«Закон один»

Оставь Афины и Париж, Сей светлый бред, каприз лукавый; Туда, где веет тенью крыш И спит камыш в тиши каналов, Свой парус, друг мой, обрати. Там Виттельсбах в конце пути Седою твердью в берег вросся, Сквозь прах былого и колосья. Там катит волны злой Дунай, Как том свинцовый дней суровых; Там сад в изъязвах роз пунцовых, Там нимф сковал морозный край. Там он бродил, дух бездорожный, В среде пустой и невозможной. Любимый гость! Привык ты к блеску строк, Где рифма — в танце шаг послушный, Где "роз" и "грёз" сплетён венок В уютной неге простодушной. Разрыв сей ткани мне прости! Герой наш в тягостном пути Идёт по строчке, спотыкаясь; В стекле разбитом отражаясь, Он ищет странных сочетаний, Где боль и тайный Silentium Цветут, тревожа хладный ум Плодами горьких созерцаний. Так трещина в сухом стекле — Его размер на сей земле. Я всех вас собрала в сей час Не для того, чтоб в споре душном Его судить; пускай из нас Никто не станет тем послушным Судьёй, чей приговор суров. Я здесь, под сенью нóчных снов, Борясь с простудой и ломотой, Стихи писала с неохотой — Не чтоб найти, где прав он был, А чтоб в лучах литературных Средь этих бурь, порой абсурдных, Он грань за гранью приоткрыл. Хочу я личность осветить, А не казнить или мирить... Начнём рассказ сначала. Я помню день: в его покое, В уютном блеске хрусталя, Забыв про всё, сидели двое, Дыханье робко затая. Но стоило мне тему вскинуть И в тишину вопрос закинуть — Как муж, в газету углублён, Судил: «Бездушием ослеплён Твой психопат и фантазист! На нём безумия печать, Привычка лишнее воображать». Так молвил он, как летописец... Но женский взгляд — верней и зряче: Мы видим всё совсем иначе. Сухой фанатик в блеске драм — Он Шопенгауэр, чей халат Скрывает воли вечный хлад; Он мир, как текст, разъял по швам, Забыв, что в клетке бьётся жизнь, А не «понятий» механизм. Внемлите ж мне: (я передам Их точно, как подслушал сад, Где плющи льнут к густым ветвям И шёпот прячут невпопад): «Мой Бог умолк. Разрыв проклятый. Небесный свод — альков немой. Я шёл к Нему не как beati, Но как анатом; разум мой Разрезал веры все покровы, Дошёл до жил, сорвал оковы, Чтоб в догматах найти предел... И что ж? Безмолвие... Nihil. Раз мир — лишь часовой прибор, Забытый богом с давних пор, ​Я свой создам — из стали хладной, Где дух, не знающий дрожанья, В золе расчёта беспощадной Сгорит без слёз и состраданья». А мне припомнился звонарь... Тот старый слог, роман готичный, Где страсть — как нож, а плоть — алтарь, И пастор, в бездне хаотичной Летящий вниз за тенью дев... Но наш герой, сей гнев воспев, Иным путём измерил горе. В его холодном приговоре Нет места буре. Адский стыд, И трепет чувств, и шёпот вольный — Всё в плен узорный и безбольный Он претворить всегда спешит. Там каждый вздох — лишь знак в расчёте, Как мёртвый ствол в густом болоте. Он — Инквизитор; свой закон Он строит на reductio сухом. В чудесный мир не верит он, Считая веру лишь грехом. Его спасение — не воля, А вычитанье жизни, боли, Пока небесный, ясный свод В его руках не пропадёт. Он мнил: спасти людей возможно, Лишь отняв небо навсегда, Чтоб логики сухой звезда Светила свято и надёжно... Так он судил. Но в глубине Всё пело, мнится мне, в огне. Пусть поступь их — немой позор, Пусть их дела не знают тени Ни сожалений, ни прощений, И им заслужен приговор... Но признаюсь: мне странно мил Избыток их безумных сил. Я в них ценю ту бездну взгляда, Где нет покоя, нет и лада, Лишь ум, пылающий в ночи. И хоть поступок их ужасен, Но путь их — горестно прекрасен, Как гаснущий огонь свечи. Я их люблю, не жаль мне их — Мой странный, мой полночный стих. Он видел в ней (так мнилось мне) Луч, в келью вкравшийся порочно; Как яд, пылающий в вине, Как смесь, составленную точно Из лика Девы и Лилит. В нём разум — страж, он говорит: «Её спасти — не значит волю Дать чувствам, вздохам или боли. Нет! Изничтожить в ней огонь, Что дышит плотью, рушит лады, Отринуть грешные награды, Смирить безумную ладонь!» Так он судил, в своём порыве Мечтая о сухой оливе. Как алхимик, чьё горнило Ждёт эликсира в тишине, Сжигает розу (ей бы мило Цвести в саду, а не в огне), Так он, исправить мир желая, И звал, и гнал её, стеная. Он долг превыше всех святынь Поставил в жизненную стынь. Не восхищаться — лишь исправить! Чтоб цвет, осквернивший покой, Был стёрт железною рукой... Так мнил он хаос переплавить, Не зная в гордости своей, Что мир — ЖИВОЙ, но не из камней. Но спросите: зачем сутана, Зачем клобук и крест ему? Зачем же узник Ватикана Избрал духовную тюрьму? Он в книге Иова прочёл Не веру — смертный приговор: «...Dominus abstulit» — но спор В его душе лишь жажду ввёл. Как Мильтоновский Люцифер, Служенью предпочёл он ад; Взяв огнь в ладонь, он стал стократ Тень Бога в блеске высших сфер. Он сам — закон и запрещенье, Он сам — своё же подчиненье. Вы помните ль того же Фролло? Сей мрачный клирик, чья душа, Впитав из старых книг всё зло, Кричала, келью сокруша. Наш кардинал — его наследник, Но без безумств: он сам себе И демон, и немой посредник, И жертва в собственной судьбе. Сей рыцарь Пустоты... В порфире Он нёс не веру — только тень, Тот шепот, что в погожий день Звучит: «Et in Arcadia ego» в мире. Так в блеске риз, в тиши собора, Он ждал последнего укора... Мой муж был прав: судить об этом — Лишь зря пугать своих друзей. Занятие странное поэтам: Разбор израненных людей. Вопросы ставлю я в тупик, Их слышу шёпот, вижу лик: «Зачем ей этот фанатизм? К чему в ней этот механизм?» Что ж делать мне с собой, о люди? Я не могу его оставить, Хочу я в рифмах мир представить, Хоть он и страшен, этот храм. Уж такова моя природа — Искать в глубинах тёмных брода... И вот финал. Не гром, не грозы, Не треск скалы о грозный вал — Лишь тишина. Былые грёзы, Весь замок, что он воздвигал, Рассыпался. В черте последней Не встретил он ни райской обедни, Ни чёрта — только мёртвый сад, Пустую залу... Nada, хлад. Он вдруг постиг: не злой интриге Он проиграл, не воле сил — Жизнь его переспорила... Как текст, прочитанный в той книге, Где плач живой и ропот тех, В ком видел он лишь свой успех. А что ж Дунай? Течёт река, Несёт обломки и века. В ней — Время, Влага и Пространство; Сменив духовное убранство, Наш кардинал в волне застыл, Став частью тех пейзажных сил. Так завершаются все были: Без ведьм, без молний и без пыли — Развязкой тихой. Жизнь жива, Она грешна, она права! В сем есть резон и догм рушенье, Всех схем сухих опроверженье: Закон один, земной закон — В того, кто дышит, он влюблён.