Серость

Плотные шторы врезаются в стены под порывом сильного ветра из приоткрытого окна. Створки оконных рам скрипят по-старчески, напоминая о своих отжитых годах. Ржавый навес за окном раздражающе скрипит, потревоженный непогодой. Серость, сопровождающая этот летний день, замедляла. Толком ничего не хотелось. В планах было закончить доигрывать... Что-то?.. Что-то, что крутится в голове очень долго, играется уже легко, а названия не имеет. Мелодия, льющаяся из под пальцев пианиста, была такой же серой, как и погода за окном. Она лилась скучающим потоком звуков, нудно ударяясь о стены музыкальной комнаты. В тяжёлой голове было удивительно мало мыслей, снующих своими грязными лапами туда-сюда и оставляющих гнить раны от своих когтей. Мельком в мелодии, как вспышки, появлялись "веселые" ноты, придавая композиции живости, яркости. В черепушке отражалась мелодия и пронизывающий ветер, пробуждающий спящих мурашек бежать по коже. Последние аккорды ложатся мягким одеялом на весь траурный мотив предыдущих нот. Оледеневшие пальцы сжимаются на коленях в попытках согреться, пока по плечам, как током, течет искрами тепло от движений мышц. Дазай жмурится, только сейчас чувствуя сухость глаз. Он кажется и не моргал вовсе, пялясь на каллиграфическое название старенького пианино, выводя пальцами по клавишам свою мелодию отточенными движениями. Сегодня редкий пасмурный день мая. Все дети с музыкальных кружков давно разъехались по домам. Остались немногие. В их числе те, кто готовятся к выездным конкурсам, или кто просто ошивается в округе со своими друзьями, обсуждая новые сплетни их узкого коллектива. Ну или преподаватели, занимающиеся своими важными-важными делами. В их числе и Дазай. Он тоже своего рода занимается важными вещами. Выражает свою боль к миру и внутреннюю пустоту таким же блеклым стенам и скрипучим половицами. План правда первоначально был не такой. Он отзанимался свое и присел в холле, ожидая своего знакомого-врага-приятеля-гитариста на мягких пуфиках. Как в один момент взгляд остановился на окне. А за окном это печальное нечто серости, заставляющее в его жилах что-то откликаться. Недолго он думал, ступая к свободной комнате с инструментами. Глаза даже не следили за руками. Те двигались механически. Взгляд не отрывался от своего главного источника вдохновения: окна. А за окном печальный май. Так и прошел промежуток времени, а какой — Дазай не уследил. Но долго раздумывать над временем не пришлось, его идиллию побеспокоил скрип досок и топот тяжёлой подошвы. — Что за чёрт, Дазай. Мы договорились в холле в шесть, я тебя уже полчаса жду, — возмущается потревоживший. — Если бы не услышал твой депрессняк на другом конце корпуса, так бы и пытался тебе дозвониться. Включи уже наконец звук на телефоне, — возмущается. Осаму расплывается в удивлённом лице, округляет глаза и смотрит совсем по-оленьи. — Чуя, то, что ты называешь игрой на гитаре, так громко драло мне уши, что пришлось отойти подальше, иначе бы мои барабанные перепонки просто лопнули, — жалостливо произносит Дазай, драматично взмахивая руками вверх и закрывая уши. — Какой музыкант без слуха, а, глупый? — Да пошел ты, от твоих вечных ошибок уже крысы в подвале дохнут, а преподы слезы льют, — цыкает Чуя, облокачиваясь на проём старенькой двери. За его спиной качается гитара в чехле, а на лицо нависает шляпа. — Идём уже. Дазай больше не язвит. Стукает крышкой пианино, хватает потрепанную временем сумку и направляется к своему товарищу. Тот, в свою очередь, отрывается от подпирания косяков и разворачивается в сторону выхода. Осаму следом. Кажется, сегодня тяжёлым мыслям будет трудно добраться до него, потому что Накахара впереди идёт уверенный, что займет все