Совсем другая история

Если бы кто-нибудь спросил ангела Азирафаэля, что для него Эдем, он бы ответил: «Жизнь». Созданный Всевышней сад, Восточные врата которого ему доверили охранять, был воплощением этого явления, такого нового, такого непостижимо притягательного, что от него захватывало дух. Впервые с момента своего сотворения Азирафаэль мог чувствовать мир — не созерцать идею, не постигать сущность, а ощущать саму материю бытия. Ни сияющие Небеса, ни даже созданная прежде бесконечная Вселенная не откликались на его присутствие так, как Эдем: здесь трава пружинила под стопами, воздух имел запах и двигался, овевая кожу, а от солнечного света крыльям становилось тепло и временами немножко щекотно. Мир был плотным, весомым, он окружал его со всех сторон, и с каждой минутой ангел все яснее понимал, что предназначен охранять не только врата, но и само чудо сотворенной жизни. Особенно ему нравилось слушать. Стоя на неприступной стене и глядя вовне на нескончаемую пустыню, чтобы не пропустить внезапной опасности, ангел прислушивался — и слышал, как растут деревья. Как медленно, с едва уловимым скрипом, протягиваются под землей корни, как с беззвучным хрустом вдруг лопаются почки, как зреют, издавая почти незаметный гул, плоды на гибких ветках. Как кровь бежит по системе сосудов — сложнейшей, хрупкой, совершенной системе, которая, в свою очередь, была частью еще более сложной и более совершенной — тела первого человека. А затем и второго. Он слышал и зверей — сначала издали, переменчивым биением множества сердец, потом все ближе: осторожный перестук копыт, шорох листьев под мягкими лапами, сосредоточенное сопение и плеск, когда кто-то крупный подходил к воде. Птицы тоже отзывались каскадами звуков: хлопаньем крыльев, короткими щелчками клювов, звонким пересвистом и скрипом перьев, так непохожих на его собственные. Конечно, он не ограничивался только слухом: видеть все происходившее в саду было почти так же интересно, и он то и дело украдкой оглядывал Эдем, когда был уверен, что снаружи для него нет никакой опасности. Существа, появившиеся по воле Всевышней и получившие имена от Адама, были очень разными и далеко не всегда логичными, а издаваемые ими звуки порой не соответствовали внешнему виду, и это только подогревало любопытство Азирафаэля. К примеру, огромный тигр двигался сквозь сад почти бесшумно, зато крохотные разноцветные попугаи с таким гомоном перелетали с ветки на ветку, что ангелу казалось, они должны быть размером с орла. Впрочем, он быстро привык к непредсказуемости животных и лишь иногда вздрагивал, наткнувшись на особенно неожиданные экземпляры. Шли дни, и несмотря на неисчислимое количество чудес, постоянно происходивших в Эдеме, ангел постепенно начинал к ним привыкать. Он так и думал, с неизъяснимым удовольствием смакуя слова: «Жизнь вошла в привычку». Или даже: «В привычку вошло жить». Он уже видел почти всех существ, населявших сад, и даже успел задуматься, что когда люди изобретут книги, нужно будет как-то передать им мысль об изучении всех этих созданий и систематизации полученных знаний. Был единственный звук, источник которого ангел никак не мог увидеть: легкое шуршание, отчего-то казавшееся гибким и стремительным, как бег ручейной воды, и вместе с тем уверенное, даже несколько тяжеловесное. Оно появлялось в разных частях сада, обычно ближе к стенам, но затем всегда двигалось к людям, где бы они ни находились. Ангел слышал его все чаще и всякий раз ловил себя на том, что ищет глазами хотя бы тень, хотя бы намек на того, кто его издает. Но каждый раз не успевал заметить ничего, кроме колыхания уже сомкнувшейся за зверем травы. А затем возвращался на свой пост, не смея нарушить отданные Ею указания. Это отсутствие зримого тела не пугало, скорее будило любопытство. Если существо живет, оно