Ya'aburnee

Кастáльский Марк Родионович. Само имя уже внушает уважение. Чего только стоит едва уловимая частица "сталь" в его фамилии, а также строгое отчество. Вид Кастальского сражал и поражал всякого мимо проходящего человека, будь он маленьким или большим, шансов не найти в нём эффектного человека и мужчину практически не было. Ему было около тридцати шести, одевался он очень достойно, всегда с особым вкусом, носил боковой пробор на голове и волосы аккуратно укладывал гелем. Его знали все и испытывали уважение по большей степени тоже все. Такой он был, что просто так не описать. Дифирамбы петь ему, пожалуй, было бы глупо и наивно, ведь человеком он был влиятельным и город опирался именно на него, а не наоборот, однако он стоил всех похвал, потому что, так или иначе, был хорошим человеком, хотя в это поверил бы далеко не каждый, учитывая то, что по сути его "бизнес" вертелся не только вокруг легальных дел. Бывали схемы и такие, какую приподнёс на серебряном блюдце Довóльский Мирон Львович – молодой человек не старше двадцати пяти лет, внешне будто бы подбитый, как считали мужики, но с заметными иногородними манерами, которые, впрочем, создавали ему образ убедительного и уверенного в себе человека, покрывая неопытность. Как бы так описать его, чтобы не допустить тавтологии. Невозможно. Он очень подходил Кастальскому внешне, как бы абсурдно ни звучало. Он был ему подстать, чего не могли добиться другие – ни мужики, пытающиеся достичь его вершины и поделить дела, ни разные женщины, отчаянно просящие его внимания и отчего-то считающие, что они его заслуживают. Дело будто было в том, что разговаривал Мирон так же, как Марк, до основной сути дел добирался по щелчку пальцев и, что самое главное, не мельтешил, абсолютно всегда держался достойно. У таких людей, как они, подобное в крови, а значит им нужно держаться вместе, так что по сути Марк Родионович подпустил "новичка" к себе не столько из одобрения его схемы, сколько из человеческой эмпатии. Довольского не надо было жалеть или крышевать, нет, просто Кастальский видел людей насквозь и, кажется, этот паренёк прошёл проверку, хотя всем сразу было ясно, что на неё ещё потребуется безграничное количество времени. В итоге: перепуск сделок через подставных лиц, поддержание контроля, создание видимости законности – как говорится, дело за малым. Обещания о схеме были, несомненно, завышенными, но в теории не выглядели заоблачными, поэтому Мирон получил по дружескому хлопку по плечу от каждого участника группировки и благополучно выпроводился "за борт".