его мысли на этот вечер. И он прав. Дазай уже занят. Покидая музыкальную школу, выглядящей такой же серой и броской на фоне цветущей листвы, Дазай облокачивается на в темпе идущего Чую. Тот недоволен погодой, ее серостью и скучностью, а ещё скорыми экзаменами в музыкальной школе, испорченной грязью обувью и прочим. Осаму не вслушивается толком, но суть улавливает. Его длинные ноги, которые Чуя мило обозвал шпалами, плетутся и скребут по асфальту, а не идут. Что, естественно, ещё больше раздражает Накахару и тот отталкивает этот мертвый вес. Вместо этого, не прерывая процесс рассказа своего сегодняшнего дня, Чуя хватает Дазая за локоть. Да так крепко, что Дазай пищит от боли, но дальше идёт в шаг с Накахарой, не желая получить ещё больше. Автобусная остановка выделяется своей яркостью. Ещё старая, построенная раньше основания самой музыкальной школы, она вся исписана граффити и посланиями. Долго автобус ждать не пришлось. На моменте, где Чуя уже хотел столкнуть Дазая на проезжую часть, эта махина изволила распахнуть свои двери и впустить в себя двух школьников. Они уселись. Чуя привычно у окна, Дазай у прохода. Автобус трогается и Дазай от толчка облокачивается на плечо Чуи, а тот и не против. Осаму ёрзает, укладывая голову поудобнее и вздыхает, наконец находя комфортное положение, которое тяжело отыскать с таким низким Накахарой. Их взоры прикованы к окну, мелькающим деревьям, серым многоэтажкам и снующим медленно людям. Мотор автобуса гудит, будто стараясь усыпить, провалить сознание глубоко в сон. По телу течет дрожь, пускаемая автобусом. Пейзажи все меняются, но общим в них остаётся эта безликость, даже зацепиться не за что. Поэтому Дазай прикрывает глаза, до этого раздражённо выдохнув. Он бы рад опять окунуться в свой поток философских размышлений, но тепло тела рядом согревает и отгоняет все эти мысли подальше. Ещё пара остановок и медленно втекающих в автобус людей, и они приехали. Около десяти метров прямо и двух влево и они уже у дома Дазая. Старая многоэтажка, с сыплющейся штукатуркой, встречает их распахнутыми дверями. Кто-то опять проветривает этот провонявшийся чем только можно подъезд. Подниматься им недолго, всего два пролёта. Один щелчок замка и они лениво вваливаются в квартиру. Внутри Дазай делает два оборота внутренним замком и отделяет их от остального мира. Наконец-то они наедине. Чуя скидывает ботинки в прихожей и в привычной манере скидывает шляпу на полочку, застревая у зеркала и поправляя челку. Дазай же стоит, засмотревшись, но надолго его не хватает. Он берет Чую за край рубашки, одетой поверх футболки с символикой его любимой рок-группы, и тащит в сторону своей комнаты. Уже в ней Дазай плюхается на кровать. Та не заправлена, простыни сбиты, а одеяло валяется на полу, но именно так удобно. Не надо совершать много лишних действий, чтобы заправить утром, расправить вечером, и так по кругу. Глаза лениво глядят на Чую, что присаживается в кресле качалке в углу комнаты. За этот стул Накахара часто называл его старикашкой, но сидеть там любил. В комнате тихо, никто не пытается завести разговор. За окном слышится тихий шелест листвы и дуновение ветра. Погода портится. Скрипя креслом, Чуя выглядит задумчивым. Его взгляд направлен на Дазая, но словно сквозь него. Он уже закинул свои ноги на кресло в привычной манере, принимая самую комфортную позу. И вот, выйдя из раздумий, он говорит то, что застает Дазая врасплох. — Та песенка твое авторство? Дазай честно не помнит, когда Чуя интересовался его творчеством открыто. Да и он не особо говорит о том, что и как Чуя играет. Но на самом деле он без ума от его песен. От его игры и харизмы на сцене. От этих пальцев, игриво перебирающих струны. Дазай