Семь минут до полуночи

Советник Дони никогда не умел сидеть ровно на стуле. Даже сейчас, когда Наместник Денетор зачитывал очередной свиток о налогах на зерно в Лоссарнахе, рыцарь с алыми волосами закинул ногу на ногу и крутил в тонких бледных пальцах гусиное перо. Его черные, как безлунная ночь Мордора, глаза смотрели не на пергамент, а куда-то вбок — туда, где у колонны стоял младший сын Наместника, капитан Итилиэнских следопытов Фарамир. Дони ухмыльнулся. Той самой ухмылкой, от которой у гондорских лордов начинало свербеть под лопатками. — Дони, — голос Денетора прозвучал сухо, но без обычного яда. — Ты слушаешь меня или разглядываешь паутину на балках? — И то, и другое, мой Лорд, — не поворачивая головы, ответил советник. — Паутина в юго-западном углу сплетена куда искуснее, чем интриги вашего казначея. И да, я слушаю. Вы предлагаете поднять пошлину на ввоз табака из Южного Удела. Я против. Хоббиты обидятся и перестанут присылать самое вкусное. А я без их «Старого Тоби» становлюсь невыносимым. Фарамир, стоявший в тени, чуть заметно дернул уголком губ. Денетор же хмыкнул — почти одобрительно. — Единственный, кто говорит мне правду, — пробормотал Наместник, откладывая свиток. — Ладно. Совет окончен. Убери эту свою ухмылку с моего зала, пока я не приказал тебе вычистить ее щеткой. Дони легко поднялся на ноги. Его рост — сто восемьдесят семь сантиметров жилистого тела, облаченного в простую черную тунику без гербов — позволял ему смотреть на многих свысока. Но когда он проходил мимо Фарамира, его черные глаза оказались почти вровень с серыми глазами капитана. — Капитан, — бросил он коротко, даже не кивнув. — Советник, — так же холодно отозвался Фарамир. И Дони пошел дальше, насвистывая какую-то непристойную песенку трактирщиков из нижних ярусов. Фарамир смотрел ему вслед. Смотрел, как алая копна волос, похожая на осенний пожар, удаляется по коридору. Он смотрел бы вечно, если бы его не хлопнули по плечу так, что зубы клацнули. — Брат, — Боромир сиял, как начищенная кираса. — Ты выглядишь как побитый пес, который видит кость, но боится, что его прогонят с кухни. — Боромир, у тебя дар к самым идиотским сравнениям. — Зато метким, — Боромир обнял младшего брата за плечи и почти силой повлек в сторону Восточного Крыла, где располагались их покои. — Сегодня вечером ты, я и он. У меня. Я приказал принести бочонок дорвинионского. Будем играть. — Играть? — Фарамир попытался вывернуться из стальной хватки наследника трона. — Мы не дети, чтобы... — Вот именно! Мы не дети, поэтому играть будем по-взрослому.

