Тепло, которое внутри

Часть 1. Мед Акума всегда был похож на молоко: белоснежный, бархатный, ласковый. На своих стримах он улыбался так, словно внутри у него горел маленький, тёплый фонарик, а его «Ки-и-и-р» звучало как мурлыканье. Зрители умилялись. «Идеальная пара», — писали в чате. Курсед, угрюмый и вечно уставший, позволял себя любить. Это было удобно. Но фонарик внутри Акумы горел слишком ярко. Он перегревался. Всё началось с мелочей. Акума задерживал взгляд на Курседе дольше обычного, когда тот беззаботно общался с матерью по телефону. Его голос, обычно мягкий, приобретал стеклянные нотки. — Милый, — спросил он однажды, обнимая Курседа со спины, пока тот смотрел в монитор. — Твоя мама… она часто тебя обнимала? — Ну да, — Курсед пожал плечом, не отрываясь от игры. — В детстве постоянно. А что? — Просто интересно, — Акума уткнулся носом ему в лопатку и закрыл глаза. В его голове картина была другой. Он видел, как чужие руки касаются его Курседа. Как чужой человек когда-то носила его под сердцем. Это осознание разъедало Акуму изнутри. Ведь именно он, Акума должен был дарить тепло. Именно он должен быть единственным источником пищи, заботы и безопасности для своего любимого. Для матери не было места в его планах. Она была прошлым, которое отнимало у него частицу настоящего. Часть 2. Рецепт Он ждал неделю. Улыбался в камеру, шутил с чатом, а вечерами прокручивал в голове план. Это должно было быть идеально, символично, празднично. Мать Курседа жила в старом частном доме. Акума пришёл к ней под видом заботливой невестки: с тортиком из кондитерской и цветами. Женщина обрадовалась, усадила его пить чай. Она говорила о сыне, показывала его детские фотографии. — Он был таким пухленьким, — смеялась она. — Всё время просил есть. Акума слушал и улыбался. Её голос скребся о его нервы наждачной бумагой. «Ты кормила его, — думал он. — Ты была его миром. Но миры нужно обновлять». Когда она отвернулась к плите, Акума ударил её тяжёлой сковородой. Один раз. Второй. Женщина осела на пол, глядя на него с детским непониманием в стекленеющих глазах. Акума сел на корточки, погладил её по седеющим волосам. — Не бойся. Ты снова будешь с ним. Ты всегда хотела быть рядом. Теперь ты будешь внутри него. Навсегда. Дальше была работа. Кропотливая и почти медитативная. Акума знал, что кости нужно пережигать добела, а потом перетолочь в ступке. Мясо он отделял от жил тонко, как учила когда-то его бабушка. Кровь он собрал в чашу, чтобы заменить ею воду в тесте. Пирог получился на славу. С вишнёвой начинкой, чтобы перебить железный привкус, и с песочной крошкой сверху. Упаковав его в красивую коробку, Акума поехал домой, напевая под нос песенку. Часть 3. Ужин — Курсед, иди есть! — позвал Акума, накрывая на стол. Курсед вышел из комнаты, зевая. — Пахнет вкусно. Что за повод? — Просто захотелось тебя порадовать, — Акума чмокнул его в щеку. — Это старинный семейный рецепт. Очень личный. Они сели друг напротив друга. Курсед отрезал большой кусок. Корж хрустел, начинка была сочной и необычно пряной. Курсед ел с аппетитом, хвалил. Акума почти не притрагивался к своей тарелке. Он смотрел. Смотрел, как двигаются челюсти Курседа, как он глотает, как облизывает губы. — Вкусно? — тихо спросил Акума. — Очень. Мясной какой-то привкус, но прикольно. — Это потому что мясо особенное. Курсед поднял взгляд от тарелки. Акума улыбался своей обычной, ласковой улыбкой. Той самой, за которую его любили подписчики. — Серёжа, ты чего, какое мясо? — нахмурился Курсед. — Выглядишь странно. — Я счастлив, — прошептал