тайный фанат, бесстыдно скрывающий свое обожание чужим творчеством, и ему не стыдно. Но, так как он тайный, в основном в адрес чужой музыки летят только колкие комментарии. Вот, например, как сегодня. Скорее всего Чуя подслушивал Дазая у двери, потому что опоздать он не мог, уж больно пунктуальный. Это Осаму свалил с холла раньше положенного времени, а Накахара точно пришел вовремя. В очередной раз подслушав музыку Дазая, такую печальную и тяжёлую, Чуя решился задать интересующий его вопрос. — Конечно, кто бы ещё написал что-то настолько высокое, — говорит Дазай, усмехаясь своим словам. Но ответ заставляет его стихнуть. — Про что она? Эта песня... Единой версии у нее точно нет. Только начало, оно всегда одно. Не меняется ни от настроения, ни от погоды, ни от его интересов. Это, вероятно, единственная константа в жизни Дазая. Ещё в четырнадцать он выплеснул эти строки в мир. Тогда был апрель, учебный год только начинался. Погода была мокрая и безрадостная. Дорога до музыкальной школы была тошнотворна, а едва зажившие на запястьях раны жгли от того, что дождевая вода пропитывала бинты. Всего два дня прошло с первого умышленного самовредительства Дазая. В моменте он получил что-то свыше удовольствия: свобождение. Руки дрожали в желании надавать сильнее, но что-то не давало ему это сделать. Удерживало. Но кровь шла. Медленно стекала по предплечьям к локтям и капала на темный кафель ванной комнаты. Пока он только пробовал. Вкушал это ощущение, рассасывал, как бельгийский шоколад, который пробует впервые. Обработав раны и затягивая их в белую марлю, в Дазае что-то дрогнуло. На следующий день, сидя после занятий в музыкальном учреждении рядом с пианино, из под дрожащих пальцев зародились первые ноты детища Дазая. Неуверенно нажимая на клавиши, он чувствовал, как дышит. Хрипло и неуверенно, загнанно. Казалось, эти строки показали его, расковыряли его внутренности. Что-то настолько открытое в своей жизни он никогда не играл. Как в бреду он передвигал пальцы, сгибал, применял давление на клавиши. Глаза горели, а дыхание сперло. В голове всплывали образы и Дазай с отчаянием ловил их и втаптывал в ноты, звучавшие на периферии. Как только взыграл последний аккорд, Дазай замер. Резко почувствовал нехватку воздуха, будто он не дышал, пока играл. Щеки загорелись от духоты, школьный пиджак душил, а предплечья чесались. Это что-то невообразимо ужасное и божественное одновременно. Но, к не счастью, долго это не продлилось. Тонкая дымка эйфории, неожиданно захватившая его мозг на какие-то недели, пропала. Образ, нежно напивающий мелодии на уши, канул в лету. Тогда Дазай подумал, что ему нужно найти новые ощущения. Всего навсего. Как тогда с руками. И Дазай начал искать. На руках не осталось ни единого места, тумбочка заполнилась бинтами, антисептиками и чистыми лезвиями, но образ не вернулся. Ничего не было. И тогда он начал экспериментировать. Кипяток, утюг, удары. Горячие ванны и таблетки. Все это было ради одной цели — вернуть образ в голове. Свою мелодию. Шестнадцать лет настали и его дядя берется за него. Водит по психологам, переводит на домашнее обучение. Про музыкальную школу и говорить нечего. Туда он больше и сам не особо желает ходить. Пианино он вежливо попросил скинуть с балкона, на что ему вежливо ответили, что это невозможно. На следующий день Дазай разбил его завалявшейся битой, скрепя сердцем слушая треск. Он больше не мог думать о музыке. Она пропала из его жизни, как и он пропал. Бесследно. Итак прошло полгода. Тщетное время жизни Дазая, когда за ним дотошно следили, возили по врачам, давали витамины для настроения и тяжёлые антидепрессанты. Оказывается, Огай мельком упоминал врачам о том, что у Дазая