел на Чимина с такой нескрываемой любовью и безумием, что Лисе стало дурно. — Пойдем домой, Мини, — прошептал Чонгук, целуя его в висок. — Я хочу отблагодарить тебя за твою верность. Гулкий хлопок ладонью по столу заставил посуду в особняке жалобно звякнуть. Отец Чонгука, тяжело дыша, смотрел на пустые места, где только что были его сын и Чимин. — Идиоты! — прорычал он, глядя на мачеху и побледневшую Лису. — Что вы ему наговорили?! Вы хоть понимаете, что наделали? Чимин теперь — единственное, что связывает Чонгука с остатками рассудка. Если вы разозлите его настолько, что он решит защищать своего омегу от нас... он уничтожит всё! Он сотрет эту семью с лица земли, заберет активы и оставит вас гнить в нищете, о которой вы так громко кричали. Заткнитесь и больше никогда не смейте открывать рот в его присутствии! Тем временем Чонгук, словно не чувствуя веса, нес Чимина на руках через роскошный холл. Его шаги были быстрыми, триумфальными. Он закинул Чимина на заднее сиденье лимузина и тут же навис над ним, блокируя все пути к отступлению. В салоне воцарился полумрак, освещаемый лишь огнями ночного Сеула за окном. Чонгук смотрел на Чимина так, будто видел его впервые. На его лице играла та самая «глупая», почти мальчишеская улыбка, которая абсолютно не вязалась с его образом монстра. Он выглядел как человек, который только что выиграл весь мир. — Мини... — выдохнул он, поглаживая большим пальцем скулу Чимина. — Я и не знал, что у моего ангела такой длинный и острый язык. Ты видел их лица? Ты просто размазал их по стенке. Он нежно прикусил нижнюю губу Чимина, а затем тихо рассмеялся прямо ему в губы. — Ты защищал меня... Меня. Человека, который запер тебя в лесу. Который метит тебя каждую ночь так, что ты не можешь стоять. Почему, Чимин? Почему ты это сделал? Чонгук прижал лоб к его лбу, его дыхание было горячим и прерывистым. В этот момент он был готов отдать Чимину не только ключи от пентхауса, но и свою жизнь. Его одержимость перешла на новый уровень — теперь он любил не только тело Чимина, но и ту искру ярости, которую сам в нем зажег. — Повтори это, — прошептал Чонгук, скользя ладонью под воротник свитера, прямо к метке. — Повтори еще раз, чей я муж. Я хочу слышать это здесь, в тишине. Чимин смотрел на него, и в глубине его глаз больше не было того страха, что год назад. Было что-то другое — темное, тягучее, похожее на добровольное безумие. — Ты мой муж, Чон Чонгук, — эхом отозвался Чимин, обхватывая шею альфы руками. — И я не позволю им говорить о тебе так. Только я имею право называть тебя монстром. Чонгук зарычал от восторга и сорвал с себя галстук, отбрасывая его в сторону. — Верно. Только ты. И за это... сегодня я буду принадлежать тебе весь. До самого утра. Он нажал кнопку, перегородка между водителем и салоном поднялась, полностью изолируя их от мира. В салоне лимузина, мчащегося сквозь неоновые огни Сеула, воздух стал невыносимо горячим. Слова Чимина подействовали на Чонгука сильнее любого наркотика. Когда омега, вопреки привычному сценарию, сам толкнул его на кожаное сиденье и собственнически оседлал его бедра, Чонгук даже не пытался сопротивляться. Он замер, затаив дыхание, глядя на своего ангела снизу вверх с нескрываемым обожанием. Чимин медленно насаживался, его лицо исказилось от сладкой боли и удовольствия, а в глазах блестели слезы осознания собственного падения. — Только я... — выдохнул Чимин, впиваясь ногтями в плечи Чонгука. — Слышишь? Только я имею право проклинать тебя. Только я могу называть тебя монстром, потому что только я знаю, какой ты на самом деле. Он сорвался на громкий, надрывный стон, когда заполнил себя полностью, чувствуя, как пульсирует метка на шее. Чимин вдруг горько усмехнулся сквозь наслаждение, качая головой. — Черт бы тебя побрал, Чон Чонгук... Я начал любить свою клетку. Я ненавижу себя за то, что мне здесь тепло. Я ненавижу то, что твои руки — единственное, что заставляет меня чувствовать себя живым. Чонгук смотрел на него так, словно Чимин был божеством, сошедшим с небес специально для него. Он бережно взял руки Чимина, те самые руки, которые рисовали море и чаек, и начал покрывать каждый пальчик, каждую косточку благоговейными поцелуями. Его глаза, обычно холодные и расчетливые, сейчас были влажными от переполнявших его чувств. — Мой Мини... — прошептал Чонгук, и его голос сорвался. — Только ты. Только ты во всем мире можешь управлять мной. Я — твой пес, твоя тень, твой самый верный монстр. Ради одного твоего взгляда я готов измениться. Я стану кем угодно, я уничтожу в себе всё, что тебе не нравится... просто будь со мной. Не уходи. Останься в этой клетке, и я превращу её в целый мир для тебя одного. Чимин наклонился, закрывая их губы в поцелуе, который был одновременно и клятвой, и проклятием. Он двигался на нем, задавая свой ритм, впервые за этот год чувствуя, что он не просто подчиняется, а владеет этим мужчиной. В полумраке лимузина, когда тела всё еще горели от недавней близости, Чимин обхватил лицо Чонгука ладонями. Его пальцы, испачканные в невидимых следах прошлого страха, теперь нежно гладили шрам на щеке альфы. — Пообещай мне, — прошептал Чимин, глядя Чонгуку прямо в душу. — Пообещай, что ты будешь добр ко мне. Что ты больше никогда не применишь ко мне силу, как тогда, в лесу. Чонгук замер, его зрачки расширились. Сама мысль о том, чтобы ослабить хватку, заставила его внутреннее «я» вздыбиться от ужаса. Для него отпустить означало потерять. — Я хочу видеть мир, Чонгук, — продолжал Чимин, не давая ему вставить ни слова. — Я хочу гулять по улицам, не оглядываясь на твою охрану. Я хочу рисовать не только стены этой мастерской, а весь мир: горы, чужих людей, рассветы над другими городами. Позволь мне быть свободным рядом с тобой. Чонгук судорожно выдохнул, его руки, лежавшие на талии Чимина, на мгновение сжались до боли, а затем... он заставил себя расслабить пальцы. Его лицо исказилось от внутренней борьбы. — Твое место со мной... — сорвался на хрип голос Чонгука. — Мир опасен, Мини. Они все будут смотреть на тебя. Они захотят забрать тебя у меня... — Но я всегда буду возвращаться к тебе, — перебил его Чимин, мягко целуя его в уголок губ. — Разве это не большая победа для тебя? Чтобы я возвращался не потому, что заперт, а потому, что выбрал тебя? Чонгук долго смотрел на него, и в его глазах отразилась вся та тьма, которую он копил годами. Но ради Чимина, ради той защиты, которую омега подарил ему сегодня перед семьей, он был готов совершить невозможное. Он был готов сломать свою собственную природу. — Хорошо, — едва слышно произнес Чонгук, утыкаясь носом в шею Чимина. — Я изменюсь. Ради тебя я стану кем-то другим. Я открою двери... Я позволю тебе рисовать всё, что ты захочешь. Только... — он крепче прижался к нему, — ...пообещай, что твое сердце всегда будет принадлежать только мне. Даже если ты будешь на другом краю света. Чимин улыбнулся — впервые за долгое время эта улыбка была искренней, хотя и немного грустной. — Оно уже твоё, монстр. Ты же сам его украл.

***

Эти три месяца стали для Чонгука чем-то запредельным, почти галлюцинацией. Он, привыкший брать всё силой и страхом, вдруг обнаружил, что нежность Чимина опьяняет гораздо сильнее, чем его покорность. Пентхаус перестал быть тюрьмой и превратился в тихую гавань. По утрам Чонгук просыпался не от холода собственной паранойи, а от запаха свежего кофе и мягких поцелуев. Чимин, словно решив окончательно приручить своего монстра, окружил его такой заботой, о которой Чонгук даже не смел мечтать. В корпорации «Чон» поползли слухи: генеральный директор изменился. Его взгляд перестал быть ледяным, а приказы — беспощадными. Причиной тому был Чимин, который дважды в неделю появлялся в офисе, неся в руках крафтовые пакеты со сладостями, которые испек сам. — Ты слишком много работаешь, — говорил Чимин, заходя в кабинет и бесцеремонно усаживаясь на рабочий стол Чонгука, заваленный важными контрактами. — Открой рот. И Чонгук, гроза финансового рынка, послушно открывал рот, принимая из рук мужа кусочек лимонного тарта, пока секретари за дверью боялись даже дышать. В такие моменты Чонгук чувствовал себя по-настоящему живым. Чонгук арендовал целые залы, чтобы они могли сидеть вдвоем. Чимин смеялся над глупыми моментами в романтике и прятал лицо на плече Чонгука во время ужастиков, а Чонгук лишь крепче обнимал его, наслаждаясь тем, что Чимин ищет защиты именно у него. Они ходили по паркам, и Чонгук, верный своему слову, держал его за руку не как конвоир, а как влюбленный мужчина. Это больше не было насилием. Каждая их близость превратилась в танец, где Чимин вел. Его крики наслаждения, наполнявшие спальню, стали для Чонгука главной мелодией. Он входил в него медленно, глубоко, ловя каждый вздох, каждый трепет ресниц. Чимин больше не сжимался от боли — он раскрывался, как цветок, отдавая всю свою страсть добровольно. Монстр внутри Чонгука не исчез, но он свернулся клубком и уснул, убаюканный любовью Чимина. Чонгук начал верить, что их прошлое — это просто страшный сон, который больше никогда не вернется.

***

Шли дни и время, и со стороны их союз казался чем-то за гранью понимания. Друзья, знакомые и даже те, кто когда-то сочувствовал «бедному художнику», теперь смотрели на них с опаской и шепотом называли их «двумя сторонами одного безумия». Чимин действительно изменился. Та искра сопротивления, что горела в нем в самом начале, трансформировалась во что-то более глубокое и пугающее. Он перестал быть жертвой. Он стал единственным человеком, который мог смотреть в глаза монстру и улыбаться. В обществе поползли слухи, что Чимин болен той же «одержимостью», что и его муж — он не просто принял свою клетку, он сделал её своим троном. Для Чонгука Чимин был слишком идеальным. Каждый раз, когда Чимин смеялся, когда он готовил ужин или когда он нежно касался шрама на шее Чонгука, в голове альфы просыпался ядовитый шепот: «Он слишком хорош для тебя. Рано или поздно он поймет, что ты его сломал. Рано или поздно он захочет уйти к кому-то, кто не причинял ему боли». Этот страх делал Чонгука еще более зависимым. Он мог часами наблюдать, как Чимин спит, проверяя его дыхание. Он скупал лучшие галереи мира, чтобы Чимину не нужно было ни в чем нуждаться. Он до сих пор вздрагивал, когда Чимин долго не отвечал на звонок, представляя, что его сокровище похитили или — что еще хуже — оно само решило исчезнуть. Чонгук осознавал свою пугающую истину: его «доброта» была не изменением характера, а даром, который он приносил к ногам Чимина. Он был как дикий зверь, который добровольно надел намордник, пока рука любимого хозяина гладит его по шерсти. В его голове жила четкая, холодная математика: Чимин рядом = Мир в безопасности. Чимин уходит = Пепел и кровь. Чонгук часто смотрел на Чимина, когда тот спал, и его пальцы непроизвольно сжимались в кулаки. Он понимал, что если кто-то — будь то отец, Хосок или случайный незнакомец — попытается разрушить этот хрупкий рай, он не просто убьет их. Он сожжет саму память о них. Его одержимость никуда не делась, она просто сменила форму с агрессивного насилия на фанатичное служение. Чимин стал его единственным якорем в реальности, его богом и его единственным законом.