должно иметь образ. Если оно движется — след. Если дышит — запах. Но ангел начинал думать, что у этого таинственного создания был только звук, и это только подогревало его интерес. Азирафаэль слушал, склоняя голову, вглядывался в дрожащий под солнечными лучами воздух пустыни — и всякий раз удивлялся: как могло существовать в физическом мире что-то созданное Всевышней, что отказывалось быть увиденным даже ангелом? Тогда он решил, что просто придет время — и существо покажется. Еще одно чудо, еще один удивительный зверь среди множества животных, что теперь населяли Землю. В целом он оказался прав. Утро того дня было таким же свежим, как все до того, и ангел стоял на своем посту, с наслаждением вдыхая юный воздух и чувствуя, как он становится теплее, проходя через его тело. Физические свойства материи до сих пор его удивляли, и он ловил себя на том, что то и дело возносит благодарность Всевышней за совершенство устроенного по Ее воле мира. Солнце совсем недавно показалось из-за горизонта, и длинная тень от восточной стены укрывала сад невесомой плотной тенью, приглушая цвета и будто бы скрадывая звуки. Но этот конкретный шорох Азирафаэль услышал мгновенно. Тот самый: гибкий, скользящий, сухой, будто бы вплетенный в уверенную поступь кого-то, кто никак не желал показываться на глаза. Легкая дрожь пробежала по ангельским перьям, словно кто-то коснулся основания его крыльев, вызывая мурашки. Он насторожился и пристальнее вгляделся в безмолвную, как обычно, пустыню. Конечно, ему нужно было остаться на месте — охранять сад, выполнять свой долг. Но любопытство, терпеливо зревшее в нем с первых дней, как плоды на деревьях Эдема, вдруг кольнуло его изнутри неожиданно новым, острым чувством, заставившим беспокойно оглянуться через плечо. Трава едва заметно колыхалась на самой кромке ближайшей опушки. Азирафаэль бросил еще один взгляд на пустыню, затем слетел в сад и сделал шаг от стены. Потом еще один. Сунул в ножны пламенеющий меч. И наконец, нарушив все выданные ему инструкции, направился по следу. Он не торопился, шел осторожно, стараясь не пропустить ничего вокруг. Не так уж часто ему удавалось погулять по саду, прежде он в основном видел его сверху, и в этот раз он был намерен насладиться прогулкой в полную силу. Здесь, внизу, птичий щебет звучал иначе: ярче и в то же время отрывистее, временами почти оглушая ангела. Но тот шорох все еще неведомым образом проникал сквозь это многоголосье, и с каждой минутой Азирафаэль, шагавший к самому сердцу сада, ощущал, как все более беспокойно начинает биться его собственное. Потому что направление движения неизвестного зверя становилось ясно: он приближался к единственному месту в Эдеме, куда не дозволялось ступать никому. Тревожный протест, расцветавший у ангела в груди, подгонял его все настойчивее, и теперь он шел быстро, почти не глядя вокруг. Лишь пару раз он останавливался, чтобы бросить взгляд на оставшуюся далеко позади стену и совсем уже посветлевшее небо — было очевидно, что он нарушает правила, но все же в следующий миг он продолжал свой путь. Манивший его звук сначала вовсе стих, а затем сменился новым: резким, неприятным, почему-то вызывавшим ассоциацию с крошащимся камнем. Будто то, что издавало его, торопилось. И еще был запах: вдруг заполнивший все вокруг запах страха и боли, и почему-то едва уловимый оттенок гари. Он услышал голоса раньше, чем увидел людей. — Нет-нет, держи вот так, — говорила Ева, счастливая, оживленная, как бывало раньше, когда она находила красивый цветок. — Он действительно прекрасный, правда? — Он дергается. — В голосе Адама звучала скука. — Зачем он это делает? — Я не знаю... Осторожнее. Мне же нужно ровно снять! Бог создала его таким чудесным, было бы жаль его испортить. Ангел еще ускорил шаги, почти побежал. Густые кроны вдруг