была мелодия, которую он преследовал очень долго, пытаясь вызвать ее всеми способами вредительства себе. Итог один — мания. Дазай только разочаровался. О чем то столь сокровенном, как о его песне, Огай рассказал врачам. Предательство. В конце концов, он принял все как должное. Не вредил, не играл на инструментах, не учился, не ел, пил редко, только чтобы запить таблетки, которые били по желудку, в который не поступает еда. Так прошел месяц. Зима не за горами, а на его телефон приходит сообщение от его преподавателя по инструменту. «Скоро будет конкурс талантов, хотя я бы так назвала его с трудом, но это веселое мероприятие. Знаю, что ты больше не хочешь заниматься, но просто придти посмотреть не хочешь? Будет выступать мой новый ученик-гитарист, думаю тебе понравится его музыка.» Ничего интригующего Дазай в этом сообщении не нашел, но из уважения к своей терпеливой Йосано-сенсей он пошел туда. И не зря ведь явился. Новый ученик его сенсея был невероятен. Осаму не понимает, как один маленький — буквально маленький, — человек мог уместить в себе столько всего, что было необходимо Дазаю. Мелодия инструмента, льющаяся вслед его голосу, заставляла сердце Дазая биться чаще. Эта музыка проникала прямо внутрь. И что-то в глубине Дазая вторило ей. Взаимно притягивалось к этому зову. Если и есть судьба, красная нить или перерождение, Дазай понял, что вот воплощение этого всего. Он жадно скользил взглядом по музыканту. Глаза метались, потому что зацепиться хотелось за все. За яркие волосы, создающие фейерверк своей рыжиной. За голубые глаза, сверкающие игривым огнем. За красивое лицо с правильными чертами лица и едва заметными веснушками. За эти грёбаные ноги, красиво обтянутые строгими брюками. За, в конце концов, тупую шляпу, которая так идеально вписывалась в чужой образ, что становилось тошно. Лицо этого красавца выражало уйму эмоций, но он был сосредоточен. Для него явно было важно показать себя на все сто. И он показал. Когда гитарное соло закончилось, весь зал утих. Дазай слышал только свое бешеное сердцебиение и сбивчивое дыхание. Он перестал моргать ещё в начале композиции и сейчас быстро смаргивал. То, что он испытал, можно назвать возрождением. До этого момента он кажется был простой оболочкой, выполняющий то, что нужно было, но не для него. А сейчас он хотел творить. Он не оглядывался, когда вырвался из зала, взорвавшегося аплодисментами. Стукнули двери, но он не обратил внимание. Он не думал ни о чем, кроме как притронуться вновь к инструменту, как воплотить себя в музыку, как начать вновь чувствовать. Двигаясь в направлении родного места, Дазай спешил. Наконец распахнув скрипящие двери, он замер. Он, смотря на старое пианино, испытывал грызущее чувство вины, будто забросил детскую игрушку в дальний угол, как только стал "слишком взрослым" для того, чтобы спать с плюшевым медведем. Хотя он любил его и не хотел бросать своего дорогого друга. Когда он поднимал крышку инструмента, его руки дрожали. Волнение охватило его с завидной скоростью. Мозг был переполнен поступающей мелодией, красивыми словами и одним рыжим парнем. Именно про него было продолжение мелодии Дазая. Все печальное начало приобрело дикий контраст наравне с тем, что было ранее. Руки по старой памяти перебирали клавиши, пару раз ошибаясь, но Дазай не тормозил. Он выливал всего себя в этот звук. Рвал свои внутренности, свой череп на части, чтобы показать то, что он чувствует. Руки не переставали дрожать, но, как ни странно, дрожь прошибла и тело. Губы начали трястись незаметно, а уже после перед глазами стало плыть. Он даже не осознал, когда его щеки начали обжигать дорожки слёз. Это было непередаваемо. Словно он наконец сглотнул твердый ком в