***

Счастье Чимина, которое со стороны казалось болезненным и странным, стало для Наны настоящим бельмом на глазу. Она не могла смириться с тем, что «нищий художник» теперь живет как принц, а монстр Чонгук превратился ради него в преданного пса. Жажда разрушить этот идеал стала для неё одержимостью. — Мы должны показать ему, кто такой Чонгук на самом деле! — шептала Нана, впиваясь ногтями в ладонь. — Он же был самым грязным игроком в Сеуле. У меня есть фото из закрытого клуба, где он прямо на столе берет ту топ-модель... И список всех из к-поп индустрии, с кем он спал до Чимина. Чимин должен понять, что он — просто очередная игрушка в длинном списке! Но Хани, испуганно оглядываясь, лишь покачала голвой. — Прости, Нана, но я умываю руки. Моя семья срочно отправляет меня за границу по личным делам. Я не хочу закончить в канаве. Чонгук... он не просто человек, он стихия. Я ухожу. Нана осталась одна, сжимая в руке конверт с компроматом. Она была уверена, что Чимин, увидев грязное прошлое мужа, снова возненавидит его. Она направилась к пентхаусу, уже представляя выражение лица Чимина. Нана не успела дойти до входа. Черный тонированный минивэн бесшумно притормозил рядом. Двери распахнулись, и двое мужчин в строгих костюмах, чьи лица не выражали ничего, кроме холодной исполнительности, преградили ей путь. — Госпожа Нана, господин Чон приглашает вас на личную встречу, — произнес один из них. Нана не успела даже вскрикнуть. Её рывком затащили внутрь, а конверт с фотографиями, упавший на асфальт, тут же подобрал третий охранник. Через секунду машина скрылась в потоке, не оставив и следа. Нана очнулась в сыром, холодном помещении где-то глубоко под землей. Единственная лампочка мигала над её головой. В углу, в тени, сидел человек. Когда он подался вперед, Нана задрожала — это был Чонгук. Но не тот влюбленный мужчина, который дарил Чимину цветы, а тот самый дьявол, которого боялся весь город. Он медленно перелистывал фотографии из клуба, которые она так хотела показать Чимину. — Ты думала, я позволю тебе принести эту грязь в мой дом? — его голос был похож на шелест битого стекла. Чонгук подошел к ней, и его тень накрыла Нану полностью. Он взял одну из фотографий и медленно разорвал её прямо перед её лицом. — Хани оказалась умнее тебя. Она уехала, потому что поняла: я уничтожу любого, кто попытается омрачить улыбку моего мужа. Ты хотела разрушить наше счастье? — Чонгук хищно улыбнулся, и его глаза сверкнули безумием. — Теперь ты сама станешь частью этого подземелья. Ты будешь сидеть здесь до тех пор, пока не забудешь даже свое имя. Час спустя Чонгук вошел в пентхаус. Его пиджак был безупречен, а на лице снова была та самая «глупая» улыбка. Чимин ждал его в гостиной, рисуя эскиз нового рассвета. — Дорогой, ты задержался, — мягко сказал Чимин, откладывая карандаш. — Всё в порядке? Чонгук подошел к нему, опустился на колени и уткнулся лицом в его живот, вдыхая родной запах персиков. Он чувствовал, как руки Чимина ласково перебирают его волосы. — Всё прекрасно, Мини, — прошептал Чонгук. — Просто решал мелкие проблемы. Теперь никто и никогда не побеспокоит наш покой. Я обещаю.

***

Солнце мягко заливало спальню пентхауса, играя бликами на лице спящего Чимина. Чонгук лежал рядом, подперев голову рукой, и завороженно наблюдал, как подрагивают ресницы его омеги. В этом утреннем свете он казался святым. Чонгук протянул руку и едва коснулся кончиками пальцев щеки Чимина. В голове альфы уже работал холодный механизм: за ночь Нана перестала существовать для внешнего мира. Удалены записи с камер, стерты данные о её регистрации, даже аккаунты в соцсетях исчезли, будто их никогда и не было. Чонгук стер её из реальности, чтобы ни одна тень её яда не упала на Чимина. Поцеловав спящего мужа в висок, Чонгук тихо встал, оделся и поехал туда, где ждала его расправа. В темном, вонючем подземелье Нана сидела на ледяном полу. Она выглядела как живой труп: после «допроса» его людей она кашляла кровью, а её одежда превратилась в лохмотья. Когда тяжелая стальная дверь со скрипом открылась, она вздрогнула всем телом. Чонгук вошел медленно. В его глазах не было гнева — только бесконечный, арктический холод. — Ты совершила смертельную ошибку, — тихо сказал он, подходя к ней. — Ты думала, что сможешь войти в мой идеальный мир и плюнуть в него своей грязью? Чимин доверился мне. Он полюбил меня. А ты хотела вернуть его в ад сомнений. — Пожалуйста... Чонгук... — прохрипела Нана, захлебываясь слезами и кровью. — Я просто хотела... я больше не буду... прости меня! Чонгук резко схватил её за волосы, заставляя закинуть голову и смотреть ему в глаза. Его лицо было в сантиметре от её, и в этом лице она увидела свою смерть. — Ты ядовитая шлюха, Нана, — прошипел он. — Ты думала, что предательство прощается? Нет. В моем мире за это платят кожей и душой. Ты хотела показать Чимину грязные картинки? Теперь ты сама станешь частью грязи. Он достал телефон и набрал короткий номер. — Приведите их. Всех. Через минуту в подвал вошли его люди, волоча за собой цепями двадцать человек. Это были подонки, которых Чонгук лично выкупил из самых темных тюрем: насильники, садисты и убийцы, у которых не было ничего святого. Они смотрели на полуобнаженную, дрожащую Нану с животным голодом. — Нет! Нет, Чонгук! Умоляю! — Нана забилась в истерике, пытаясь отползти, но люди Чонгука крепко держали её. — Убей меня, просто убей! Не делай этого! — Слишком легко, — отрезал Чонгук, отпуская её волосы. Он обернулся к вошедшим зверям. — Она ваша. Рвите её, пока она еще дышит. Сделайте так, чтобы она забыла, что была человеком. Чонгук развернулся и пошел к выходу. За его спиной раздался первый дикий, истошный крик Наны, который тут же заглушил изголодавшийся рык двадцати мужчин. Чонгук даже не обернулся. Он закрыл тяжелую дверь, отсекая звуки агонии. Через час Чонгук снова был в пентхаусе. Он тщательно вымыл руки, сменил рубашку и вошел в мастерскую, где Чимин уже проснулся и пил чай у окна. — Доброе утро, Мини, — Чонгук подошел и нежно обнял его со спины, утыкаясь носом в шею. — Ты так сладко спал. Чимин улыбнулся и прислонился затылком к его плечу, не подозревая, что руки, которые сейчас так нежно его обнимают, только что обрекли человека на вечный кошмар. — Ты рано ушел, — тихо сказал Чимин. — Опять дела? — Всё закончено, — прошептал Чонгук, закрывая глаза. — Больше никаких дел. Только ты и я. Навсегда.

***

Два месяца пролетели как в тумане абсолютного, сахарного счастья. Пентхаус превратился в тихий храм, где пахло домашней едой и свежей краской. Чимин стал идеальным отражением желаний Чонгука: он был «паинькой», всегда встречал мужа у двери, обвивал его шею руками и шептал, как сильно скучал. На его новом холсте они были изображены вместе — сплетенные в объятиях, среди цветов, без капли той боли. Чонгук купался в этой нежности. Он стал мягким, внимательным, дарил Чимину весь мир. Но глубоко внутри него жил демон, который требовал убедиться в завершенности своей мести. Оставив Чимина дорисовывать их общую идиллию, Чонгук спустился в ад, который сам же и создал. Когда тяжелая дверь подвала открылась, в нос ударил густой, тошнотворный запах разложения, пота и человеческих отходов. В центре комнаты, на грязном бетоне, лежало то, что когда-то было Наной. Она почти не была похожа на человека. Её кожа превратилась в сплошную черно-синюю гематому, живого места не осталось. За эти два месяца через этот подвал прошли сотни самых отбросов общества, которых Чонгук менял партиями. Нана едва дышала, её тело дергалось в конвульсиях от бесконечного насилия, а взгляд был остекленевшим. Услышав звук шагов, она с трудом приоткрыла один глаз, затекший кровью. Увидев безупречно одетого, пахнущего дорогим парфюмом Чонгука, она издала звук, похожий на хрип сломанной куклы. — У... бей... — выдохнула она, и из её рта вытекла тонкая струйка слюны вперемешку с кровью. — Пожалуйста... убей меня... Ты... монстр... Чонгук медленно подошел ближе, брезгливо обходя лужи на полу. Он смотрел на неё сверху вниз без тени жалости. В его глазах отражалось лишь холодное любопытство ученого, наблюдающего за агонией насекомого. — Монстр? — Чонгук усмехнулся, поправляя запонку на рукаве. — Нет, Нана. Я просто любящий муж. Ты хотела разрушить мой дом, мой покой с Чимином. Ты хотела отравить его разум грязью. Я лишь дал тебе возможность самой стать этой грязью. Он присел на корточки, не касаясь её, чтобы не испачкать дорогой костюм. — Чимин сейчас дома. Он рисует нас. Он счастлив, он сыт и он любит меня. А ты... ты просто удобрение для моего счастья. Ты будешь жить здесь столько, сколько я захочу. Смерть — это подарок, который ты еще не заслужила. Нана начала захлебываться плачем, который перешел в судорожный кашель. Она умоляла его взглядом, но Чонгук уже потерял к ней интерес. Она была отработанным материалом. Через полчаса он снова вошел в пентхаус. Чимин выбежал ему навстречу, на его щеке было пятнышко синей краски, а в руках — кисть. — Чонгуки! Посмотри, я почти закончил наши глаза! — радостно воскликнул Чимин, прижимаясь к нему. Чонгук нежно взял его за подбородок и поцеловал — глубоко, с жадностью человека, который только что вернулся из преисподней в свой личный рай. — Очень красиво, Мини, — прошептал он, глядя в чистые, доверчивые глаза мужа. — Ты мой самый талантливый мальчик. Давай ужинать? Я очень проголодался. Чимин кивнул, улыбаясь, и потянул его на кухню, весело рассказывая о том, как прошел его день. Он не знал, что под его ногами, глубоко под землей, кто-то молит о смерти, платя за его «безопасное счастье» самую страшную цену.

***

Спустя месяц Зима в Сеуле выдалась аномально холодной. Ледяной ветер бился в панорамные окна пентхауса, но внутри царило вечное лето, созданное любовью и деньгами Чонгука. Воздух был пропитан ароматом свежемолотого кофе и дорогого парфюма. Чонгук стоял у окна, прижимая телефон к уху. Голос на том конце провода был сухим и коротким: — Господин, объект «Нана» мертва. Она не выдержала... Организм сдался после того, как подтвердилась беременность. Она нашла способ прекратить это сама. Что делать с телом? Чонгук лишь холодно фыркнул, и этот звук был полон первобытной жестокости. В его глазах не промелькнуло ни капли жалости, только удовлетворение хищника, который окончательно придушил свою добычу. Смерть Наны была для него лишь финальной точкой в скучном отчете. Она посмела посягнуть на его святыню — и природа сама стерла её с лица земли, не выдержав позора. — Закопайте её где-нибудь подальше, — равнодушно бросил он. — Чтобы даже костей не нашли. Для мира её никогда не существовало. Он нажал отбой и обернулся. На кухне, залитой мягким светом, Чимин в уютном объемном свитере пританцовывал под тихую музыку, помешивая кофе в турке. Он выглядел таким невинным, таким бесконечно далеким от крови и грязи подземелий. Его движения были легкими, а улыбка — искренней. Чонгук невольно залюбовался им. Его сердце, каменное для всех остальных, забилось чаще. Он подошел к мужу, обнял его со спины, вдыхая тепло его кожи и запах ванили. — Ты сегодня такой веселый, Мини, — прошептал Чонгук, целуя его в изгиб шеи. — Просто на улице зима, а у нас здесь так тепло, — Чимин обернулся в его руках и нежно поцеловал Чонгука в подбородок. — Я так счастлив, Чонгуки. Спасибо тебе за этот покой. Чонгук улыбнулся — на этот раз той самой «глупой» улыбкой, которую видел только Чимин. Но внутри него звенела стальная уверенность: «Никто. Больше никогда. Не станет между нами».

***

Зимнее утро за окном было холодным и серым, но в спальне пентхауса было жарко от витавшего в воздухе желания. Чимин проснулся первым. Он приподнялся на локтях, любуясь спящим Чонгуком. В этом спокойном состоянии «монстр» выглядел почти беззащитным, но Чимин знал, какая сила скрывается в этом теле. Чувствуя прилив нежности и острого возбуждения, Чимин начал медленно спускаться поцелуями по крепкому торсу мужа. Каждое прикосновение губ к горячей коже было наполнено преданностью. Он коснулся поцелуем груди, чувствуя мерное биение сердца Чонгука. Спустился к пупку, заставляя мышцы пресса альфы непроизвольно сократиться. И, наконец, добрался до самого сокровенного. Чонгук всегда старался быть осторожным. Его размеры пугали его самого, когда дело касалось нежного Чимина; он часто останавливал мужа, боясь причинить боль или дискомфорт. Но сегодня Чимин не собирался слушать никаких запретов. Его желание обладать Чонгуком полностью, доминировать в этой ласке, было сильнее страха. Чимин нежно обхватил его ладонями и начал дразнить поцелуями, игнорируя попытки сонного Чонгука слабо оттолкнуть его за плечи. — Мини... нет... — прохрипел Чонгук, чей голос еще был сиплым от сна. — Ты не сможешь... это слишком... Но Чимин лишь поднял на него свои затуманенные страстью глаза и, не говоря ни слова, уверенно подался вперед. Он хотел разбудить в Чонгуке того самого зверя, который принадлежал только ему. Когда Чимин начал двигаться, Чонгук окончательно проснулся. Его пальцы впились в шелковые простыни, колышки на руках напряглись. Сдерживаться больше не было сил. Вместо того чтобы оттолкнуть, Чонгук вдруг резко подался навстречу, его бедра приподнялись, а из груди вырвался низкий, вибрирующий стон. — Черт... Чимин... — выдохнул он, теряя контроль над собой. — Глубже... возьми еще глубже... Когда всё закончилось, они лежали, переплетясь телами, пытаясь восстановить дыхание. Чонгук крепко прижимал Чимина к себе, целуя его в мокрый от пота лоб. Чимин лениво перекатился, устраиваясь поудобнее на широкой груди Чонгука. Его кожа всё еще горела, а дыхание было влажным и тяжелым. Он приподнялся на локтях, глядя в глаза мужа, в которых еще не угасло пламя недавней страсти. — Чонгуки... — Чимин тихо усмехнулся, проводя пальчиком по его губам. — Я сейчас лежу и думаю: каким же я был глупцом. Как я мог тебя бояться? Как я мог столько раз пытаться убежать от тебя? Он наклонился ниже, почти касаясь кончиком носа носа Чонгука, и прошептал прямо в его приоткрытые губы: — Твой вкус... то, как ты берешь меня... твой член — это лучшее, что когда-либо случалось с моим телом. Я теперь просто не представляю, как мог жить без этой тяжести внутри. Ты — мой личный наркотик, и я хочу его каждый день. Чонгук, услышав такое откровенное признание, не выдержал и рассмеялся — тем самым низким, бархатным смехом, который заставлял сердце Чимина трепетать. Он обхватил лицо мужа ладонями, заставляя его смотреть прямо на себя. — Боже, Мини, — в его глазах блеснуло лукавое торжество. — Какой же ты у меня жадный. Почти два года назад ты умолял меня остановиться, а теперь ты сам не даешь мне покоя с самого утра. Он притянул Чимина к себе для долгого, тягучего поцелуя, а затем добавил с легкой, собственнической хрипотцой: — Но мне это нравится. Будь жадным. Забирай меня всего, выпивай до капли. Я всё равно принадлежу тебе — от этой кровати и до самого ада, если понадобится. Чимин довольно замурлыкал, снова утыкаясь носом в его шею. Ему было всё равно на снег за окном, на исчезнувшую Нану и на весь остальной мир. В этом пентхаусе, в руках своего монстра, он наконец-то нашел свой настоящий дом.