***

Дони напился быстро. Не потому, что был слаб к выпивке — наоборот, итилиэнский рыцарь мог перепить роханского конюха. Но Боромир был настойчив. Он подливал, едва кубок Дони пустел на треть, рассказывая громогласные байки о битвах, в которых Дони, к слову, тоже участвовал. — ...и тогда этот безумец, — Боромир ткнул пальцем в советника, — заорал на урук-хая так, что тот уронил щит! Словами, Фарамир! Словами! Дони сказал ему: «У тебя лицо как задница тролля, только волос меньше!» Дони расхохотался, запрокидывая голову. Его бледная кожа на шее пошла красными пятнами от вина и смеха. Черные глаза блестели маслянисто и опасно. Фарамир сидел напротив, сжимая свой кубок, и чувствовал, как внутри все скручивается в тугой узел. Эта ухмылка. Эти колкие фразы. И эти проклятые волосы цвета запекшейся крови, которые сейчас, в свете свечей, казались живым пламенем. — Я устал сидеть, — вдруг заявил Боромир, хитро щурясь. — Давайте сыграем. «Семь минут рая». — Втроем? — скептически уточнил Фарамир. — Брат, даже для твоих пьяных затей это перебор. — А мы на вылет! — Боромир уже крутил в руках пустую бутылку из-под вина. — Кручу. На кого укажет горлышко — те двое идут в чулан для плащей. И сидят там ровно семь минут. Правила просты: можно всё, но в рамках приличий. Хотя какие приличия в чулане? Дони фыркнул, залпом допивая остатки из кубка. В голове приятно шумело. Боромир был его лучшим другом. Они прошли десятки стычек, делили одну лепешку на двоих и спали спина к спине в грязи Итилиэна. Поэтому, когда бутылка завертелась волчком на каменном полу, Дони лениво проследил за ней взглядом, не придавая значения. Горлышко указало на него. — Ага! — рыкнул Боромир. — Кручу дальше! Бутылка снова заскользила по плитам. В гробовой тишине, нарушаемой только шипением масла в лампаде, она замедлилась и остановилась, указывая прямо на застывшего, как соляной столб, Фарамира. — Ну надо же, — голос Боромира был полон фальшивого удивления. — Какая удача. Или судьба. Дони, ты как? Рыцарь с алыми волосами медленно повернул голову. В его черных глазах на мгновение промелькнуло что-то, похожее на растерянность, но тут же утонуло в волне хмельного веселья. — Я? — Дони растянул губы в своей самой невыносимой, острой, как лезвие, ухмылке. — Да я только за. Посмотрим, насколько смел младшенький сын Наместника. Или он только книжки читать умеет о подвигах? Фарамир побледнел. Или покраснел. Свет был плохой, но Боромир видел, как дернулся кадык его брата. — Вставай! — Боромир вскочил первым и, не слушая возражений, рывком поднял слегка пошатывающегося Дони за шкирку. Тот был тяжелым, сильным, но алкоголь сделал его податливее. — Пошли, советник. Боромир практически протащил друга через комнату и втолкнул его в тесное помещение, служившее кладовой для доспехов и старых знамен. Внутри пахло кожей, маслом и пылью. Дони, споткнувшись о чей-то сапог, врезался плечом в стойку с алебардами. — Боромир, ты охренел?! — рыкнул он, оборачиваясь, но дверь уже захлопнулась. Дверь распахнулась на секунду, впуская полосу света и капитана Итилиэна. Фарамир буквально влетел внутрь, споткнувшись о порог, и врезался бы лицом в стену, если бы Дони инстинктивно не выбросил вперед руку, ловя его за грудки. Дверь захлопнулась снова. На этот раз с металлическим лязгом засова снаружи. — Семь минут! — прогремел из-за толстых досок голос Боромира. — Я засек! И не вздумайте просто сидеть там как два сыча! Дони, если ты его обидишь, клянусь Эру, я вызову тебя на поединок! Фарамир, если ты будешь смотреть в пол, я расскажу отцу, кто разбил его любимую вазу с изображением Исилдура! В чулане повисла звенящая тишина. Дони убрал руку с груди Фарамира. Не сразу. Медленно. Он чувствовал, как под тонкой тканью рубашки гулко и часто бьется чужое сердце. Даже в темноте Дони видел — его черные глаза привыкли к мраку пещер и ночных засад. Он видел, как Фарамир, выпрямившись, нервно облизал губы. — Что, капитан, — голос Дони прозвучал хрипло, вино жгло горло. — Неужто боишься темноты? — Я не боюсь темноты, советник, — голос Фарамира был ледяным, но дрожащим на концах фраз. — Я боюсь совершить глупость. — Например, поцеловать меня? Дони сделал шаг вперед. Теснота помещения делала это движение неизбежным. Теперь они стояли почти вплотную. Фарамир упирался спиной в стеллаж с мечами, а перед ним возвышался бледный, как призрак, рыцарь с волосами цвета преисподней и ухмылкой, от которой хотелось то ли врезать, то ли впиться в эти губы. — Знаешь, что сказала мне мать? — вдруг тихо произнес Дони, наклоняясь чуть ближе. Запах вина смешался с запахом его кожи — чем-то пряным и тревожным. — Она сказала: «Твои колкие фразы однажды заставят расплакаться королей». Я тогда смеялся. А сейчас смотрю на тебя и думаю: может, она была права. Плакать ты не будешь, но выглядишь так, будто я тебя уже ударил. Фарамир сглотнул. В темноте черты Дони казались вырезанными из мрамора — острые скулы, запавшие от природы глаза, в которых сейчас плясали бесенята. — Ты бесишь меня, — выдохнул Фарамир, сжимая кулаки. — Твоя ухмылка. Твой голос. То, как ты смотришь на меня в тронном зале, будто я пустое место, а потом треплешься с моим братом о всякой чуши и смеешься. Ты вообще хоть что-нибудь воспринимаешь всерьез?! — Тебя, — сказал Дони просто. Без ухмылки. — Тебя я воспринимаю всерьез. И наклонился.