горле, заново научился дышать. Дыхание для него — музыка. И его музыка вновь задышала. За тихими всхлипами он не услышал стука двери. Замерев, Дазай медленно перевел взгляд в проем на стоявшую в нем фигуру. Тот самый ученик-гитарист. Тот самый, о ком пело сердце Дазая, стоило ему только увидеть его. Парень стоял в недоумении, не зная как реагировать на заплаканное лицо. — Чего уставился? — первое, что выдал Дазай. (Честно, это было последнее, что он хотел бы произнести, но вырвалось именно это). Чужое лицо резко изменилось. Проявилась отстранённость и незаинтересованность от грубого тона Дазая. — Меня послала Йосано-сенсей. Сказала: мне стоит поболтать с тобой. А ты тут у инструмента слезы льёшь, всё норм? — Да, — только и смог ответить Дазай не своим голосом после непродолжительной паузы. Его брови свелись к носу, а губы исказились в вымученной ухмылке. Гримаса не из приятных. Музыкант мнется у прохода, чувствуя неловкость, когда чужие заплаканные глаза смотрят на него так... Непонятно. Будто увидели что-то... Спасительное?.. Но Дазай не даёт чужим мыслям уйти дальше. Он хлопает крышкой пианино и рывком встаёт. Мгновенно отворачивает лицо к окну, утирая глаза рукавом пиджака, будто его слез ещё никто не увидел, и также быстро возвращает голову в сторону новенького. — Так о чем поболтать и как тебя зовут? — задаёт вопрос Дазай. — Чуя Накахара, а о чем говорить я не знаю. Йосано-сенсей только сказала, что ты тот ещё надоедливый, но талантливый придурок, которого она очень хотела бы вернуть в музыку, — отвечает Чуя Накахара, слегка улыбаясь на мнение своего преподавателя о ее ученике. Дазай хмыкает на это замечание, чувствуя тепло от слов своей наставницы. — Чуя, а ты всегда так плохо играешь, или только сегодня? — с усмешкой говорит Дазай. — Дазай Осаму, а ты всегда делаешь так много ошибок в своей игре? — в ответ кидает Накахара, с разгорающимся в глазах азартом. Дазай на это лишь тихо посмеивается, понимая, что его услышали. Как он и думал, представляться не имело смысла: Йосано уже сделала это за него. — Пойдем прогуляемся по корпусу, чёртов Дазай.

***

Никто не помнит, почему они тогда не убили друг друга, но кулаки у Чуи чесались врезать по этой нахальной морде, потому что пятая шутка про шляпу за час их странного знакомства это слишком. А дальше Дазай вернулся к музыке. Ходил туда ещё чаще, чем раньше. Повод был: Чуя. Забавный маленький Чуя, с пирсингом в ушах, красивым голосом и желанием стать прославленным гитаристом. Как оказалось позже, голос Чуи звучит чаще в кафе, барах и на уличных концертах, потому что если он начнет играть то, что серьезно любит, все старенькие преподаватели потеряют свои последние седые волосы. И Дазаю пришлось посещать каждый из таких концертов. Как бы они не спорили, но они хорошо поладили. Ходили на выступления друг друга, зависали после занятий. А после, когда Дазай решил вернуться на очное обучение, где-то через месяц от их знакомства, Чуя начал встречать его со школы. Что было очень смущающе для Дазая, хоть виду он и не подавал. Итак они проводили все свободное время вместе. Порознь было уже невозможно и противоестественно. Даже в их музыке сквозила эта связь. Дазай писал о Чуе, хоть и без явного контекста. В строчках его композиций сквозила нотка агрессии, присущая Накахаре. Буквально в каждой его мелодии. И как бы это не противоречило его старому мотиву, звучало красиво. А Чуя был певцом. И слишком явно пел о Осаму. Как тот понял? Вполне легко. Тяжело не понять, когда кто-то поёт о руках назойливого пианиста, одновременно с этим со сцены пристально смотря прямо в глаза и вкладывая в каждую строчку душераздирающую честность и преданность. Кто же знал, что Дазая способны