***

Прошел еще один год. Их жизнь превратилась в идеально отточенный механизм, где каждый винтик был смазан обожанием и страстью. Чимин расцвел: в его глазах больше не было тени страха, только мягкое сияние уверенности. Он стал настоящим ангелом этого пентхауса, но ангелом с характером, который научился мягко, но уверенно вить веревки из своего грозного мужа. Чимин стоял у огромного окна, рассматривая свои новые работы. Его стиль изменился — теперь на холстах было больше света, золота и жизни. Инвесторы и критики сходили по нему с ума, называя его «главным открытием десятилетия». — Чонгуки, — Чимин обернулся к мужу, который зашел в мастерскую с планшетом в руках, проверяя котировки акций. — Я решил. Мне нужна новая выставка. Кураторы обрывают телефон, инвесторы в восторге от последней серии «Отражения». Я хочу показать миру, что я создал за этот год. Чонгук оторвался от экрана и недовольно фыркнул. Его собственнический инстинкт никуда не делся — он лишь научился прятать его за дорогими костюмами. — Снова эти толпы людей? — проворчал он, подходя к Чимину и по-хозяйски обнимая его за талию. — Опять они будут пялиться на тебя, пытаться заговорить... Ты только мой, Чимин. Я бы вообще запер тебя здесь и никуда не выпускал, чтобы никто не смел видеть твою красоту, кроме меня. Чимин тихо рассмеялся, откидывая голову на плечо мужа. Он привык к этой рычащей ревности, она его больше не пугала, а скорее забавляла. — Перестань быть таким жадным монстром, — Чимин шутливо щелкнул его по носу. — Вечером мы всё равно будем только вдвоем. Я весь твой, ты же знаешь. — Именно, — Чонгук прикусил его мочку уха, обдавая горячим дыханием. — Вечером я напомню тебе об этом так, что ты забудешь, как держать кисть. Чимин лукаво улыбнулся и мягко отстранился, направляясь к мольберту. — Нам вместе уже больше двух с половиной лет, Чонгук-и. Твоему пылу пора бы немного остыть, — бросил он через плечо, сверкнув глазами. — Дай мне поработать. Выставка должна быть идеальной. Чонгук замер на месте, глядя на уходящего омегу. Остыть? Для него это было невозможно. С каждым днем его одержимость Чимином только росла, превращаясь из разрушительного пламени в ровный, вечный огонь.

***

Выставка была на пике своего успеха: вспышки фотокамер, тихая классическая музыка и шепот восхищения заполняли зал. Чонгук стоял рядом с Чимином, как черная тень, его взгляд сканировал каждого, кто приближался к его омеге. Он едва сдерживал рычание, когда видел, как посторонние люди жадно разглядывают Чимина. В какой-то момент к ним подошел господин Кан — один из самых влиятельных инвесторов в сфере искусства, известный своими огромными связями и дерзким поведением. — Господин Чон Чимин, это просто феноменально! — воскликнул он, расплываясь в елейной улыбке. — Вы самый талантливый художник, которого я встречал за последние десять лет. Ваша техника... она такая чувственная. Кан, опьяненный успехом и собственной значимостью, сделал шаг вперед и, не дожидаясь разрешения, накрыл ладонь Чимина своей рукой, слегка погладив пальцы в «дружеском» жесте. Воздух в радиусе трех метров мгновенно заледенел. Чимин почувствовал, как за его спиной Чонгук буквально перестал дышать от ярости. — Убери. Свои. Поганые. Руки, — голос Чонгука прозвучал как смертный приговор. Не успел Кан осознать, что произошло, как Чонгук рванулся вперед. Мощным ударом в челюсть он отшвырнул влиятельного инвестора в сторону, сбивая им фуршетный стол. Бокалы с шампанским со звоном разлетелись вдребезги. — Чонгук! Нет! Прекрати! — закричал Чимин, бросаясь между мужем и упавшим мужчиной. Чонгук уже навис над окровавленным Каном, его кулаки были сжаты до белизны суставов. В его глазах полыхало то самое безумие, которое Чимин не видел уже очень давно. — Как ты смеешь прикасаться к нему?! — рычал Чонгук, пытаясь оттолкнуть Чимина, чтобы нанести еще один удар. — Ты хоть понимаешь, чья это собственность?! Я тебе пальцы по одному переломаю! — Чонгук, посмотри на меня! Посмотри на меня, пожалуйста! — Чимин обхватил лицо мужа руками, заставляя его отвернуться от жертвы. — Тише... всё хорошо. Я здесь. Он просто ошибся. Не разрушай всё сейчас! Охрана и гости застыли в ужасе. Весь бомонд Сеула увидел то, о чем ходили только слухи: Чон Чонгук не просто любит своего мужа, он одержим им до такой степени, что готов убить любого за одно прикосновение. Чонгук тяжело дышал, его грудь вздымалась, а взгляд постепенно фокусировался на испуганном, но решительном лице Чимина. Маленькие ладони омеги были единственным, что удерживало монстра от окончательной расправы. — Пойдем отсюда, — сквозь зубы бросил Чонгук, резко хватая Чимина за запястье и таща к выходу, игнорируя шепот и шок толпы. — Выставка окончена. Они ворвались в лимузин, и Чонгук с силой захлопнул дверь, ударяя кулаком в перегородку.

***

В лимузине воцарилась удушающая атмосфера. Чонгука трясло от ярости, его зрачки расширились, поглотив радужку. Он дрожащими руками выхватил упаковку влажных салфеток и начал с остервенением тереть кожу на руке Чимина — именно то место, которого коснулся господин Кан. — От этого ублюдка воняет... — хрипел Чонгук, не замечая, что от его силы кожа Чимина начала багроветь. — Он оставил свой след. Я должен это стереть. Я должен уничтожить любой намек на то, что кто-то, кроме меня, смел тебя трогать. Ему показалось, что салфеток мало. Одержимость затуманила разум, и Чонгук, схватив ладонь Чимина, притянул её к своему лицу и начал лизать кожу, пытаясь «перекрыть» чужой запах своим собственным, маркируя Чимина самым первобытным способом. Чимин замер. В этот момент перед его глазами пронеслись те первые, страшные месяцы в лесу. Тот самый холодный, неуправляемый зверь снова сидел перед ним в дорогом костюме. Чимин с силой вырвал свою руку из хватки Чонгука и отшатнулся к другой двери лимузина. — Остановись! — крикнул Чимин, и его голос дрогнул от смеси разочарования и страха. — Посмотри на себя, Чонгук! Ты снова стал тем самым прежним монстром. Мы прожили почти три года в мире, но тебе хватило секунды, чтобы разрушить всё! Ты снова превращаешься в дикаря! Чонгук замер. Его губы были влажными, а взгляд — тяжелым и темным. Он медленно подался вперед, нависая над Чимином в тесном пространстве машины, игнорируя его протест. Его голос стал низким, вибрирующим от опасного обладания. — Ты — мой, Чимин, — отрезал Чонгук, прижимая его плечи к кожаному сиденью. — Можешь называть меня монстром, можешь ненавидеть меня, но я не изменю своей сути. Я позволил тебе выйти в мир, позволил этим ничтожествам дышать одним воздухом с тобой, но я никогда не позволю им касаться тебя. Если цена твоего спокойствия — моя жестокость, я буду жестоким. Ты принадлежишь мне, и я вырву сердце любому, кто решит иначе. Он снова схватил его за подбородок, заставляя смотреть в свои глаза, где не было раскаяния — только бесконечная, больная любовь. Лимузин въехал в подземный паркинг пентхауса. Двери заблокировались. Чимин понял, что "свободный" период закончился — Чонгук снова впал в состояние крайнего обострения паранойи. В пентхаусе воцарилась ледяная тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Чонгука. Он не позволил Чимину уйти в спальню — он потащил его прямо в ванную комнату, срывая с себя пиджак на ходу. Чонгук включил ледяную воду и, не раздевая Чимина, затолкнул его под струю. Дорогая одежда мгновенно прилипла к телу омеги, но альфу это не волновало. Его взгляд был зациклен на одной точке — на руке Чимина. — Мой её! — рычал Чонгук, хватая губку и сдирая кожу Чимина почти до красноты. — Ты чувствуешь этот запах? Этот ублюдок оставил на тебе свою грязь! Твоя кожа должна пахнуть только мной. Только мной, Чимин! Он сам, задыхаясь от ярости, тер свои ладони, будто пытался смыть невидимую кровь после удара. Его движения были рваными, безумными. Чимин пытался оттолкнуть его, его била дрожь от холодной воды и внезапного возвращения того самого кошмара, от которого он бежал три года. — Ты сумасшедший! — кричал Чимин, захлебываясь брызгами. — Ты снова запираешь меня в своем безумии! Я ненавижу тебя в такие моменты! Ненавижу! Слова о ненависти стали последней каплей. Чонгук сорвал с себя оставшуюся одежду и рывком развернул Чимина к холодной кафельной стене. В его глазах не было нежности — только первобытное желание закрепить свои права, перекрыть страх Чимина своей страстью. Он вошел в него резко, без подготовки, выбивая из легких Чимина остатки воздуха. Чимин зажмурился, впиваясь ногтями в швы между плиткой. Первые минуты он действительно ненавидел каждое движение Чонгука, его тяжелое дыхание над ухом, его властную хватку на бедрах. Это было возвращение в ту самую «клетку». Но тело, прирученное годами ласки, предало разум. Тот самый «монстр», которого Чимин одновременно боялся и боготворил, знал каждую его точку. Грубость Чонгука, смешанная с его отчаянной, больной преданностью, начала плавить сопротивление Чимина. Ярость альфы превращалась в чистую, неразбавленную энергию, которая заставляла кровь кипеть. — Еще... — сорвалось с губ Чимина вопреки его воле. — Чонгук... глубже... Прошу, заполни меня всего... Его стоны из протестующих превратились в жадные, надрывные. Чимин откинул голову назад, подставляя шею под укусы Чонгука. Он ненавидел себя за эту слабость, за то, что его тело откликалось на эту тьму, но остановиться было невозможно. Чонгук, слыша эти мольбы, зарычал от восторга, вбиваясь в него с утроенной силой. — Ты мой... — шептал Чонгук, кусая его за плечо. — Слышишь? Даже если ты ненавидишь меня, ты стонешь подо мной. Ты никогда не уйдешь. Когда вода наконец стала теплой, а их дыхание выровнялось, Чонгук не отпустил Чимина. Он сел на пол душевой кабины, прижимая дрожащего, обессиленного омегу к своей груди. Он снова был нежен, бережно смывая остатки мыла с его волос, будто не он пять минут назад был готов разрушить этот мир. Утро в пентхаусе наступило с жестокой ясностью. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь шторы, казались Чимину слишком яркими, почти колючими. Он попытался перевернуться на бок, но резкая, простреливающая боль в пояснице и бедрах заставила его вскрикнуть и замереть. Его тело было чужим. Оно было разбитым, тяжелым, словно налитым свинцом. Каждое движение отзывалось ноющей болью там, где Чонгук в своей слепой ярости и собственничестве не рассчитал сил. Вчерашний «ритуал очищения» и последовавшая за ним животная страсть оставили на нежной коже Чимина багровые отпечатки пальцев и укусы, которые теперь горели огнем. Чимин попытался сесть, опираясь на дрожащие руки, но мышцы просто отказали. Он рухнул обратно на подушки, и из его глаз брызнули слезы. Это были не слезы наслаждения, которые он ронял ночью, а слезы беспомощности и горького осознания. Он снова стал пленником. — Чонгук... — прохрипел он, но голос сорвался. Он хотел дойти до ванны, смыть с себя это ощущение липкости и чужой власти, но не мог даже спустить ноги с кровати. Чимин лежал, глядя в потолок, и рыдал — тихо, надрывно, чувствуя, как его трехлетняя свобода рассыпалась в прах за одну ночь. Монстр не просто проснулся — он поглотил всё то доброе, что они строили по кирпичику. Дверь спальни тихо открылась. Чонгук вошел, уже одетый в свежую рубашку, пахнущий дорогим одеколоном и спокойствием. Увидев плачущего, неподвижного Чимина, он не бросился извиняться. В его взгляде промелькнула темная искра удовлетворения — он видел результат своей власти. Он подошел к кровати и сел на край, протягивая руку, чтобы погладить Чимина по спутанным волосам. — Тише, Мини... — прошептал он своим глубоким, бархатным голосом, который теперь казался Чимину пугающим. — Не плачь. Ты просто слишком сильно старался вчера угодить своему мужу. Тебе нужно отдохнуть. — Ты... ты сломал меня... — всхлипнул Чимин, отворачивая лицо от его ласки. — Я не могу пошевелиться. Зачем ты это сделал? — Чтобы ты помнил, — Чонгук наклонился и поцеловал его в соленую от слез щеку. — Чтобы ты каждой клеточкой чувствовал, кому ты принадлежишь. Теперь ты никуда не уйдешь. Сегодня я сам буду за тобой ухаживать. Я сам тебя помою, сам покормлю... Ты будешь полностью в моих руках, как и должно быть. Чонгук медленно откинул одеяло, рассматривая дело своих рук с болезненным восхищением.