***

Фарамир не ожидал. Он ждал насмешки, подкола, очередной остроты. Но вместо этого горячие, сухие губы Дони накрыли его рот требовательно и жадно. Словно рыцарь дорвался до источника воды в пустыне. Поцелуй был пьяным, но оттого еще более честным. Дони прижал капитана к стеллажу всем телом, коленом раздвигая его бедра. — Семь минут, — прошептал Дони, отрываясь на миллиметр, и его черные глаза смотрели прямо в душу. — У нас мало времени, Фарамир. Перестань быть наследным принцем и побудь просто мужчиной. Фарамир застонал. Это было поражение, но самое сладкое поражение в его жизни. Он схватил Дони за ворот черной туники и рванул ткань. К черту приличия. К черту семь минут. К черту Боромира, который сейчас, наверное, приложил ухо к двери. Фарамир целовал в ответ яростно, кусая губы советника, пытаясь стереть эту вечную ухмылку. Но та возвращалась снова и снова, теперь уже направленная прямо в его кожу. — Я хочу тебя, — выдохнул Фарамир в шею Дони, где кожа была болезненно-бледной и тонкой. — Я хотел тебя с того дня, как ты назвал мой доклад о численности орков «излишне поэтичным». — Он был излишне поэтичным, — прохрипел Дони, расстегивая ремень на поясе Фарамира резким, выверенным движением опытного воина. — Ты написал «орки двигались, подобно грозовой туче». Это разведсводка, Фарамир, а не баллада. — Заткнись, — прорычал капитан и впился зубами в плечо Дони прямо через ткань. Рыцарь вскрикнул — не от боли, а от накатившего возбуждения. Он обожал, когда его провоцировали в ответ. Их одежда полетела на пыльный пол вперемешку с лязгом задетых клинков. Где-то упал шлем, покатившись в угол. Дони подхватил Фарамира под бедра, легко, словно тот весил не больше снопа сена, и впечатал спиной в дверь. Дверь жалобно скрипнула. Снаружи раздался сдавленный смешок Боромира: — Эй, там, потише! Кровать есть в соседней комнате, а это дверь работы нуменорских мастеров! — Пошел ты! — рявкнул Дони, не оборачиваясь, одновременно спуская штаны с Фарамира и касаясь пальцами его напряженного естества. Фарамир зажал рот ладонью, чтобы не закричать. Спина терлась о грубое дерево, но ему было плевать. Пальцы Дони — длинные, ловкие пальцы, которые еще днем крутили гусиное перо перед носом у Наместника — творили с его телом нечто невообразимое. Дони ласкал его, дразнил, доводя до грани, а затем убирал руку, возвращая свою чертову ухмылку, видимую только ему в этой кромешной тьме. — Дони... — имя сорвалось с губ Фарамира мольбой, а не приказом. — Вот так-то лучше, — прошептал рыцарь, прижимаясь ближе, их обнаженные торсы соприкоснулись — горячая, разгоряченная кожа к бледной, покрытой мурашками. — Скажи еще раз. — Дони... Советник развернул Фарамира лицом к двери, заставляя упереться ладонями в дерево. Губы Дони коснулись уха капитана, опаляя дыханием. — Терпи, капитан. Твои подвиги начинаются здесь. Он вошел резко, не давая времени на привыкание. Фарамир вскрикнул, уткнувшись лбом в сгиб локтя. Дони замер, давая ему секунду, и его черные глаза впервые стали серьезными. Он провел ладонью по алой пряди, упавшей на лицо, и поцеловал Фарамира между лопаток. — Тш-ш-ш, — шепнул он. — Я держу тебя. А потом начал двигаться. Медленно, с силой, заставляя дверь ритмично постукивать о косяк. Снаружи перестали шутить. Кажется, Боромир отошел, давая им эту иллюзию уединения в самом центре Минас Тирита. Фарамир плавился. Он больше не был капитаном, следопытом, сыном Наместника. Он был просто телом, нанизанным на чужую страсть, и ему это нравилось до безумия. Дони вбивался в него, тихо матерясь сквозь зубы, и его проклятая ухмылка наконец-то исчезла, сменившись выражением абсолютной, животной сосредоточенности на удовольствии партнера. Когда Фарамир кончил, изливаясь на старую дверь и свою ладонь, он издал звук, похожий на всхлип. Дони, почувствовав, как сжались мышцы вокруг него, толкнулся в последний раз и замер, уронив голову на плечо Фарамира. Его алая шевелюра щекотала шею капитана. — Семь минут вышли, — просипел Дони. — Но у меня есть предложение. Продлим до рассвета. Снаружи лязгнул засов. — Вылезайте, голубки, — голос Боромира был подозрительно довольным. — Вино станет горячим, а вы потом мне устроите истерику насчёт этого. Дони выпрямился, приводя одежду в относительный порядок, штаны натянул, тунику на голое тело набросил. Фарамир выглядел... растрепанным. Прекрасным. С серыми глазами, полными еще не остывшей страсти и паники. — Не дрейфь, — Дони хлопнул его по плечу и широко, во все тридцать два зуба, улыбнулся. — Он не расскажет. Потому что тогда я расскажу, как Боромир пытался украсть бочонок из королевских погребов и застрял в лазу. Дверь распахнулась. Боромир стоял, скрестив руки на груди, и сиял. — Ну наконец-то, — прогудел он. — А то я уже устал слушать, как вы там воркуете. Дони, ты когда успел? — Я профессионал, — фыркнул советник, выходя и по пути прихватывая с подноса новый кубок. — И вообще, Боромир, если ты еще раз меня запрешь с кем-то, не налив перед этим хотя бы две бутылки, я обижусь. Он обернулся на пороге, посмотрел на растерянного, но счастливого Фарамира, и подмигнул ему. Черным глазом. — Идем, капитан. Будем пить за твою... поэзию. Обещаю больше не смеяться над «грозовыми тучами». Фарамир, преодолевая дрожь в коленях, шагнул следом. Его ухмылка бесила. Его слова ранили. Но теперь Фарамир знал: за этой маской скрывается тот, кто смотрит всерьез. И это стоило любых семи минут в пыльном чулане.