расступились, открывая широкий круг света — самый центр сада, место, где росло Древо познания добра и зла. Косые солнечные лучи прорезали его листву, узорчатыми пятнами ложась на траву, и в струях этого золотистого света прямо на земле сидела Ева, склонившись над длинным темным существом. «Змей» — вспомнил Азирафаэль имя, данное подобным зверям Адамом. Сам Адам был здесь же: одной ногой он наступил Змею чуть пониже его узкого треугольного черепа, второй — ближе к кончику хвоста, насколько хватило шага. Конечно, у змеев организм устроен совсем иначе, чем у людей, но ангел видел, что движение воздуха в его теле нарушено, что дыхание сбито, что жизнь — драгоценная, великолепная, совершенная жизнь — уходит, изгоняемая людьми. Кожу Змея — матовую, глубоко-черную, будто состоящую из миллионов крохотных чешуек — местами пересекали глубокие порезы. Ева, взяв в руку острый камень, постепенно разрезала ее и поддевала пальцами, уже измазанными в крови. Подцепив кожу за край у пореза, она медленно, явно стараясь не повредить, отделяла ее от отчаянно вздрагивающей плоти, рассекала волокна, связывавшие их друг с другом, подрезала следующий кусок и повторяла свои действия, то и дело вытирая скользкие руки о траву рядом, чтобы половчее ухватиться за очередной фрагмент. Сосредоточившись на своем занятии, она не обращала внимания на ангела до тех пор, пока он, сам это едва заметив, не издал приглушенный всхлип. Ева подняла голову и улыбнулась: — Азирафаэль! — поприветствовала его она, буквально лучась радостью. Змей дернулся. В ярких золотистых глазах, совершенно не звериных, вспыхнуло осмысленное, отчаянное, ненавидящее выражение — это был взгляд того, кто понимает, что и для чего с ним делают. И Азирафаэль вдруг осознал, что это не животное. Не законный обитатель Эдема, помещенный сюда Богом, чтобы жить в мире и довольстве среди ему подобных. — Демон! — беззвучно ахнул он, отчего-то даже не попытавшись вытащить из ножен свой меч. — А-анг-хе-ел... — едва слышно отозвался Змей, пристально глядя ему в глаза. — Зачем... — Азирафаэль глотнул воздуха, которого вдруг стало отчаянно мало, хотя он и понимал, что дышать для него необязательно, это лишь привычка физической оболочки. — Зачем вы это делаете? Он спрашивал людей, но не мог заставить себя отвести взгляд от демона — как тот не сводил глаз с него самого, словно последними остатками сознания цепляясь за что-то пусть и враждебное, но знакомое. — Он пытался уговорить нас попробовать плоды с этого дерева, представляешь? — Адам указал вверх, где прямо над Евой покачивалось в легкой кроне яркое красное яблоко. — Бог запретила нам это делать. — Ева улыбнулась так искренне, что Азирафаэль, уловивший эту улыбку лишь краем глаза, едва сумел подавить невыносимое желание зажмуриться. — Но он такой красивый... видишь? — Она снова потянула за черную кожу, и по телу Змея пробежала судорога. — Мы решили, пусть останется с нами, но будет молчать. Змей и сейчас молчал. Ненависть исчезла из его взгляда, ее сменило спокойствие и чуть ли не облегчение: кажется, демон понял, что жить ему осталось всего несколько секунд. А затем он издал тихий, почти незаметный стон. Змеиное тело снова дернулось, вытянулось в полную длину... и исчезло, оставив слегка опешившего Адама стоять на твердой земле. Только темная, густая, остро пахнущая кровь блестела на траве и руках растерянной Евы. Азирафаэль поежился. Он вдруг ощутил себя очень одиноким. Таким одиноким, словно многие тысячи лет был рядом с кем-то родным, сам этого не сознавая, а теперь вдруг его лишился. Это, конечно, было сущей чепухой, всего лишь реакцией на потрясшую его картину, но сковавший затылок холод и онемевшие пальцы были так же реальны, как земля под его ногами и начавшее пригревать солнце. Ева разочарованно покрутила головой, похлопала ладонью по