***

Тишина пентхауса давила на уши. Чимин, превозмогая ломоту в теле, дотянулся до пульта. Экран вспыхнул холодным светом новостного канала. — «...трагедия в центре Сеула. Известный инвестор господин Кан был найден мертвым под окнами своего офиса. Полиция рассматривает версию самоубийства, однако предсмертной записки не обнаружено...» — вещал диктор на фоне размытых кадров полицейского ограждения. Чимин замер. Пульт выпал из ослабевших пальцев. Холод пробежал по позвоночнику, вытесняя остатки утреннего тепла. Он вспомнил вчерашний взгляд Чонгука — тот бездонный, первобытный мрак, в котором не было места законам и морали. Чимин всё понял. Кан не прыгал сам. Его «прыгнули» за то, что он посмел коснуться кожи, которую Чонгук считал своей священной территорией. В этот момент дверь спальни открылась. Чонгук вошел с подносом, на котором дымился ароматный завтрак и стояла ваза с одной идеально белой лилией. Он выглядел безупречно: спокойный, заботливый, любящий муж. — Мини, ты уже проснулся? — Чонгук заметил работающий телевизор, но его лицо не дрогнуло. Он подошел и выключил экран одним движением. — Не забивай голову этим мусором. Мир снаружи полон грязи и несчастных случаев. Тебе лучше здесь, со мной. Чимин посмотрел на его руки — те самые руки, которые ночью причиняли ему боль, а сейчас нежно поправляли подушку. Он понял: сопротивление бесполезно. Любая попытка заявить о своей свободе приводит к трупам. Любое желание выйти за порог оборачивается насилием. — Да, — тихо выдохнул Чимин, опуская глаза. — Мне лучше здесь. С тобой. Он заставил себя улыбнуться — кротко, покорно, как та самая «паинька», которую Чонгук хотел видеть. Он позволил мужу кормить себя с ложечки, принимая его заботу как должное, хотя внутри всё кричало от ужаса. Чонгук, заметив эту перемену, буквально засветился. Он прижал Чимина к себе, вдыхая запах его волос. — Умница. Я заблокировал все выходы, Мини. Коды доступа знаю только я. Тебе больше не нужно ни о чем беспокоиться. Твоя выставка, твои картины — теперь это только для моих глаз. Я — твой единственный зритель, твой единственный судья и твой единственный бог. Прошел месяц. Чимин не выходил из пентхауса ни разу. Окна были затонированы так, что он видел город, но город не видел его. Он рисовал, готовил, ждал Чонгука с работы и покорно раздвигал ноги по первому требованию, став идеальной живой куклой.

***

В роскошной гостиной особняка Чонов витала атмосфера ядовитой ненависти. Мачеха Чонгука нервно ходила из угла в угол, заламывая руки, а Лиса сидела на диване, сжимая кулы так, что костяшки побелели. Новость о смерти господина Кана и скандале на выставке разлетелась по их кругам как лесной пожар. — Он окончательно обезумел! — прошипела мачеха, останавливаясь у окна. — Ты слышала? Кан мертв. Просто потому, что коснулся руки этого мальчишки. Чонгук превратился в цепного пса, который рвет глотки каждому, кто посмотрит в сторону его «сокровища». Наша семья на пороге катастрофы, если он продолжит зачищать город ради прихотей этого художника! Лиса вскочила, смахнув со столика дорогую вазу, которая разлетелась вдребезги — точно так же, как её надежды на брак с Чонгуком. — Этот нищий оборванец! — взвизгнула она, тяжело дыша. — Он забрал всё! Чонгук перестал замечать нас, он перестал считаться с выгодой. Он живет в этом своем чертовом пентхаусе, как в склепе, поклоняясь этому ангелочку. Как он мог выбрать его?! Простого художника без имени и крови?! Мачеха подошла к Лисе и крепко взяла её за плечи, её глаза сузились. — Он выбрал его, потому что Чимин — его слабость. А слабость нужно вырывать с корнем. Пока этот мальчик дышит, Чонгук будет неуправляем. Он тратит миллионы на его защиту, он убивает ради него. Мы стали никем в собственном доме. — Я уничтожу его, — прорычала Лиса, и в её глазах мелькнул фанатичный блеск. — Чонгук забудет его так же быстро, как забыл всех своих шлюх до него. Стоит Чимину исчезнуть... стоит ему «случайно» пострадать, и Чонгук вернется к реальности. Я не позволю какому-то отребью сидеть на троне, который должен был принадлежать мне!

***

Прошло неделя Чонгук уехал, оставив Чимина в их золотой клетке. Перед уходом он долго целовал его, вдыхая родной запах, и несколько раз повторил: «Никуда не выходи, Мини. Я вернусь через два часа, и мы пообедаем вместе». Он был абсолютно спокоен, уверенный в неприступности своей крепости и в покорности своего омеги. Лиса и мачеха действовали быстро и подло. Они подкупили одного из охранников, жаждущих легких денег, они пробрались в технический отсек. Их целью был не просто испуг. Они хотели стереть само существование того, кто украл у них Чонгука. Вентиляция загудела, разнося по пентхаусу едкий запах бензина и химикатов. Вспышка — и огонь, подпитываемый дорогими маслами из мастерской Чимина и шелковыми шторами, мгновенно охватил гостиную. Чимин в это время был в спальне. Он почувствовал запах гари и услышал странный треск. Когда он выбежал в коридор, путь к главной двери уже был отрезан стеной ревущего пламени. — Чонгук! — закричал Чимин, бросаясь к электронному замку, но система безопасности из-за пожара заблокировалась. Те самые «защитные» коды, которые Чонгук ввел, чтобы Чимин не сбежал, теперь стали его смертным приговором. Окна были из сверхпрочного бронированного стекла — их невозможно было разбить стулом или вазой. Чимин оказался заперт в раскаленной коробке, которая медленно наполнялась черным, удушливым дымом. Чонгук сидел на совещании, когда его телефон разразился серией тревожных уведомлений. Система «Умный дом» посылала сигналы о критической температуре. В следующую секунду ему позвонил начальник службы безопасности, заикаясь от ужаса: — Господин... Пентхаус... Там пожар! Мы не можем открыть двери, система заклинила! Сердце Чонгука пропустило удар. Весь его мир, всё его величие в одно мгновение превратилось в прах. Он сорвался с места, опрокинув массивный стол из красного дерева. — Чимин! — прорычал он, вылетая из кабинета. Когда Чонгук подлетел к зданию, верхние этажи уже были объяты густым дымом. Лиса и мачеха стояли в толпе зевак чуть поодаль, скрывая лица за темными очками. Они наблюдали, как огонь пожирает «гнездышко» художника, и на их губах играли торжествующие улыбки. Они были уверены: из этого ада живым не выходят. Чонгук, не дожидаясь пожарных, бросился к лифтам, но они были отключены. Он побежал по лестнице, перепрыгивая через ступени, срывая голос в крике. — ЧИМИН! ДЕРЖИСЬ! Я ИДУ! Внутри пентхауса Чимин уже лежал на полу в мастерской, прижимая к лицу мокрую тряпку. Вокруг него горели его картины — история их любви превращалась в пепел. Последнее, что он увидел перед тем, как потерять сознание, — это красные отсветы пламени на портрете Чонгука. Дверь пентхауса поддалась не сразу. Чонгук выбивал её плечом, не чувствуя, как раскаленный металл прожигает ткань рубашки и кожу. Когда замок наконец хрустнул, в лицо ударил столб черного дыма и невыносимого жара. — ЧИМИН! — этот крик сорвался на хрип. Он нашел его в глубине мастерской. Чимин лежал среди догорающих мольбертов, его лицо было бледным, как мрамор, а пальцы всё еще сжимали край неоконченного портрета Чонгука. Чонгук подхватил его на руки, чувствуя, как огонь лижет его собственные спину и руки, но боль была ничем по сравнению с ледяным ужасом в груди. Вырвавшись из здания на свежий воздух, Чонгук упал на колени, бережно укладывая Чимина на асфальт. Его собственные руки были покрыты страшными ожогами, кожа слезала лоскутами, но он не замечал этого. Он приложил ухо к груди Чимина. Тишина. — Нет... нет, Мини... не смей! — Чонгук начал судорожно делать искусственное дыхание, его голос срывался на рыдание. — Дыши, черт тебя дери! Дыши ради меня! Я убью тебя сам, если ты сейчас не проснешься! Секунды тянулись как вечность. И наконец — слабый, прерывистый вдох. Чимин закашлялся, выплевывая копоть, и его веки дрогнули. Он был жив, но без сознания. В этот момент, когда врачи скорой помощи подбежали к Чимину, Чонгук поднял голову. Его взгляд, красный от дыма и лопнувших сосудов, скользнул по толпе. И там, за линией оцепления, он увидел их. Лиса и мачеха стояли слишком близко. В их глазах застыл не ужас, а разочарование от того, что Чимин выжил. Они не успели скрыться. Чонгук медленно поднялся. Он выглядел как выходец из преисподней: обгоревший, в лохмотьях, с глазами, в которых больше не осталось ничего человеческого. Даже полиция попятилась, видя это воплощение чистой ярости. — Вы... — прошептал он, и этот шепот перекрыл сирены машин. Он двинулся на них. Лиса побледнела и попыталась спрятаться за спину мачехи, но та сама дрожала мелкой дрожью. — Чонгук, дорогой, мы просто приехали, как только узнали... — начала мачеха, запинаясь. — Заткнись, — Чонгук схватил Лису за горло одной рукой, а мачеху за волосы другой, игнорируя дикую боль в своих обожженных ладонях. — Вы думали, что огонь сотрет ваши следы? Вы думали, что можете коснуться моего единственного света и уйти живыми? Он подтянул их лица вплотную к своему, обдавая запахом гари. — Нана просила смерти как милости. Вы будете молить о том же, но я сделаю так, чтобы ваша агония длилась вечно. Вы сгорите заживо в той дыре, которую я для вас приготовлю. Каждую секунду вашей никчемной жизни вы будете чувствовать тот жар, который чувствовал он! Чимина увезли в реанимацию в критическом состоянии. Чонгук отказался от госпитализации, пока не увидел, как его людей увозят Лису и мачеху в багажниках машин в неизвестном направлении. Больничные коридоры пропитались запахом антисептиков и жженой кожи. Чонгук сидел на металлическом стуле прямо у дверей реанимации. Он выглядел жутко: дорогая рубашка обгорела и прилипла к телу, руки были перемотаны на скорую руку грязными бинтами, через которые проступала сукровица, а лицо было серым от копоти и нечеловеческой усталости. Он не чувствовал своей боли. Вся его нервная система была замкнута на одном-единственном ритме — слабом писке кардиомонитора за дверью. Когда двери наконец разъехались и вышел ведущий хирург, Чонгук вскочил так резко, что стул с грохотом отлетел к стене. Врач, повидавший немало горя, невольно отступил на шаг, увидев этот безумный, пылающий взгляд. — Состояние крайне тяжелое, — голос врача дрогнул. — Сильные ожоги дыхательных путей, токсическое отравление продуктами горения. Его легкие... мы делаем всё возможное, он на аппарате ИВЛ. Следующие 24 часа будут решающими. Мы не можем гарантировать, что... Чонгук не дал ему закончить. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до опасного минимума. Его обожженная рука железной хваткой вцепилась в лацкан белого халата. — Слушай меня внимательно, — прорычал Чонгук, и этот голос шел из самых глубин ада. — Мне плевать на статистику. Мне плевать на ваши гарантии. Вытащи его. Сделай всё: пересадку, лучшие лекарства мира, магию — мне всё равно. Если его сердце остановится... — он приблизил свое лицо к лицу врача, и тот увидел в его глазах смерть. — ...Я сожгу эту больницу вместе со всеми вами. Вы не выйдете отсюда живыми, если он не откроет глаза. Ты меня понял? — Господин Чон, мы... — ТЫ МЕНЯ ПОНЯЛ?! — взревел Чонгук, и его крик эхом разнесся по всему отделению, заставляя медсестер в ужасе прижаться к стенам. Врач судорожно кивнул, бледнея на глазах. — Понял. Мы сделаем всё. Я возвращаюсь в операционную. Чонгук отпустил его, и врач почти бегом скрылся за дверями. Альфа остался стоять в пустом коридоре, тяжело дыша. Его трясло. Он ударил здоровым кулаком в стену, оставляя кровавый след на белом кафеле. — Только не уходи, Мини... — прошептал он, сползая по стене на пол и закрывая лицо руками. — Пожалуйста, не оставляй меня с этим монстром внутри одного. Без тебя я просто пепел. Пока врачи боролись за жизнь Чимина, люди Чонгука прислали ему короткое сообщение: «Объекты доставлены. Ждут вашего распоряжения». Лиса и мачеха были заперты в бетонном бункере, где не было окон, а температура медленно начинала расти.