убить одним голосом. До Чуи он и не подозревал. Они всегда становятся вольными слушателями творчества друг друга. Каждый из них незаметен в толпе, когда на самом деле стоит у первых рядов, внимая каждой строчке. Возвращаясь в настоящее, Чуе уже восемнадцать. Он покупает сигареты напрямую в табачных, прокуривая и без того хриплый голос. Его музыка стала смелее, а в бары он ходит чаще, заодно проводя туда несовершеннолетнего Дазая. А про Дазая сказать особо нечего, он просто варится в потоке жизни, наслаждаясь только музыкой, Чуей и средами, когда его дядя устраивает им морское меню на ужин. Мясо краба в последнее время приносит Дазаю сравнимое с музыкой счастье. Но все таки недостаточно. В последнее время то, на что Дазай спустил всю свою фантазию приобретает с каждым днём всё новые краски. Кажется, Дазай перестал понимать, когда из минора его лад пошел в мажор. Теперь он говорит музыке о грустном только в серые дни, но это необязательно, ведь все равно проскользнет мимолётная шальная нота. Эта шальная нота очень раздражающая, но незаменимая. Резкая, как пятно на белой рубашке, которое не отстирать. Но логичное и правильное. Ведь нельзя держать вещь в идеальном состоянии всегда. И вот сейчас Дазай не знает, как бы поточнее ответить о чем он играет. О себе, о погоде, о людях. О Чуе. Он лишь посматривает на своего товарища с прищуром, разглядывая чужое лицо со всей внимательностью. — Обо мне, — такой простой ответ, а в душе смутное ощущение, будто огромная лавина, наконец сошла с измученных снегом и его тяжестью гор. Чуя смотрит внимательно, вникая в каждый звук, а после ответа задумчиво, будто обрабатывая информацию. Недолго пребывая в раздумьях, он хмыкает своим мыслям. Подскакивает с кресла-качалки и слёту приземляется на Дазая, придавливая его своим весом. Его руки свободно оплетают поперек чужое туловище в теплых объятиях. Он крепко прижимается своим лицом к чужой груди и глубоко выдыхает. — Она такая же непостоянная, как и ты, осознаешь это? — в чужую грудь говорит Чуя. — О, Чуя, самые яркие моменты там — это эмоции от моей любви к крабам, поэтому ты ошибаешься в моей непостоянности, их я люблю всегда, — отвечает Дазай. Его руки взаимно оплетают чужое туловище, а носом он утыкается в рыжую копну волос, осторожно вдыхая запах цитрусового шампуня. Ветер за окном негодует, пытается ворваться в комфорт комнаты, но окна отважно защищают их от коварных порывов. В помещении стоит приятная температура и полумрак. Это сочетание пускает дымку нежной интимности в их уединение. Внутри их близкого контакта слышно только равномерное дыхание. В один момент они ворочаются, перекатываются на постели и вот Чуя уже распластался под Дазаем. В лёгкой темноте и полной тишине все чувства обостряются. Действия становятся будто замедленными, аккуратными. Поэтому Чуя не перестает пристально смотреть в чужое лицо, пока Дазай начинает нежно водить рукой по щеке своего партнёра. Он действовал заторможенно, с предельной осторожностью оглаживая линию точеных скул. Скользил кончиком пальца по ушной раковине, украшенной множеством пирсинга. Его слух навострился и он старался впитывать в себя каждый приятный вздох, издаваемый Чуей. Рука пролегла дальше. От линии подбородка до пульсирующей яремной вене. Дазай остановился на ней, бережно проводя рукой круговыми движениями. Его глаза зацепились за движение кадыка, когда Чуя сглотнул вязкую слюну. Взгляд Дазая тут же устремился навстречу чужим глазам. Так они и замерли. В темноте глаза Осаму были схожи с бездной, они завораживали до чёртиков, и Чуя подвис, будто уходя мыслями в другое место. Но Дазай не заставил себя ждать. Неторопливо, будто в замедленной съёмке, он начал наклоняться к шее