французский поцелуй.

— Moi, toi, elle... — голос Жана лился размеренно, почти гипнотически, но в глазах тлела усталая усмешка. И зачем только Джереми ввязался во всё это? Сам напросился, сам попросил Жана научить его французскому, а теперь мучаются оба. Четвёртый урок подряд одно и то же: Джереми коверкает слова, Жан взрывается. Блондину этот язык давался с таким скрипом, будто он ржавые петли голосом пытался открыть. Но слово не воробей — обратно не захапаешь, пришлось учить. Сегодня они проходили произношение, правила чтения и местоимения. Последние особенно достали Джереми — они оккупировали все закоулки его бедного мозга, вытеснив оттуда последние мысли. Он старательно, едва шевеля губами, пытался повторять за Жаном. Но звуки выходили чужими, непонятными, будто язык отказывался подчиняться. И каждый раз одно и то же: газета со свистом опускалась на его макушку. — Куда ты тыкаешь? Я тебе кто — «твуа»? «Туа»? Глаза разуй! — Жан для убедительности ткнул пальцем в учебник, но рука с газетой всё ещё угрожающе подрагивала. Джереми потирал ушибленную голову и мрачно думал, что если так продолжится, скоро там вообще ничего не останется. Ни мыслей, ни французского, ни мозгов — одна пустота и лёгкий звон в ушах после очередного удара. Они просидели так ещё два часа, уткнувшись в тетрадки и учебники. По лицу Жана уже было понятно, что он вымотан до предела — веки отяжелели, голос сел, а удары газетой стали скорее символическими, чем воспитательными. Джереми тоже выдохся, но размышления и чудесный (если это можно было так назвать) урок прервала Кэт. Дверь неспешно приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель протиснулась её растрёпанная макушка и один любопытный глаз. — Смотрю я на вас, — голос Кэт звучал насмешливо, но мягко, — хотите сдохнуть от голода? Поднимайте свои тощие задницы и пойдёмте ужинать. Сколько можно тут сидеть? Она была чертовски права. В животе у обоих уже давно играло марши, а в голове вместо французских слов шумел пустой ветер. Джереми и Жан переглянулись, синхронно отодвинули стулья и неспешно, но с заметным энтузиазмом поплелись на кухню. Там их ждал настоящий пир: дымящаяся лапша с курицей, источающая умопомрачительный аромат соевого соуса и кунжута; несколько видов салатов — от простого овощного до более замысловатого с зеленью и оливками; и главное украшение стола — свежеиспечённый багет с хрустящей корочкой, которая так аппетитно ломалась в руках. На кухне воцарилось блаженное молчание, нарушаемое только звоном вилок и довольным чавканьем. Уминали всё с таким усердием, будто неделю не ели. Кэт сидела напротив, подперев щёку рукой, и с лёгкой улыбкой наблюдала за этой картиной маслом. Когда тарелки опустели, а на столе остались только крошки от багета, Джереми и Жан, чувствуя приятную тяжесть в желудке, помогли убрать со стола. Кэт, вытирая руки полотенцем, вдруг лукаво прищурилась: — Так вы, значит, до сих пор ни с места? Топчетесь на одной мёртвой точке? — удивилась она, хотя в голосе сквозила скорее ирония. — Месье «учитель», я разочарована. Жан вспыхнул мгновенно. Усталость как рукой сняло, уступив место привычному раздражению. Он небрежно откинулся на спинку стула и процедил сквозь зубы, кивнув в сторону блондина: — А всё потому, что кое-кто из нас очень тупой. Просто безнадёжно. Джереми поперхнулся воздухом, открыл рот, чтобы возмутиться, но Кэт уже закатила глаза и рассмеялась, разряжая обстановку. Она перевела взгляд с одного на другого, и в её глазах заплясали чёртики. — Ну чего же ты так на него налегаешь? — Кэт облокотилась на стол и подалась вперёд, понизив голос до заговорщицкого шёпота. — Я из своей комнаты только твои крики и слышала. Мне даже стало его жалко, честное слово. Ты бы хотя бы его как-то... похвалил. Ну, знаешь, замотивировал. — Она многозначительно подняла бровь и усмехнулась. — Например, пообещал бы французский поцелуй за успехи в французском языке. Воздух на кухне мгновенно сгустился. Повисла тягучая, звонкая тишина, в которой было слышно, как тикают часы на стене. Жан замер с открытым ртом, так и не закрыв его после предыдущей фразы. На его лице медленно проступал румянец, который стремительно заливал щёки, уши и даже шею. Джереми, напротив, сначала вытаращил глаза, а потом неожиданно захихикал, пытаясь сдержать смех. Сдавленное хихиканье вырвалось наружу — громкое и неприличное, нарушившее всю торжественность момента. Он зажал рот ладонью, но плечи его предательски тряслись. — Кэт! — наконец выдохнул Жан возмущённо, но в голосе не хватало стали — он слишком явно смутился. — Какого чёрта? Мы вообще-то уроком