***

Черный внедорожник летел по ночному шоссе на безумной скорости, игнорируя красные сигналы светофоров. В салоне пахло гарью и запекшейся кровью. Чонгук сжимал руль так сильно, что бинты на его обожженных ладонях лопались, пачкая кожу руля. Его разум превратился в выжженную пустыню. В центре этой пустыни был только один образ — бледное лицо Чимина под маской кислородного аппарата. «Если он не вернется, мир перестанет существовать», — эта мысль билась в его висках как набат. Чонгук уже всё решил. У него не было плана Б. Если Чимин сделает последний вдох, Чонгук выжжет эту страну дотла, сотрет с лица земли каждого, кто стоял на его пути, а потом... потом он обнимет холодное тело своего ангела и уйдет вслед за ним. В ад или в рай — ему было плевать, лишь бы вместе. Тяжелая железная дверь лязгнула, открываясь. Внутри бетонного мешка было невыносимо жарко — люди Чонгука уже включили обогреватели на полную мощность. Лиса и мачеха, прикованные к стальным стульям, задыхались от зноя и ужаса. Когда вошел Чонгук — обгоревший, с безумным взглядом и окровавленными руками — Лиса закричала так, будто её уже начали резать. — Чонгук! Пожалуйста! Это была ошибка! — завыла мачеха, пытаясь отползти вместе со стулом. — Мы не хотели... мы просто хотели, чтобы он ушел! Чонгук подошел к ним медленно, его шаги гулко отдавались в тишине. Он достал канистру с бензином, которую принес с собой, и начал медленно, почти ритуально обливать пол вокруг них. — Вы хотели огня? — его голос был тихим, лишенным всяких эмоций, и от этого он звучал еще страшнее. — Вы хотели, чтобы он сгорел? Теперь вы почувствуете, как плавится кислород в легких. Вы будете молить о глотке воздуха, как молил он. Он достал зажигалку. Маленький огонек плясал в его глазах, отражая всё то безумие, которое копилось в нем годами. — Если через час мне позвонят из больницы и скажут, что его сердце остановилось... — Чонгук посмотрел на Лису, чье лицо превратилось в маску первобытного ужаса. — Я брошу эту зажигалку. И я буду сидеть здесь, с вами, до самого конца. Мы все сгорим. Я заберу вас с собой в пекло, чтобы вы вечно служили ему там подножием для ног. Чонгук сел на пол прямо напротив них, положив зажигалку перед собой. Он достал телефон и положил его рядом. Экран светился — он ждал одного единственного звонка. Лиса и мачеха рыдали, захлебываясь мольбами, но Чонгук их не слышал. Он смотрел на часы. Каждая секунда была пыткой. Прошло 40 минут. Жара в бункере стала невыносимой, одежда на женщинах начала дымиться. Вдруг телефон завибрировал. На экране высветилось: «БОЛЬНИЦА. РЕАНИМАЦИЯ». Чонгук замер. Его рука медленно потянулась к телефону. В этот момент решалась судьба не только этих двух женщин, но и всей страны, которую Чонгук готов был превратить в пепелище. Телефон в обожженной руке Чонгука завибрировал, разрезая тишину бункера. Он нажал на кнопку «принять», и голос врача, дрожащий от усталости и страха, прозвучал как гром: — Господин Чон... Он выжил. Кризис миновал. Чимин в коме, состояние стабильное, но... он бредит. Он постоянно шепчет ваше имя. Он зовет вас даже сквозь сон. В груди Чонгука что-то с грохотом рухнуло. Впервые за всю свою жизнь этот монстр почувствовал, как из глаз катятся слезы — не от боли, а от дикого, нечеловеческого облегчения. Его ангел не оставил его. Его свет всё еще горел, пусть и слабым огоньком. Чонгук медленно опустил телефон. Он посмотрел на Лису и мачеху, которые застыли, ловя каждое его движение. В их глазах вспыхнула надежда на милосердие. Они думали, что раз Чимин жив, то Чонгук подобреет. Они ошибались. Чонгук поднялся, и его лицо исказилось в самой жуткой улыбке, которую они когда-либо видели. Это была улыбка дьявола, который только что получил разрешение на вечные пытки. — Он зовет меня, — тихо прошептал Чонгук, потирая обожженные костяшки пальцев. — Мой Чимин зовет меня из темноты. И я пойду к нему. Но вы... вы никуда не пойдете. Он подошел к системе управления температурой в бункере и заблокировал её на максимуме. Затем он взял канистру и вылил остатки бензина прямо под ноги Лисе, которая забилась в истерике. — Вы думали, что всё закончилось? — Чонгук наклонился к самому уху мачехи. — Нет. Моя месть только начинается. Вы будете гореть здесь каждый день. Я нанял лучших врачей, которые будут сидеть в соседней комнате. Как только ваша кожа начнет обугливаться, а легкие — отказывать, они вытащат вас, подлатают, пересадят новую кожу... и я снова запру вас здесь. Он бросил зажигалку в лужу бензина у двери. Вспыхнуло яркое пламя, отрезая путь к выходу. Лиса истошно закричала, когда жар лизнул её туфли. — Вы будете умирать и воскресать по тысяче раз, — бросил Чонгук, выходя за стальную дверь и запирая её на десять замков. — Пока я не решу, что Чимин достаточно остыл от того пожара, который вы ему устроили. Через полчаса Чонгук уже был в реанимации. Он проигнорировал протесты медсестер, вошел в стерильный бокс и опустился на колени у кровати Чимина. Чимин выглядел хрупким под всеми этими трубками, его губы едва заметно шевелились, выталкивая одно и то же слово: — Чон... гук... Чонгук-и... Чонгук осторожно, боясь причинить боль своими забинтованными руками, коснулся здорового участка кожи на лбу Чимина. — Я здесь, Мини, — прошептал он, прижимаясь лбом к его руке. — Я здесь. Больше никто тебя не тронет. Те, кто причинил тебе боль, сейчас расплачиваются за каждый твой вдох. Спи, мой ангел. Когда ты проснешься, мир будет принадлежать только нам двоим.

***

Прошло три недели. Больничная палата превратилась в филиал рая: повсюду стояли живые цветы, очистители воздуха работали бесшумно, а стены были обтянуты мягким шелком, чтобы ничто не напоминало Чимину о холодном кафеле или огне. Когда Чимин впервые открыл глаза, он увидел перед собой лицо Чонгука. Альфа выглядел изможденным, его руки были в свежих бинтах, но взгляд светился такой фанатичной любовью, от которой становилось трудно дышать. — Ч-чонгук-и? — голос Чимина был хриплым, слабым. — Где мы? Что случилось? Почему всё болит? Чонгук замер. Он внимательно вгляделся в затуманенные глаза мужа. В них не было ужаса. В них не было отблесков того страшного пожара. Чимин смотрел на него с той же доверчивостью, что и раньше. — Тише, мой ангел, — Чонгук осторожно поднес стакан с водой к его губам. — Произошел несчастный случай. В старом доме взорвался газовый баллон, когда нас там не было. Ты сильно испугался и ударился головой. Ты спал очень долго. — Взрыв?.. — Чимин нахмурился, пытаясь вспомнить, но в голове была лишь белая пустота. — А Нана? А Лиса? Где они? Чонгук едва заметно усмехнулся. Эта улыбка не предвещала ничего доброго. — Они уехали, Мини. Далеко-далеко. Лиса и мачеха решили переехать в другую страну после того случая. Они больше никогда нас не побеспокоят. Теперь есть только ты и я. В нашем новом доме. Чимин закрыл глаза, чувствуя, как рука Чонгука собственнически ложится на его грудь. Он не знал, что «новый дом» — это крепость на острове, из которой нет выхода. Он не знал, что его картины сгорели, а его прошлая жизнь стерта. Для него началась новая иллюзия — еще более совершенная, чем прежняя. Подземелье: Вечный круг Пока Чимин засыпал в объятиях мужа, в глубоком бункере под особняком разворачивался настоящий кошмар. Лиса и мачеха не выдержали первой же пытки жаром. Их психика сломалась раньше, чем кожа начала обугливаться. Лиса превратилась в овощ, пуская слюну и крича при виде любого света, а мачеха просто перестала реагировать на внешние раздражители. Чонгука это не устроило. Ему не нужны были сломленные куклы — ему нужны были те, кто будет осознавать свою боль каждую секунду. — Приведите их в чувство, — приказал он врачам-палачам по видеосвязи. — Вколите им препараты, обостряющие чувствительность нервных окончаний. Я хочу, чтобы даже легкое дуновение воздуха казалось им раскаленным железом. Он придумал для них «воскрешение». Теперь их не жгли огнем. Их заперли в стеклянных капсулах, наполненных едким солевым раствором, который медленно разъедал кожу, пока врачи вводили им регенерирующие сыворотки. — Вы будете жить долго, — шептал голос Чонгука из динамиков бункера. — Вы будете видеть, как ваша кожа нарастает заново только для того, чтобы снова начать гнить. Вы будете платить за каждый волосок на голове Чимина, который мог пострадать по вашей вине. Через месяц Чонгук перевез Чимина на частный остров. Чимин передвигался в инвалидном кресле — его легкие еще были слабыми, а ноги быстро уставали. Он рисовал океан, не зная, что за пределами этого берега для него никого не существует. Чонгук сидел у его ног, положив голову на колени Чимина. — Ты счастлив, Мини? — спросил он, закрывая глаза. — Да, Чонгук-и... — Чимин погладил его по волосам. — Здесь так спокойно. Никаких выставок, никаких людей. Только ты. Ты спас меня, правда? — Всегда, — прошептал Чонгук, целуя ладонь Чимина. — Я всегда буду спасать тебя. Даже если мне придется сжечь весь мир, чтобы согреть тебя одного.

***

Кабинет Чонгука в главном здании корпорации напоминал крепость. На огромных мониторах в реальном времени транслировался каждый уголок острова, где Чимин сейчас безмятежно рисовал океан. Чонгук проверял системы безопасности, когда дверь распахнулась без стука. Ворвавшиеся отец и Хосок принесли с собой запах старого мира, который Чонгук уже давно вычеркнул из своей жизни. — Ты совсем потерял рассудок! — прорымел отец, ударяя тростью по дорогому паркету. — Ты держишь мою жену и Лису в какой-то дыре! Ты позоришь фамилию Чон ради этого... этого недоразумения! Немедленно отпусти их и вернись к управлению семьей! Хосок, стоявший чуть позади, криво усмехнулся. В его голосе сквозило презрение, смешанное с завистью к той одержимости, с которой Чонгук оберегал своего омегу. — Брось, Чонгук, — выплюнул Хосок, подходя к монитору и глядя на хрупкую фигуру Чимина. — Ты из-за этой шлюхи весь мир на уши поставил? Очнись. Он обычный нищий художник, который присосался к твоим деньгам. Отпусти его на неделю — и он запрыгнет в постель к любому, кто предложит ему холст побольше. Такие, как он, не знают верности, они знают только цену. Воздух в кабинете мгновенно стал разреженным, как перед ударом молнии. Чонгук медленно поднял голову. Его взгляд, холодный и пустой, сфокусировался на Хосоке. Те, кто знал Чонгука, поняли бы: это не просто гнев. Это приговор. — Что ты сказал? — голос Чонгука был тихим, почти шепотом, но от него по спине Хосока пробежал холод. — Я сказал правду! — осмелел Хосок, не чувствуя края пропасти. — Твой «ангел» — просто продажная кукла. Ты тратишь миллионы на его охрану, а он... УДАР. Чонгук сорвался с места быстрее, чем человеческий глаз мог уловить движение. Он схватил Хосока за горло, впечатывая его в панорамное окно кабинета. Стекло жалобно хрустнуло под весом двоих мужчин. — Еще одно слово о Чимине... еще одно грязное слово из твоего рта... — прорычал Чонгук, и в его глазах вспыхнуло то самое безумие, которое заставило Кан-а «выпрыгнуть» из окна. — И я заставлю тебя сожрать собственный язык. Ты не достоин даже произносить его имя. Он повернул голову к отцу, который застыл от шока. — А что касается мачехи и Лисы... — Чонгук сжал горло Хосока сильнее, заставляя того хрипеть и синеть. — Они не «в дыре». Они в аду, который сами себе построили. И если ты, «отец», еще раз заикнешься о милосердии, я найду место и для тебя. Вы все для меня — просто мусор под ногами Чимина. Чонгук отшвырнул Хосока на пол, как тряпичную куклу, и брезгливо вытер руки платком. — Убирайтесь. И молитесь, чтобы Чимин никогда не узнал, что вы здесь были. Если он расстроится хоть на секунду из-за ваших рож — я лично вырежу всю ветку нашей семьи до десятого колена. Когда они в ужасе покинули кабинет, Чонгук снова повернулся к мониторам. Чимин на экране улыбался солнцу.