напротив. В его глазах искрились озорство и ожидание, как будто он кот, выжидающий добычу. Но добыча эта иного характера, поэтому он не вгрызся в нее, а оставил лёгкий след губами, который отразился пламенем по всем нервным окончаниям Накахары. Осаму начал повторять это действие. Неспешно он выцеловывал шею дразнящими касаниями, вызывая из чужой груди все больше удовлетворенных стонов. Чуя начал метаться под ним. Его дыхание сбилось, а пальцы вжались в крылатые лопатки Дазая, нависающего над ним. Когда Осаму достаточно разнежил тело под собой, наконец он добрался до самой любимой части. Поцелуй. Он прикрыл глаза и уже с нетерпением прижался своими губами к чужим. Поцелуй получился смазанным, долгожданным. Немного резким и задыхающимся, потому что оба жаждали этого, но оттягивать этот момент было обязательным. Чтобы было слаще. Они переминали свои губы с трепетом, ни на секунду не желая разорвать контакт. Когда же их лица начали краснеть не от смущения, а от нехватки воздуха, они наконец оторвались от поцелуя. Дазай смотрел рассеянно на Чую, пытающегося отдышаться. Видя перед собой эту картину, он разрывался, потому что это сводило его с ума. Мысли метались, а чувства переполняли до краев, что вот-вот, и он лопнет. — Чуя... — шепетом начал он, ожидая когда на него посмотрят. Дождавшись, он продолжил: — Знаешь, а ты очень очень похож на крабиков, про которых я играю, — с предыханием нашёптывает Дазай прямо в чужие губы, следом оставляя ещё один поцелуй. Чуя расплывается в усмешке. В его груди расходится смех и Дазай чувствует каждой клеточкой тела всплеск эмоций из-за их близкого контакта. «Он так приятно смеётся, это не сравнится ни с одной симфонией.» — Дазай, ты идиот... — задыхаясь, говорит он. Но названный не особо заинтересован. Он продолжает трогать, целовать и обнимать. Дышать, вдыхать и втираться в Чую. Он чувствует наслаждение, проходящее огнем по нервам, чувствует себя живым. Так приятно, так хорошо с Чуей. Он теряет разум. Накахара в свою очередь не сопротивляется. Его пальцы путаются в каштановых волосах, мягко массажируя голову. Он улыбается очень нежно, будто делясь своим теплом одними приподнятыми уголками губ. И у него получается, потому что становится жарко. Этот Чуя сжигает Дазая дотла. — Дашь мне послушать полную версию, — шепчет Накахара. Дазай что-то неразборчиво бормочет в ответ и слегка кивает головой. В данный момент он разлёгся на Чуе, принимая ласку, и его не то чтобы что-то волнует. Улицы, люди, многоэтажки, — всё это серость, которая больше не имеет значения для Осаму. Теперь в каждом моменте его жизни есть яркое пятно. Иногда оно такое яркое, что Дазай испытывает смешанные чувства, но тревога быстро отпускает, когда его касаются горячие руки. Он больше не хочет играть о скучном, он хочет играть о живом. О ярком, огнеопасном, теплом. Чтобы музыка заставляла задыхаться эмоциями, а не апатией и унылостью. В чем Дазай уверен на все сто — это то, что они всегда были связаны. Трепетно очерчены самой судьбой, вселенной или богом вокруг друг друга. Они просто крутились в одном клубе, и все таки их узелок столкновения нашелся. Развязывать эту путаницу не надо — творческий беспорядок, не более. Искусство созданное всевышней силой. И Дазай счастлив, что-то кто-то решил, что он достоин Чуи, хотя сам он так считает с трудом. Он так благодарен, что прямо сейчас ощущает это все. Он так предан этой любви... Теперь Дазай заряжен. Заряжен Чуей и хочет быть таким же ярким для него. Чтобы серость их не одолела. Он готов переписать сотни раз центр своей композиции, оставить только грязный кусок его печального опыта в начале, но все остальное обязательно должно отражать это странное чувство — любовь.