Акума. — Я смотрю на тебя и счастлив. Я всё для тебя делаю. Я даже… даже маму твою пригласил на этот ужин. Курсед замер с вилкой в руке. — В смысле? Она приедет? — Она уже здесь, милый. Повисла тишина. Где-то за стеной тикали часы. Курсед перевёл взгляд с лица Акумы на пирог. На хрустящую корочку. На сочную начинку. — Что ты сделал? — голос Курседа сел до шёпота. Акума склонил голову набок, как любопытный щенок. — Она тебя кормила, когда ты был маленьким. Чтобы ты рос. Чтобы ты был сильным. А я… я просто вернул тебя в то время. Теперь она снова тебя кормит. А ты, когда съешь её… она навсегда останется в тебе. Никто не сможет вас разлучить. Никто не сможет тебя у меня забрать. Ни эта женщина, ни кто-либо другой. Они смотрели друг на друга. Глаза в глаза. Взгляд Акумы был чистым, прозрачным, в них плескалась та самая нежность, которая всегда так трогала зрителей. И в этой нежности Курсед увидел бездну. Акума ждал. Ждал крика. Ждал истерики. Ждал, что Курсед сейчас выбежит, вызовет полицию, набросится на него с кулаками. Адреналин уже щипал кончики пальцев. Это тоже было частью удовольствия — момент кульминации. Но Курсед не закричал. В его голове что-то щёлкнуло. Сломалось. Или, наоборот, собралось в новую, чудовищную конструкцию. Страх, который должен был взорваться истерикой, трансформировался во что-то первобытное. Мама. Она всегда его защищала. Мир был опасен, а мама была крепостью. Теперь её нет снаружи. Она здесь. На тарелки. Он опустил глаза на оставшийся кусок пирога. Её глаза, её руки, её сердце — всё это было перемолото и запечено в хрустящей корочке коржа. Она хотела быть с ним. Она всегда этого хотела. Курсед отправил в рот новый кусок. Прожевал. Проглотил. Акума моргнул. Улыбка медленно сползла с его лица, сменившись неподдельным, детским удивлением. — Курсед?.. Курсед не ответил. Он отломил ещё половину пирога и запихнул её в рот целиком. Щёки раздулись, по подбородку потёк вишнёвый сок, смешанный с чем-то по виду тёмным и густым. Он чавкал. Жадно. Торопливо. Словно боялся, что у него отнимут самое дорогое. Акума смотрел на это. Внутри него разрасталось что-то огромное, светлое и тёплое. Это было счастье. Чистое, искреннее, безумное счастье. Его любимый принимал его дар. Его любимый понимал его. — Милый, — прошептал Акума, протягивая руку через стол, чтобы коснуться щеки Курседа. — Ты такой… красивый. Курсед перехватил его руку, сжимая пальцы так сильно, что хрустнули костяшки. Он оторвался от пирога. Его глаза были мокрыми. То ли от слёз, то ли от натуги. Он смотрел на Акуму, и в этом взгляде не было ненависти. — Тепло, — выдохнул Курсед. Голос его был хриплым, чужим. — Внутри… тепло как в детстве. Он снова впился зубами в пирог. Он запихивал его в себя, словно пытаясь заполнить пустоту. Он хотел, чтобы это тепло никогда не кончалось. Чтобы мать, которая девять месяцев носила его под сердцем, защищая от всего мира, наконец-то оказалась в полной безопасности. Там, куда никто и ничто не сможет проникнуть. Внутри него. Теперь он носил её сам. Акума, не вытирая слёз счастья, придвинулся ближе, обнял Курседа за плечи, прижался щекой к его виску. Он чувствовал, как двигаются челюсти любимого, как он глотает. Они были вместе. Как никогда раньше. Они были одним целым. В комнате пахло вишней, кровью и тестом. За окном садилось солнце. Курсед доедал пирог, а Акума баюкал его в объятиях, нашёптывая в ухо: — Ты никогда не будешь голоден. Никогда. Я всегда буду готовить для тебя, всегда. И Курсед верил. Потому что впервые в жизни он чувствовал себя по-настоящему сытым.