***

Вертолет Чонгука коснулся посадочной площадки острова в сумерках. В голове всё еще эхом отдавались мерзкие слова Хосока о «продажной кукле» и «шлюхе». Эта ядовитая ложь, наложившись на его собственную больную одержимость, превратилась в гремучую смесь. Чонгук не просто злился — он хотел физически ощутить, что Чимин принадлежит ему до последней капли крови, до последнего вздоха. Чимин сидел на террасе, укрыв ноги пледом. Увидев мужа, он просиял и попытался встать, но Чонгук преодолел расстояние между ними за несколько секунд. Он не поздоровался. Он просто подхватил Чимина на руки, сминая его легкую одежду, и понес в спальню. — Чонгук-и? Что-то случилось? Ты такой напряженный... — Чимин испуганно заглянул в его темные, почти черные глаза. — Молчи, — хрипло бросил Чонгук, ногой захлопывая дверь спальни. — Просто молчи и докажи мне, что ты мой. Он был необуздан. В его движениях не было прежней осторожности, которую он проявлял после больницы. Слова Хосока о том, что Чимин может принадлежать кому-то другому, вызвали в нем потребность оставить на теле омеги как можно больше «меток». Чонгук сорвал с него одежду, прижимая хрупкое тело к широкой кровати. Его поцелуи были больше похожи на укусы. Он клеймил его плечи, шею, бедра, заставляя Чимина вздрагивать. — Скажи это, — рычал Чонгук, вбиваясь в него с такой силой, что кровать жалобно скрипела. — Скажи, чья ты шлюха? Кому ты принадлежишь? Чимин плакал, но не от боли, а от того всепоглощающего напора, который исходил от Чонгука. Он чувствовал, что его муж на грани срыва, что в нем борется любовь и чудовищное собственничество. Чимин обхватил шею Чонгука руками, притягивая его ближе, принимая всю его ярость в себя. — Твой... только твой, Чонгук-и... — всхлипывал Чимин, выгибаясь под ним. — Делай со мной что хочешь... я никуда не уйду... только не бросай меня в темноте... Эти слова подействовали на Чонгука как детонатор. Он перехватил руки Чимина, прижимая их над его головой, и взял его так глубоко и властно, что у Чимина потемнело в глазах. В эту ночь Чонгук брал его снова и снова, заставляя Чимина кричать его имя до хрипоты, пока оба не рухнули в полное изнеможение. Когда взошло солнце, Чонгук лежал, не выпуская спящего Чимина из объятий. Его бинты размотались, обожженная кожа болела, но он чувствовал триумф. Он доказал себе, что Чимин — его личная вселенная, и никто не смеет осквернять её даже словами. Он посмотрел на телефон. Пришло сообщение от охраны из бункера: «Лиса потеряла сознание от болевого шока. Продолжать?» Чонгук быстро набрал ответ, поглаживая мирно спящего Чимина по волосам: «Приведите в чувство. Сегодня они должны страдать вдвое сильнее. За каждое слово Хосока». Чимин проснулся поздно. Всё его тело ныло, а на коже расцветали темные отметины ночной страсти. Он посмотрел на Чонгука, который нежно подносил ему завтрак в постель. — Чонгук-и, — тихо позвал Чимин, — почему ты был таким... отчаянным вчера? Кто-то обидел тебя в городе? Чонгук мягко улыбнулся, и в этой улыбке не осталось и следа от ночного зверя. Он поставил поднос на кровать и присел рядом, осторожно поглаживая Чимина по щеке, стараясь не задеть чувствительные отметины на его шее. — Прости, Мини... — прошептал он, и его голос звучал искренне и тепло. — Просто в городе было слишком много шума, слишком много пустых людей и дел. Я так сильно соскучился по тебе, что на мгновение испугался... испугался, что этот мир может отнять тебя у меня. Я просто хотел почувствовать, что ты здесь, со мной. Настоящий. Мой. Чимин облегченно выдохнул и прислонился головой к плечу мужа. Он верил каждому слову, потому что хотел верить. Для него Чонгук был единственным якорем в этом пустом, забытом после пожара мире. — Ты такой глупенький, Чонгук-и, — тихо рассмеялся Чимин, прикрывая глаза. — Куда я денусь? Я ведь даже ходить без твоей помощи долго не могу. Я здесь. Навсегда. Чонгук поцеловал его в висок, скрывая за нежностью вспышку торжества. — Знаешь, — Чонгук отстранился и заговорщически подмигнул, — я сегодня отменил все звонки. Весь день принадлежит нам. Я хочу, чтобы ты нарисовал мой портрет. Прямо сейчас. С натуры. Чимин воодушевился. Его глаза заблестели тем самым творческим огнем, который Чонгук так любил и одновременно боялся, ведь это была единственная вещь, которую он не мог полностью контролировать. — Правда? Ты будешь сидеть смирно? — Чимин уже потянулся к своему блокноту на тумбочке. — Я буду делать всё, что ты скажешь, — пообещал Чонгук. Он разделся до пояса, демонстрируя свою мощную грудь и татуировки, и устроился в кресле у окна, где падал идеальный утренний свет. Чимин увлеченно начал набрасывать линии, любуясь игрой мышц своего мужа. Пока Чимин рисовал, телефон Чонгука, лежащий на тумбочке экраном вниз, непрерывно вибрировал. Это был Хосок. Он звонил уже в десятый раз, пытаясь извиниться осознав, в какую яму он попал. Чонгук краем глаза видел эти уведомления. Его лицо оставалось спокойным и расслабленным для Чимина, но внутри он уже отдавал приказы. Его люди уже выехали к дому Хосока. «Если он посмел назвать Чимина шлюхой, то он больше не заслуживает иметь язык», — эта мысль билась в голове Чонгука в такт движениям кисти Чимина. — Чонгук-и, ты о чем-то задумался? У тебя взгляд стал... тяжелым, — Чимин на мгновение оторвался от холста. — О тебе, Мини, — мгновенно отозвался Чонгук, расслабляя лицо. — Думаю о том, как мне повезло, что ты выбрал меня. Вечером, когда портрет был почти закончен, Чонгук вышел «подышать воздухом» на террасу. Он достал телефон и наконец ответил на одно из сотен сообщений. «Хосок больше не проблема, господин. Мы сделали так, как вы просили. Он больше не сможет говорить. Никогда». Чонгук удалил сообщение и вернулся в комнату к Чимину, который уже мирно засыпал прямо с кисточкой в руках.

***

Отец Чонгука, видя изуродованного Хосока, который больше не мог произнести ни слова, понял: его сын окончательно превратился в монстра, ведомого безумной любовью. Старик решил, что единственный способ вернуть Чонгука к реальности и спасти остатки семьи — это полностью вырезать «опухоль». А «опухолью» он считал Чимина. Используя свои старые связи в спецслужбах и подкупив капитана береговой охраны, отец Чонгука организовал операцию. Он не пошел в официальную полицию — он нанял профессиональных наемников под видом силовых структур. В ту ночь на острове бушевал шторм. Чонгук уехал на материк всего на несколько часов для экстренной встречи, будучи уверенным, что охранный периметр острова непреодолим. — Взять его живым. Я сам решу, как он исчезнет, — скомандовал отец, стоя на палубе катера, который приближался к берегу в мертвой зоне радаров. Чимин проснулся от звона разбитого стекла в гостиной. Он попытался дотянуться до тревожной кнопки, которую установил Чонгук, но сильный удар по голове лишил его сознания. Нападавшие действовали профессионально: охрана острова была нейтрализована бесшумно. Когда Чимин открыл глаза, он был привязан к стулу в заброшенном ангаре на окраине Сеула. Перед ним стоял отец Чонгука. Его лицо было холодным и торжественным, как у палача. — Ты — проклятие моего сына, — тихо сказал старик, заряжая пистолет. — Из-за тебя он убивает близких, из-за тебя он забыл свой долг. Когда тебя не станет, он переболеет этим безумием. Он вернется в семью. Ты — просто ошибка, которую я сейчас исправлю. В это время Чонгук уже летел на вертолете обратно, обнаружив, что связь с островом прервана. Когда он увидел пустую спальню и следы борьбы, из его груди вырвался такой крик, что стены, казалось, задрожали. — ОТЕЦ! — прорычал он, понимая, кто за этим стоит. Чонгук не стал звонить в полицию. Он активировал скрытый чип-маячок, который тайно вшил в кожу Чимина под видом родинки еще во время операции в больнице. Его паранойя на этот раз стала спасением. Он ворвался в ангар в тот момент, когда отец приставил дуло пистолета к виску дрожащего Чимина. — Стой, отец! — голос Чонгука вибрировал от смертельной угрозы. — Если ты нажмешь на курок, я не просто убью тебя. Я уничтожу всё, что ты строил. Я сожгу наше родовое поместье вместе со всеми живыми. Ты увидишь, как горит твой мир, прежде чем я выпущу тебе кишки. — Ты не посмеешь, Чонгук! Я твой отец! — крикнул старик, но его рука дрогнула. — У меня нет отца, — Чонгук сделал шаг вперед, его глаза горели красным в полумраке. — У меня есть только Чимин. Опусти оружие, или эта комната станет твоей могилой. Чимин, плача, смотрел на Чонгука. В этот момент он увидел своего мужа во всей его пугающей красе — истинного монстра, который готов совершить отцеубийство ради него. Старик грубо дернул Чимина за плечо, заставляя его смотреть прямо в глаза, полные горькой правды. — Ты думаешь, он твой спаситель? — прошипел отец. — Посмотри на него! Тот пожар... это не был несчастный случай. Лиса и мачеха подожгли дом, и сейчас они медленно гниют заживо в подземелье твоего «любящего» мужа. Он превратил их жизнь в бесконечный круг боли. А Хосок? Твой муж вырезал ему язык, и три часа назад Хосок не выдержал — он покончил с собой, захлебнувшись собственной кровью и отчаянием. Чимин застыл. В голове, словно вспышки молнии, начали всплывать обрывки воспоминаний: запах гари, крики, невыносимый жар и безумный взгляд Чонгука в лимузине. Пелена амнезии спала, обнажая страшную реальность. Каждый шрам на его теле, каждая минута его «счастья» на острове была оплачена чьей-то смертью или пытками. — Он обезумел, Чимин, — продолжал отец, приставляя холодное дуло пистолета к его подбородку. — Мой сын стал дьяволом из-за любви к тебе. Пока ты жив, эта кровавая жатва не прекратится. Ты — корень этого зла. Чимин посмотрел на Чонгука, который стоял всего в нескольких метрах. Он видел его обожженные руки, видел ту самую одержимость, которая заставляла Чонгука убивать. Чимин понял: он не ангел, он — проклятие для человека, которого любит. Он стал причиной смерти Хосока, он стал причиной того, что Чонгук окончательно потерял человеческий облик. — Это правда... — прошептал Чимин, и его голос был полон невыносимой боли. — Всё это из-за меня... Он закрыл глаза, и слезы потекли по его бледным щекам. Чимин больше не хотел этой «золотой клетки», построенной на трупах. — Убейте меня, — выдохнул он, прижимаясь лбом к холодному металлу пистолета. — Пожалуйста... остановите это. Чонгук-и, прости меня... Если меня не будет, ты снова станешь человеком. Убей меня! — НЕТ! — взревел Чонгук, делая шаг вперед. Его лицо исказилось в такой гримасе боли, какой Чимин никогда не видел. — Не смей! Отец, если ты нажмешь на курок, я клянусь — я не умру. Я стану тем, кем ты меня называешь. Я превращу этот мир в выжженную пустыню! Чимин, посмотри на меня! Мне плевать на них всех! Мне нужен только ты! Выстрел оглушительно прогремел в замкнутом пространстве ангара. Чонгук среагировал быстрее, чем его отец успел осознать решимость сына — пуля из пистолета альфы попала точно в кисть старика. Оружие с грохотом вылетело из его рук, и отец, вскрикнув, повалился на пол, зажимая окровавленную рану. Чонгук не медлил ни секунды. Он в два прыжка преодолел расстояние до Чимина и рывком притянул его к себе, закрывая своим телом от всего мира. Он дрожал всем телом, впиваясь пальцами в плечи омеги, словно пытаясь вплавить его в себя. — Тише, Мини, тише... всё закончилось, — лихорадочно шептал Чонгук, осыпая поцелуями лицо и волосы Чимина. — Я здесь. Я никогда не позволю ему или кому-то еще причинить тебе вред. Ты жив, мой ангел, ты жив... Он прижал Чимина к своей груди так сильно, что тому стало трудно дышать. Голос Чонгука сорвался на хриплый, надрывный стон: — Не проси о смерти. Никогда больше не проси об этом! Если ты уйдешь, Чимин, я не останусь здесь ни на секунду. Я сожгу этот ангар вместе с нами обоими. Я пойду за тобой в самую бездну, потому что без тебя этот мир для меня — просто пустая комната, полная пепла. Мы будем вместе. Всегда. Либо здесь, либо в могиле. Но Чимин не прижался к нему в ответ. Его тело было натянуто, как струна, а в глазах, которые раньше светились любовью, теперь горел холодный огонь ярости и отвращения. Он с силой уперся ладонями в грудь Чонгука, пытаясь оттолкнуть его, несмотря на слабость. — Отпусти меня! — закричал Чимин, и этот крик эхом ударил по стенам. — Не смей меня трогать! Своими руками... которыми ты убивал! Которыми ты мучил Лису! Которыми ты довел Хосока до петли! Он захлебывался слезами, его лицо исказилось от боли открытия истины. — Я ненавижу тебя, Чон Чонгук! — каждое слово было как удар ножом в сердце альфы. — Я ненавижу твою заботу, твой остров и твою ложь! Ты не спасал меня, ты превратил меня в соучастника своих преступлений! Ты чудовище... я лучше умру в одиночестве, чем проживу еще один день в твоем кровавом раю! Чонгук замер. Его руки, всё еще сжимавшие Чимина, начали бессильно опускаться. Он смотрел на Чимина с выражением абсолютного краха. Его главная тайна была раскрыта, и теперь «ангел» смотрел на него так же, как смотрели все остальные — с ужасом. Чимин кричал, срывая голос, вкладывая в каждое слово всю свою боль: — Ты — моя самая страшная ошибка! Я никогда, слышишь, никогда тебя не полюблю! Ты убил во мне всё человеческое! Ты монстр Чонгук. Я никогда не любила тебя. Чонгук пошатнулся, словно от физического удара. Его лицо побледнело, а в глазах отразилась такая бездна отчаяния, что казалось, сам дьявол в нем зарыдал. — Насколько?.. — прошептал он, и его голос надломился. — Насколько сильно ты меня ненавидишь, Мини? Неужели настолько, что готов стереть всё, что между нами было? Но договорить он не успел. Отец Чонгука, превозмогая боль в простреленной руке, сумел дотянуться до запасного пистолета в кобуре на щиколотке. Его лицо было искажено безумием. Он видел, что его сын сломлен словами этого мальчишки, и решил закончить всё одним движением. — Если ты не можешь отпустить его, я заберу его у тебя навсегда! — взревел старик, направляя дуло в спину Чимина. Чонгук увидел это краем глаза. Реакция была мгновенной — на уровне инстинкта, который был сильнее его боли от слов Чимина. Он рванул омегу на себя, разворачиваясь спиной к отцу и закрывая Чимина своим телом, как живым щитом. Громкий хлопок. Пуля вошла в тело Чонгука в области плеча, пройдя по касательной к сердцу. Он вскрикнул, его тело содрогнулось, а изо рта брызнула кровь, окропив светлую рубашку Чимина. Но даже в это мгновение он не выпустил его из объятий. Одной рукой придерживая Чимина, Чонгук другой рукой выхватил свой пистолет. В его взгляде больше не было ни капли сомнения, ни капли сыновней преданности. Только первобытная ярость существа, чью святыню пытались осквернить. Два выстрела в упор. Отец Чонгука упал замертво, его глаза остались широко открытыми, отражая потолок холодного ангара. Чонгук убил собственного отца, не моргнув и глазом. Он медленно опустился на колени, увлекая за собой Чимина. Его дыхание было тяжелым, с хрипом, кровь быстро пропитывала ткань его одежды, смешиваясь с грязью на полу. Но он продолжал обнимать Чимина, прижимая его голову к своему плечу, туда, где не было раны. — Никто... — прохрипел Чонгук, захлебываясь кровью, но продолжая крепко держать Чимина. — Никто не смеет... трогать моего Чимина. Слышишь? Даже если ты меня ненавидишь... даже если я для тебя ошибка... я всё равно заберу все пули мира за тебя. Он посмотрел в глаза Чимину — затуманенным, гаснущим взглядом, в котором всё еще горела та самая пугающая, безумная любовь. — Теперь ты в безопасности... Мой ангел... Чонгук начал терять сознание от потери крови, его хватка слабела, но он всё еще пытался коснуться лица Чимина своей окровавленной рукой. Холодный бетон ангара пропитался кровью, но Чимин больше не чувствовал отвращения. Как только он увидел, как тело Чонгука содрогнулось от пули, принятой за него, вся его ярость рассыпалась в прах. Маски сорваны, ложь раскрыта, но в этой страшной тишине осталась только одна голая истина: они оба принадлежали друг другу через боль, грех и безумие. — Нет, нет, нет! Чонгук-и! — Чимин рухнул на колени, подхватывая тяжелое, обмякающее тело мужа. Он впился пальцами в его рубашку, пытаясь зажать рану, из которой толчками выходила жизнь. — Не смей закрывать глаза! Смотри на меня! Чимин целовал его окровавленные губы, его соленые слезы смешивались с кровью на лице Чонгука. Он прижимал его к себе с такой силой, будто мог передать ему собственное дыхание. — Прости меня... я лгал! Я не ненавижу тебя! — кричал Чимин, захлебываясь рыданиями. — Я не смогу без тебя жить, слышишь? Этот мир пуст без твоего безумия! Не оставляй меня одного! Чонгук тяжело, со свистом вздохнул. Его обожженная рука, дрожа, поднялась и коснулась щеки Чимина, смазывая слезы. На его губах появилась слабая, горькая улыбка. — Я... я — самая большая ошибка в твоей жизни, Мини, — прохрипел он, и алая струйка потекла из уголка его рта. — Отец был прав... Я монстр, который... разрушил твой свет... Ты должен быть свободен... — Мне не нужна свобода без тебя! — Чимин вцепился в его руку, прижимая её к своему сердцу. — Те слова... я сказал их от злости, от страха... Но я такой же, как ты, Чонгук! Я тоже болен тобой! Я люблю своего монстра! Если ты уйдешь, я пойду за тобой прямо сейчас, я не останусь здесь ни на секунду! Взгляд Чонгука на мгновение прояснился. В нем вспыхнуло то самое торжествующее пламя, которое всегда горело, когда он смотрел на Чимина. Осознание того, что Чимин принимает его тьму, что он готов разделить с ним этот ад, дало ему прилив сил. — Мы оба... прокляты, — прошептал Чонгук, притягивая Чимина к своему лицу для последнего, как ему казалось, поцелуя. — Мой маленький... больной ангел...