заняты были! — Ой, да брось, — Кэт беззаботно махнула рукой, наслаждаясь произведённым эффектом. — Я просто предлагаю педагогический приём. Древний, как мир. Кнут и пряник. У тебя, Жан, один кнут работает, причём буквально. А где пряник? Жан открыл рот, снова закрыл и уставился в стол, делая вид, что крошки от багета — самая интересная вещь на свете. Уши его горели алым. — Так что, — продолжила Кэт, вставая из-за стола, — подумай над моей методичкой. А вы, студент, — она подмигнула Джереми, — старайтесь лучше. Авось и достанется вам не только газетой по голове. С этими словами Кэт упорхнула в свою комнату, оставив после себя лёгкий аромат духов и тяжёлую, наполненную неловкостью и с трудом сдерживаемым смехом тишину. — Заткнись, — только и пробубнил Жан, тоже поднимаясь со стула и направляясь к лестнице. Но Джереми не хотелось отставать. Он кое-как успокоил дыхание, вытер выступившие от смеха слёзы и потопал следом. Они вернулись в комнату, и едва переступив порог, Джереми снова уселся за стол, готовый к новой пытке. Улыбка на его лице сменилась гримасой ужаса, едва он увидел развороченные тетради и учебник, раскрытый на странице, где его ждали всё те же непокорные правила. Снова потянулись минуты мучений. Джереми что-то бормотал себе под нос, пытаясь прочесть вслух по правилам, и — о чудо! — на его стороне наконец-то произошёл прорыв. Он произнёс все слова правильно. Все тридцать штук, от первого до последнего, без единой запинки. После этого Джереми выдохнул так, будто скинул с плеч тяжёлый мешок, и наконец-то расслабился. Старые часы возле окна тикали мерно и убаюкивающе, их стрелки подсказывали, что уже давно стоило бы лечь спать. — Господи, — выдохнул Джереми, откидываясь на спинку стула и запрокидывая голову. — Я думал, мы с тобой тут ещё просидим несколько часов. — Ага, — только и ответил Жан, что-то быстро чиркая в его тетрадке красной ручкой. Джереми стало интересно, и он заглянул через плечо, подавшись ближе к Жану. И тут же охнул про себя: Господи, опять! На чистом листе тетради аккуратным почерком Жана красовался новый список — новые слова, которые нужно заучивать и правильно читать к следующему разу. — Ты молодец, — неожиданно подал он голос, поворачиваясь к нему. И о, боги. Как они были опять близко. В комнате горел только маленький настольный светильник, отбрасывающий мягкие золотистые блики. За окном давно опустилась ночь, и в тёмном стекле отражались их смутные силуэты. Жан, видимо, тоже осознал, как близко они находятся. Его рука с ручкой замерла над тетрадью, взгляд метнулся к губам Джереми и обратно к глазам. Он сглотнул, и кадык дёрнулся на его шее. В зрачках, расширенных в полумраке, плескалось что-то, чему Джереми боялся дать название. Жан смотрел на него в упор, не отрывая взгляда. — Тридцать слов, — хрипловато сказал он, и голос его прозвучал как-то совсем не по-учительски. — Без ошибок. — Ага, — выдохнул Джереми, чувствуя, как пересохло в горле. — Я старался. Воздух между ними наэлектризовался. Казалось, ещё одно движение, одно слово — и что-то произойдёт. И это что-то произошло. Жан вдруг подался вперёд — резко, будто его толкнули, — и впился в губы Джереми поцелуем. Без предупреждения, без нежности, голодно и отчаянно, как человек, который слишком долго себя сдерживал. Джереми охнул ему в рот, от неожиданности вцепившись пальцами в рубашку Жана на груди. В голове вспыхнуло и погасло всё: французский, уроки, газета, Кэт с её дурацкими подколами — остались только горячие губы, сминающие его рот, и руки Жана, которые уже скользнули ему на затылок, зарываясь пальцами в светлые волосы. Поцелуй был глубоким, влажным, совершенно бесстыдным — самый что ни на есть французский, будто Жан вложил в него все те уроки, что Джереми так старательно учил. Язык Жана скользнул внутрь, требовательный и настойчивый, и Джереми застонал, отвечая тем же, плавясь в этом внезапном, обжигающем тепле. Они оторвались друг от друга только когда лёгкие загорелись огнём. Лбы соприкасались, дыхание сбилось, превратившись в тяжёлые, рваные выдохи вперемешку. Жан смотрел на него затуманенным взглядом, большим пальцем гладил раскрасневшуюся скулу. — Это... — прошептал Джереми хрипло, не веря, что это происходит на самом деле. — Пряник, — выдохнул Жан с кривой, счастливой улыбкой, и его глаза блестели в полумраке. — За тридцать правильных слов. Кэт бы одобрила. Джереми рассмеялся — тихо, удивлённо, счастливо — и потянулся к нему снова, на этот раз сам, целуя уже нежнее, медленнее, смакуя. Часы за окном тикали, но им больше не было до них дела. Урок французского определённо удался.