тому месту, где только что лежал демон. — Ну вот, — вздохнула она. — А была такая чудесная шкурка... Ангел закрыл глаза. Люди не понимали. Они не могли понять. Только что они у него на глазах убили живое существо, перед этим подвергнув чудовищной пытке, — и не испытывали по этому поводу ничего, кроме сожаления о потраченном времени. Да, демон не погиб в полном смысле этого слова, рано или поздно ему выдадут новое тело, но люди-то об этом не знали! Они не знали. И это было самым страшным. Не жестокость — в них не было ни злобы, ни намерения причинить вред ради вреда. Не непослушание — ведь они тщательно соблюдали запрет. Их невинность. Такая чистая, такая искренняя, что от нее хотелось закрыться крыльями, чтобы не ослепнуть. Бог доверила людям Эдем — и они, не зная добра и зла, могли с равным восторгом сорвать цветок или разорвать живое тело, если то покажется им красивым. Азифараэль открыл глаза. И увидел перед собой все то же: золотистый свет, хрупкую силу древесной листвы, покрытую кровью траву и двух существ, созданных по подобию Всевышней, — еще утром он считал их совершенными. Он перевел взгляд на яблоко, слегка покачивавшееся на ветке над головой Евы. Красное, абсолютно круглое, глянцевито отражавшее падавший на него солнечный луч, — такое идеальное, что даже ангелу было трудно смотреть прямо. Он подошел ближе. Каждый шаг давался с трудом, будто сам сад цеплялся за полы его тоги, пытаясь удержать. — Бог сказала, — тихо проговорил он, — и вы послушались. Адам улыбнулся просто и свободно: — Конечно. Мы не можем ослушаться Бога. — Не можем, — эхом подтвердила Ева. Слова полоснули Азирафаэля резкой болью, едва не заставив споткнуться. Слепое послушание. Невозможно чистое доверие. Такое, что оно само по себе могло стать причиной гибели — их самих, сада, всего будущего мира. Бог создала людей, чтобы они могли выбирать, разве не так? Он посмотрел вверх. Яблоко висело так близко — нужно было лишь протянуть руку. Ангел медлил. Он будто снова слышал голос Бога, дававший ему инструкцию на заре творения — ясную, прямую, совершенно однозначную: «Ты будешь охранять». Охранять сад. Охранять людей. Охранять созданный Ею порядок. Но он видел кровь на траве. Видел, как Ева размазывает ее по ладоням, недоумевая, куда пропала «красивая шкурка». Видел, как Адам стряхивает приставшую к ступням землю, влажную отнюдь не из-за воды. Они не знали. И даже если он Падет и никогда больше не увидит ни Небесных сфер, ни солнечного света, если крылья его почернеют от гари и он окажется заточенным в Преисподней, обреченный на вечные муки среди таких же проклятых, — он вдруг с беспощадной четкостью вспомнил яркие глаза с узким змеиным зрачком и тихое, с присвистом «Ангел», сорвавшееся с языка демона, — что ж, этого того стоило. Тонкая веточка поддалась с тихим хрустом. Яблоко легло ему в ладонь — неожиданно тяжелое, теплое, будто хранило в себе весь достигший его солнечный свет. Азирафаэль обернулся. — Слушайте меня, — ровно произнес он голосом, в котором впервые звучали не только привычные людям ноты, но и Небесный глас. Ева наконец поднялась с колен и теперь стояла рядом с мужем, глядя на ангела с любопытством и доверием — тем самым доверием, которое могло спасти весь мир или разрушить его. — Я, зовущийся Азирафаэль, — сказал он. — Страж Восточных врат. Ангел Господень. Я поставлен Ею в этом саду, чтобы охранять вас и всех живых существ. Он сделал вдох — первый по-настоящему тяжелый за все свое существование. И по-настоящему живой. — И я говорю вам: возьмите этот плод... — он протянул Еве яблоко, держа его так осторожно, будто предлагал собственное сердце, — ...и вкусите от него. В миг, когда ее зубы вонзились в красный глянцевитый бок, в небе далеко над пустыней раскатился, словно эхо чьего-то далекого смеха, первый в мире рокот грома.