***

Врачи работали быстро и слаженно, превратив холодный ангар во временную операционную. Чимин не позволял им увести себя. Он сидел на полу, вцепившись в холодную руку Чонгука, игнорируя кровь на своей одежде и суету медперсонала. Для него мир сузился до бледного лица мужа и прерывистого дыхания под кислородной маской. Когда пулю наконец извлекли и состояние Чонгука стабилизировалось, его перевезли в частную клинику, скрытую от глаз прессы и полиции. Чимин не отходил от его кровати ни на шаг. Он отказывался от еды и сна, просто сидел рядом, переплетая свои пальцы с пальцами Чонгука. Прошли часы. В палате царил полумрак, нарушаемый только ритмичным писком приборов. Чонгук находился под действием сильного наркоза. Его лицо, обычно суровое и властное, сейчас казалось непривычно беззащитным. Чимин склонился над ним, нежно целуя его костяшки, а затем — в пересохшие губы. — Живи, мой монстр... — шептал он. — Я здесь. Я никуда не уйду. Я принимаю всё, что ты сделал. Только вернись ко мне. В какой-то момент веки Чонгука дрогнули. Он не проснулся, но наркоз погрузил его в то состояние, где разум больше не мог контролировать тайные страхи и желания. Он начал метаться по подушке, а его губы зашевелились, выталкивая хриплые, прерывистые слова. — Чимин... — прошептал он, и в этом шепоте было столько боли, что у Чимина сжалось сердце. — Чимин... не уходи... не смотри на меня так... Чимин прижался щекой к его ладони, чувствуя, как пульс альфы ускоряется. — Я люблю только его... — бредил Чонгук, не открывая глаз. — Слышите? Мой... Он мой ангел. Никто... никто не смеет... я убью любого... я сожгу этот мир, если он не будет улыбаться... Чимин-а, прости своего монстра... Я не отдам тебя. Слышишь? Даже смерти не отдам... Чимин слушал этот бред, и по его лицу катились слезы. Он понимал, что даже в бессознательном состоянии, на грани жизни и смерти, единственной мыслью Чонгука был он. Это была не просто любовь — это была болезнь, которая теперь стала их общей. — Я слышу тебя, Чонгук-и, — Чимин поцеловал его в лоб, поправляя выбившиеся пряди волос. — Никто меня не отнимет. Теперь я сам никогда не отпущу твою руку. Через сутки действие наркоза начало ослабевать. Первое, что почувствовал Чонгук, приходя в сознание — это теплое дыхание на своей руке и знакомый, родной запах лилий и красок. Он медленно открыл глаза и увидел Чимина. Тот спал, положив голову на край кровати, всё еще сжимая его ладонь. Чонгук посмотрел на него, и в его взгляде не было раскаяния за убитого отца или Хосока. Там была только бесконечная, пожирающая преданность. Солнечный свет мягко заливал палату, когда Чонгук окончательно пришел в себя. Сознание возвращалось рывками, но первым, что он почувствовал, был не запах лекарств, а родной, сводящий с ума аромат Чимина. Чонгук повернул голову и замер: Чимин спал, прижавшись щекой к его ладони, его ресницы подрагивали, а на бледном лице застыло выражение тревожного ожидания. Чонгук слабо улыбнулся. Несмотря на пульсирующую боль в груди и плече, он чувствовал странное умиротворение. Он медленно вдохнул запах своего омеги, закрывая глаза — это было лучше любого наркоза. Чувствуя движение, Чимин резко открыл глаза. Секунду он смотрел на Чонгука, не веря, что тот очнулся, а затем его лицо озарила самая искренняя, теплая улыбка, которую Чонгук видел за последние месяцы. — Чонгук-и... — выдохнул Чимин. Не раздумывая, он бросился вперед и обнял Чонгука так крепко, как только позволяли его слабые силы. Он уткнулся носом в изгиб его шеи, всхлипывая от облегчения. — Ш-ш-ш... — Чонгук невольно зашипел, когда пальцы Чимина задели свежий шов на плече. Резкая боль прошила тело, но он даже не попытался отстраниться. Напротив, его здоровая рука тяжело легла на спину Чимина, прижимая его к себе. Чонгук тяжело дышал, чувствуя, как бешено колотится сердце Чимина о его собственное. Он отстранил его совсем немного, чтобы заглянуть в глаза. В его взгляде, затуманенном болью, промелькнула тень вчерашнего отчаяния. — Как ты можешь так крепко обнимать своего монстра? — прохрипел Чонгук, и его голос был сухим, как песок. — Еще вчера ты кричал, что ненавидишь меня... что я твоя самая страшная ошибка. Ты сказал, что никогда не полюбишь того, чьи руки в крови. Он коснулся щеки Чимина, вытирая дорожку слез. — Почему ты всё еще здесь, Мини? Почему ты не убежал, когда у тебя был шанс? Теперь ты знаешь всё. Ты знаешь, на что я способен ради того, чтобы ты был моим. Я убил собственного отца на твоих глазах. Чимин не отвел взгляда. Он перехватил руку Чонгука и прижал её к своим губам, целуя каждую костяшку. — Потому что я такая же ошибка, Чонгук, — прошептал Чимин, и в его глазах светилось осознанное, глубокое безумие. — Вчера я кричал от страха перед правдой. Но сегодня я знаю: я не хочу спасаться. Если ты монстр, то я — твоя клетка. Если ты идешь в ад, я пойду впереди тебя, чтобы разжечь там огонь. Ты — мой мир, каким бы кровавым он ни был. Я люблю тебя больше, чем свою свободу. В палате воцарилась тишина, наполненная тяжелым, общим признанием. Чонгук смотрел на него с благоговением. Он понял: теперь Чимин не просто его пленник — он его добровольный соучастник. В палате повисла густая, почти осязаемая тишина, нарушаемая только мерным писком мониторов. Несмотря на бинты, шрамы и недавнюю близость смерти, природа их одержимости взяла свое. В объятиях Чимина, чувствуя его запах и раскаяние, Чонгук начал оживать в самом первобытном смысле этого слова. Чимин замер, когда почувствовал через тонкую ткань больничных штанов явное, твердое требование тела мужа. Он слегка отстранился, его щеки вспыхнули румянцем, но в глазах не было возмущения — только удивление и эта новая, глубокая преданность. — Чонгук-и... — выдохнул Чимин, глядя на него снизу вверх. — Ты только что пришел в себя. Ты чуть не умер! Чонгук притянул его обратно, не обращая внимания на тянущую боль в плече. Его голос стал низким, вибрирующим от желания, которое не могла заглушить даже потеря крови. — Я не был внутри тебя целую вечность, Мини, — прохрипел он, вжимаясь лбом в лоб омеги. — Три бесконечных дня я видел только темноту, где у меня не было тебя. Мое тело изголодалось по твоему теплу. Чимин тихо, дрожаще усмехнулся, потираясь кончиком носа о его нос. — Какие три дня, глупый монстр? — прошептал он, и его ладонь смело скользнула по груди Чонгука вниз, останавливаясь там, где пульсировало возбуждение. — Прошли всего сутки. Ты сходишь с ума, если не будешь внутри меня хотя бы один день? Чонгук перехватил его руку, сжимая пальцы Чимина на себе. В его глазах вспыхнул тот самый хищный огонь, который Чимин раньше боялся, а теперь жаждал. — Да, — честно признался Чонгук, прикусив мочку уха Чимина. — Я схожу с ума каждую секунду, когда не чувствую, что ты полностью принадлежишь мне. Сутки без тебя — это пытка страшнее любой пули. Ты мой наркотик, Мини. И сейчас мне нужна доза, чтобы окончательно вернуться к жизни. Чимин закусил губу, оглядываясь на закрытую дверь палаты. Он понимал, что это безумие — заниматься этим в реанимации под приборами, но он также понимал, что это — единственный способ для них обоих убедиться, что они живы. — Врачи убьют меня, если у тебя разойдутся швы... — прошептал Чимин, уже начиная расстегивать пуговицы на своей рубашке. — Но если тебе это нужно, чтобы дышать... я весь твой. Как и всегда. Чонгук, несмотря на слабость, помог Чимину забраться к себе на кровать. Это была медленная, осторожная, но невероятно интенсивная близость. Каждый стон Чимина Чонгук ловил своими губами, а приборы на стойке начали пищать чаще, фиксируя критический подъем пульса пациента. Но для них этот писк был лишь ритмом их общей страсти. Палата наполнилась тяжелым, горячим дыханием и ритмичным попискиванием кардиомонитора, который сходил с ума от подскочившего пульса Чонгука. Чимин, стараясь не задеть свежие бинты на плече мужа, осторожно оседлал его бедра. Это был первый раз, когда инициатива полностью принадлежала ему: он сам направлял каждое движение, чутко прислушиваясь к каждому вздоху Чонгука, боясь причинить боль, но сгорая от жажды близости. — Чонгук-и... тише... — шептал Чимин, двигаясь медленно и тягуче, его пальцы впились в здоровое плечо альфы. — Твои швы... — Плевать на швы, — прорычал Чонгук, притягивая Чимина за затылок к своим губам. — Ты — единственное лекарство, которое мне нужно. В этот момент двери палаты резко разъехались. Молодой врач-реаниматолог вбежал, глядя в планшет, где высветились тревожные показатели сердцебиения пациента. — Господин Чон, у вас критический пульс, я должен проверить... — Врач замер на полуслове, увидев Чимина верхом на пациенте и двусмысленную позу. Лицо медика мгновенно стало пунцовым. — Я... я прошу прощения, но это опасно для вашего состояния! Чонгук даже не обернулся. Он лишь повернул голову, и его взгляд, потемневший от страсти и властности, пригвоздил врача к месту. — Вон, — голос Чонгука был тихим, но в нем прозвучал металл, не терпящий возражений. — Выйди и запри дверь. Если кто-то еще переступит этот порог в ближайшие полчаса — ты будешь искать работу в другой стране. Или в другом мире. Врач сглотнул, кивнул и буквально вылетел из палаты, прикрыв дверь так тихо, будто она была из хрусталя. Чимин, смущенный, на секунду замер, но Чонгук крепко обхватил его за талию, возвращая в прежний ритм. Его ладонь скользнула по спине Чимина, прижимая его еще ближе. — Слушай меня, Мини, — прошептал Чонгук, глядя прямо в затуманенные глаза мужа. — Мы закончим это. Больше никакого подземелья, никакой крови на твоих глазах. Мы начнем с чистого листа. Я куплю тебе самый лучший пентхаус в Сеуле, на самой вершине, выше всех облаков. Там будет только твоя студия, много света и наша любовь. Никаких теней прошлого. Чимин всхлипнул от избытка чувств, ускоряя темп. Он чувствовал, как Чонгук заполняет его не только физически, но и душевно, вытесняя весь ужас последних дней. — Обещаешь? — Чимин прижался лбом к его лбу, ловя обрывистое дыхание. — Только ты и я? Без лжи? — Клянусь своей жизнью, — выдохнул Чонгук, достигая пика вместе с ним. — Теперь я буду твоим щитом, а не твоей клеткой. Когда буря утихла, Чимин обессиленно лежал на груди Чонгука, слушая, как выравнивается ритм его сердца. Чонгук гладил его по волосам, глядя в окно, где начинался новый день. Он знал, что впереди еще много трудностей, но теперь он был уверен: они оба достаточно безумны, чтобы построить свой рай на руинах ада. В палате воцарилась тишина, которая бывает только после самого страшного шторма. Весь мир за пределами этих стен перестал существовать. Больше не было врагов, не было теней, не было тех, кто мог бы встать между ними. Хосок нашел свой покой в холодном морге. Отец Чонгука лежал в том самом ангаре, ставшим его последним пристанищем. А Лиса и мачеха... та ночь в бункере стала для них последней: не выдержав жара собственных грехов и безумия Чонгука, они покончили с собой, оставив этот мир навсегда. Кровавая жатва закончилась. Остались только они двое — израненные, грешные, но живые. Чонгук осторожно подтянул белоснежное одеяло, укрывая Чимина до самого подбородка. Плечо всё еще ныло тупой болью, но он не обращал на это внимания. Он смотрел на спящего Чимина, и в его взгляде не было больше хищника — только бесконечная, тихая нежность. Чимин спал прямо на узкой больничной койке, прижавшись к боку Чонгука, закинув руку ему на грудь. Его дыхание было ровным и спокойным впервые за долгое время. Он выглядел таким хрупким, таким чистым на фоне всего того пепла, который они оставили позади. Чонгук склонился и коснулся губами его мягких волос, вдыхая родной аромат. Затем он нежно, почти невесомо поцеловал его в губы, боясь спугнуть этот драгоценный сон. — Теперь всё, Мини... — прошептал он в самую темноту палаты. — Больше никого нет. Только ты и я. Я выжег всё поле, чтобы на нем расцвел только ты. Чонгук закрыл глаза, чувствуя, как тепло тела Чимина согревает его изнутри. Он знал, что завтра начнется другая жизнь. Жизнь в пентхаусе из стекла и света, где не будет подвалов и секретов. Но он также знал, что они навсегда связаны этой кровью — и это делало их союз нерушимым. Он крепче обнял Чимина здоровой рукой, выдохнул его запах в последний раз перед сном и провалился в глубокое, исцеляющее забытье. Двое безумцев, два осколка одной души наконец-то обрели свой покой.

