Для тени: солнце было всем.

Приятный шелест воды у ручья доносился непрерывно, мягко, будто сам мир нашёптывал: беги. Ветер скользил по шерсти, перебирая её, зазывая двигаться дальше – освежая, наполняя тело лёгкостью и странным, щемящим счастьем. Хотелось бежать без оглядки, не думая ни о чём, только вперёд. К солнцу. К тебе. Яркий свет заливал всю округу, словно само солнце обливало весь мир своими лучами, окрашивая зелень в тёплые, живые оттенки. Тени покорно отступали, ложась туда, где им было место, не смея портить этот миг. Лучи солнца до боли приятно слепили глаза, пока я бежал – бежал прямо за тобой, смеясь, чувствуя, как грудь наполняется воздухом и радостью. Каждый шаг отзывался лёгкостью, свободой, когда ты был со мною; каждый вдох казался правильным. Я ловил мгновения, цеплялся за них, словно боялся, что в один миг они ускользнут, и я потеряю тебя – моё солнце, моего царя. Я любил тебя. Ценил. Просто был рядом, как войн, покорная своему солнцу – тень. Ты мчался впереди, словно сам был частью этого света, словно ты действительно был тем светом, к которому я так тянулся. Ты бежал, указывая мне путь, не оборачиваясь – и всё равно зная, что я следую за тобой. Как же я отстану? Я не отступлю ни на шаг. Сунь Укун бежал спереди, стремительно спускаясь по склону – туда, где переливалась вода ручья. Его смех звенел, отражаясь от камней, тонул в листве, возвращался эхом. А его верный воин не сбавлял скорости, держась следом, боясь отстать, боясь потерять этот ритм, это единство движения. Вокруг всё жило, сияло. Листья дрожали от ветра, трава пригибалась под ногами, издавая приятный шелест, вода вспыхивала солнечными бликами, отсвечивая свет. Казалось, сам мир бежал вместе с ними, радовался, смеялся, дышал в такт. Поговаривают, чем ближе к источнику света, тем отчётливее тень. А стоит источнику света отдалиться – тень бледнеет, расплывается, меркнет, медленно, больно. Чем дальше свет, тем сложнее тени удержаться; в конце концов она просто исчезает, растворяется без следа. Без света им не жить.

А свет… Свет спокойно существует и без неё.

Укун бежал впереди – так же легко, так же уверенно. Иногда он бросал лёгкий короткий взгляд через плечо, словно проверяя, на месте ли Макак, всё ли в порядке с его другом. И этого ему было вполне достаточно. Лю Эр держался рядом, бок о бок со своим солнцем. Сначала почти вплотную, улавливая ритм шагов, дыхание, движение, следуя прямо за царём. Потом – последовал чуть дальше. Совсем немного. Было ли ощутимо? Нет, не особо. Настолько, что сначала он не придал этому значения. Смех впереди него всё ещё был очень живым, слышался ясно, звонко. Он звучал привычно – таким, каким Макак знал его всегда. Таким, что согревал что-то глубоко внутри, заставляя то биться сильнее, чувствовать себя живым. Иногда смех становился громче, почти рядышком, иногда наоборот – глуше. Словно прятался за листвой, но даже так Михоу улавливал каждый смешок, каждое слово, высказанное в его сторону. Расстояние между ними росло. Шаг за шагом, вдох за вдохом. Казалось, словно мир сам, аккуратно, бережно, осторожно, раздвигал пространство между ними – почти неощутимо, но свет всё же ускользал вперёд. Макак всё ещё видел перед собой привычную фигуру: то, как он смеялся, то, как его локоны отражали свет, то, как янтарные глаза отзывались в его сторону – всё было подмечено.

Что благополучно увело внимание война.

Так, с каждым мгновением сил прикладывать приходилось всё больше. Сохранение той самой привычной близости давалось с трудом. Макак подстраивался под темп: было надо – удлинял шаг, ускорял дыхание, осторожно, почти машинально. То, что раньше давалось само, приятно, легко, теперь требовало больше внимания, большей точности. Бег больше не был частью их захватывающей игры, не был лишь радостью. Возникало ощущение, будто стоит Макаку хоть немного замедлиться – и он не поспеет за солнцем. Появилось напряжение, едва ощутимое, но настойчивое. Макак ускорился. Шаги стали тяжелее, дыхание – резче, каждое движение требовало усилий. Он подстраивался, удлинял шаг, почти впрыгивал в ритм впереди. Укун… Его солнце, его царь. Он обязан поспеть. Он же его войн, его тень, не так ли? Но расстояние между ними росло. С каждым мгновением оно становилось ощутимее, больнее, тяжелее. А свет, за которым Макак бежал, свет, что раньше грел – ускользал всё дальше. Фигура впереди мелькала между деревьев, то появлялась, то скрывалась за стволами, меж листвой. И каждый раз, когда Макаку казалось, что догонит – фигура вновь оказывалась чуть дальше. — Укун! – оклик сорвался сам, почти машинально. Имя просто растворилось в воздухе, утонуло в шелесте листвы, тяжёлом дыхании и шуме шагов. Ни шага назад. Ни взгляда через плечо он не получил. Бег впереди остался лёгким, привычным, а Лю Эру – тяжелым, напряжённым, с каждым шагом требующим всё больше сил, доводящим до боли. Расстояние выросло окончательно. Укуна больше нет рядом. Солнце впереди всё ещё сияло, но рядом с ним больше не было того, кто делал его свет настоящим, живым, приятным. Больше не было того, что поистине грело бы что-то глубоко внутри. Что-то, что теперь было ранено. Смех стих. Фигура растворилась в листве. Рядом остался только шум ручья, шелест травы, одни лишь тени. Теперь уже без него солнце шло своим путём.

Для тени солнце было всем. Солнце же не так нуждалось в тени.