***

Солнечный свет заливал палату, превращая её в уютную мастерскую. Чонгук открыл глаза и на мгновение замер, боясь пошевелиться. Чимин сидел на краю кровати, спиной к окну. На нем была лишь легкая тонкая рубашка, которая сползла с одного плеча, обнажая нежную кожу с парой свежих отметин. Он был полностью поглощен процессом: в его руках был блокнот, а грифель карандаша быстро летал по бумаге, запечатлевая спящего Чонгука. Чонгук протянул здоровую руку и осторожно коснулся талии мужа, привлекая его к себе. — Я соскучился... — прохрипел Чонгук, утыкаясь носом в открытое плечо Чимина и вдыхая его запах. Чимин тихо рассмеялся, откладывая блокнот, но не спеша высвобождаться из объятий. Он обернулся, ласково погладив Чонгука по щеке. — Чонгук-и, ты неисправим, — с улыбкой прошептал Чимин. — Мы... ну, ты сам знаешь, чем мы занимались вчера. Даже восьми часов еще не прошло, а ты уже говоришь, что скучаешь? Тебе нужно восстанавливать силы, а не думать о глупостях. — Мне мало, — отрезал Чонгук, собственнически прижимая его ближе. — Мне всегда будет мало тебя, даже если мы проведем вечность, не разрывая тел. В этот момент дверь тихо приоткрылась, и в палату вошел тот самый молодой врач. Он нес планшет с результатами анализов, но остановился как вкопанный, увидев идиллическую картину. Его взгляд невольно скользнул по обнаженному плечу Чимина, а затем на блокнот, лежащий на одеяле. — Прошу прощения за вторжение, — голос врача дрогнул, но он не смог скрыть восхищения. — Я пришел проверить показатели... Но не мог не заметить. Господин Пак, вы невероятно талантливы. Ваши линии... они такие живые. И этот портрет... Врач подошел чуть ближе, рассматривая набросок, где Чонгук выглядел не как опасный лидер империи, а как человек, нашедший свой покой. Чонгук почувствовал, как внутри закипает привычная ревность. Он медленно потянул рубашку Чимина вверх, закрывая его плечо от чужого взгляда, и посмотрел на врача так, что тот мгновенно вспомнил о правилах субординации. — Показатели в норме? — холодно спросил Чонгук. — Д-да, — засуетился врач, отводя глаза от рисунков. — Восстановление идет быстрее, чем мы ожидали. Видимо... терапия любовью действительно творит чудеса. Чимин слегка покраснел, прикрывая блокнот. — Спасибо, доктор, — мягко сказал он. — Я просто пытаюсь запечатлеть то, что мне дорого. Как только дверь за врачом закрылась с характерным щелчком, атмосфера в палате мгновенно изменилась. Нежность Чонгука в одну секунду переросла в обжигающее чувство собственности. Он прищурился, глядя на то, как Чимин поправляет рубашку, и в его глазах вспыхнул опасный огонек. — Что это был за вид, Мини? — голос Чонгука стал низким, вибрирующим от подавляемой ревности. — Плечо открыто, рубашка почти прозрачная... Ты специально так оделся? Хотел, чтобы этот сопляк в белом халате оценил, какой талантливый и красивый у меня муж? Чимин округлил глаза, собираясь возразить, но Чонгук не дал ему вставить ни слова. Несмотря на ранение, он действовал молниеносно. Он рывком подтянул Чимина к себе, заставляя его встать коленями на край койки, и одним властным движением заставил его развернуться. — Ты — мой, — прорычал Чонгук, сминая ткань рубашки и раздвигая бедра Чимина. — Каждая твоя линия, каждый стон принадлежат только мне. Я выжгу мысли о других из твоей головы прямо сейчас. Он вошел в него резко, без подготовки, заполняя Чимина собой до предела. Боль в плече Чонгука смешалась с диким удовольствием, создавая гремучую смесь адреналина и страсти. Чимин вскрикнул, его спина выгнулась дугой, а пальцы судорожно вцепились в спинку кровати, прежде чем он нашел опору и обхватил шею Чонгука руками. — Ах... Чонгук-и... медленнее... твои швы... — стонал Чимин, задыхаясь от напора. — К черту швы, — выдохнул Чонгук ему в губы, двигаясь ритмично и мощно, вбивая свою метку в самую глубину существа Чимина. — Смотри на меня. Только на меня. Чимин стонал громко, не сдерживаясь, заполняя стерильную тишину палаты звуками их необузданной страсти. Он обнимал Чонгука так крепко, словно пытался защитить его от всего мира, даже от его собственного безумия. В этом акте не было нежности, но была абсолютная, пугающая преданность друг другу. Когда всё закончилось, и они оба, тяжело дыша, повалились на смятые простыни, Чонгук крепко прижал Чимина к своей груди, игнорируя то, что повязка на плече начала слегка промокать от крови. — Теперь ты веришь, что я никогда тебя не отпущу? — прошептал он, целуя взмокший лоб Чимина. Через два часа вертолет уже ждал их на крыше клиники. Чонгук, придерживая Чимина за талию, вел его к выходу из их прошлого.

***

В настоящее время: Чимин спал, разметав светлые волосы по подушке. Рядом с ним, крошечный и такой же безмятежный, сопел их маленький альфа. Малыш уткнулся пухлым носиком в плечо папы, а Чимин во сне инстинктивно прижимал его к себе, оберегая даже в мире грез. Чонгук медленно подошел к кровати, стараясь не нарушить этот хрупкий покой. Он сел на край, наблюдая за мерным дыханием самых дорогих ему существ. — Мой мир... — едва слышно прошептал он. За эти семь лет он выстроил вокруг них крепость. От империи Чонов остались лишь активы и власть, которую он использовал только для того, чтобы никто и никогда не посмел даже произнести имя Чимина без благоговения. Хосок, отец, Лиса, мачеха, Нана и Хани они все были уничтожены, их имена стерлись из памяти, превратившись в прах. Чимин пошевелился во сне и, почувствовав присутствие мужа, приоткрыл глаза. Увидев Чонгука, он мягко улыбнулся — той самой улыбкой, которая когда-то спасла Чонгука от окончательного падения в бездну. — Чонгук-и... ты уже проснулся? — прошептал Чимин, не убирая руки с сына. Чонгук наклонился и запечатлел долгий, нежный поцелуй на лбу Чимина, а затем коснулся губами макушки спящего ребенка. — Я никогда не устану смотреть на вас, — ответил он, и в его глазах, обычно холодных для остального мира, горел огонь абсолютной преданности. — Я прошел через ад, чтобы заслужить это утро. И я клянусь: если кто-то когда-нибудь посмеет бросить тень на ваш покой, я уничтожу этот мир до основания. Чимин протянул руку и накрыл ладонь Чонгука своей. Он знал, что его муж — монстр для всех остальных, но для него он был щитом и самой глубокой любовью. — Больше никто не придет, Чонгук, — тихо сказал Чимин. — Мы оставили тьму позади. Теперь здесь только мы. Чонгук лег рядом, осторожно притягивая их обоих к себе. Он знал, что его прошлое никогда не исчезнет полностью, но пока Чимин и их сын рядом, он будет самым бдительным стражем их общего рая.