📼

— У всех этих людей по лицу видно, у них на лбу написано, что они тебя кинут. Тогда зачем они тебе сдались? Кастальский разговаривал по телефону. На базе собрались почти все до одного, исключениями из которых являлись те, кто имел уважительную причину. Шутки с Марком Родионовичем здесь точно никто не шутил, это можно было заметить со стороны невооружённым глазом: мужики лишнее не говорили, не позволяли себе ослушаться и сделать шаг в неверном направлении, о худшем они даже думы в своих головах не вели. Всё шло гладко, и от этого уважение по отношению к нему лишь возрастало, настолько он хорошо всё устроил и держал в узде. Марк вёл разговор с каким-то приятелем, если таковые у него вообще являлись, учитывая его вполне разумные принципы. Приятель тот держал бордель или что-то наподобие того, скорее всего даже нечто большее, если окунуться в реальность. На сбор явился и Довольский, сел на уютный диван рядом с несколькими парнями, а сам не сводил глаз с Марка Родионовича – тот неподалёку стоял с телефоном в чёрном длинном пальто, брови как-то по-своему, характерно хмурил и свободную руку поместил на пыльную стену, хоть после неё и требовалось ладонь протереть или вовсе помыть. Мирон сидел и наблюдал за ним, по факту даже не вслушиваясь в его фразы, словно ему была интересна его природа. Никто вроде и не замечал его изучающего взгляда, что для молодого человека было крайне удивительно, ибо мужики порой вселяли некий… дискомфорт. Мужчина завершил разговор и повесил телефон обратно, вздохнув и тут же по-забавному развернувшись. Он даже ходил интересно, очень плавно двигал плечами. По нему действительно можно было посудить, какой он человек. Он снял с себя пальто и повесил его так, будто ему нужно побыть здесь буквально пять минут, а дальше он побежит по делам. Под пальто оказалась чёрная рубашка, расстёгнутая сверху на одну пуговицу, и классические брюки такого же цвета. Неоспоримая классика, ему очень шло. Марк наконец подошёл и сел напротив Мирона, предпочтя вместо словесного приветствия просто задержать на нём взгляд, даже без кивка. Парень вроде понял, к чему он так на него посмотрел, и поэтому не сразу отвёл взгляд. Довольского потом не покидало ощущение, что Кастальский продолжал визуально его изучать. Ну, в принципе, заслуженно, ибо ещё десять минут назад он точно так же на него смотрел, даже если тот не замечал. Тем не менее, от этого становилось не по себе, как-будто его приняли "в стаю", но забыть о том, что он здесь чужак, не давали. Наверное, это было нормой, к тому же получить доверие от авторитета вскоре после знакомства было явной наивностью. Довольский вылетел из своих рассуждений, когда Кастальский начал говорить. До этого мужики подняли какую-то тему, в которую Мирон не вникнул, но с ответом Марка пришла внимательность. — Иначе жизнь у вас пройдёт, как очередь за табаком у некурящего, — завершил мысль мужчина и вновь встретился с парнем взглядом, только теперь в нём читалось пробудившееся настроение и излюбленное остроумие, которое ни для кого из присутствующих не являлось новинкой. Мирона почему-то поразили его слова. Он будто сказал что-то такое, от чего обычно проявляются сильные эмоции. Понятное дело, Кастальский выдал достойную и осмысленную фразу, заставляющую задуматься, но дело было в другом. Если бы слова имели силу оружия, Довольский бы уже пал на эту грязную плитку, что была у него под ногами. Это было странно и непонятно в первую очередь для самого парня, а уже потом для Марка – он, судя по взгляду, заметил смешанную реакцию, которую нельзя было разглядеть насквозь, как он привык делать. Суть была простой: у Довольского покраснели щёки. Для себя ответа на вопрос о причине такой реакции он не нашёл, но под землю хотел провалиться знатно, и желательно насовсем. Зачастую щёки приобретают прежний вид вскоре после румянца, однако "послевкусие" оставалось перманентным. Раньше Мирон уже имел дело с подобным явлением, но тот случай он не смог объяснить себе сразу. Уж очень сложно было принять то, что на его лице появился румянец перед мужчиной. Такие встречи без особой причины они успели провести несколько раз за месяц до того, как начатое дело дало о себе знать – один из владельцев номинальных фирм проявил некоторое несогласие с "договором", поэтому парни Кастальского нагрянули к нему поздним вечером вместе с Довольским и самим Марком Родионовичем, чтобы урегулировать этот вопрос. Правда в том, что вопрос оставался открытым лишь для одного человека среди них, владельца фирмы, следовательно, права голоса за ним уже не оставалось. Условия мелким шрифтом, или обыденная смекалка, которая по неизвестной причине отсутствовала у многих. Излагая кратко, похожий сценарий с несогласными владельцами, отчаянно пытающимися отстоять справедливость, повторялся из раза в раз, потому что свыкнуться с чрезвычайно тяжелым положением было фактически невозможно – люди, которые всю жизнь пустили на развитие легального бизнеса, столкнулись с махинациями, приносящими пользу только влиятельным лицам. Ночной визит Павлу Филипповичу нанесли, к его счастью, не в семейное гнездо, а в частный дом, в котором он, судя по гостям исключительно женского пола, частенько отвлекался от привычной суеты. Когда безвкусно одетые дамы покинули дом, диалог быстро завершился, так и не сложившись. Исход был привычным. С такими визитами они навёрстывали по несколько кругов с небольшими промежутками, всё повторялось и меняться не планировалось. Это всегда было вынужденной мерой, когда люди не проявляли желания дружить, и Довольский это понимал, просто принять никак не мог, ведь по сути добросовестных людей гнули постоянным давлением и существенными угрозами. На это невозможно было закрыть глаза раз и навсегда, но вполне возможно было привыкнуть, так что Мирон уже был на пути к этому. Иногда самочувствие при виде расползающейся лужи крови постыдно подводило, как, например, в один из подобных разов, где-то между городами, в отдалённой местности, пока мужики разбирались с телом. Довольский тогда вышел на улицу и сам умереть захотел, мысленно был готов даже на самую неожиданную божью казнь, если такая была возможна, ведь он знал, что заслужил. Все они тут заслужили. Ноги подкашивались настолько, что он чуть не упал – не на корточки, а совсем, рухнул бы тут же и не поднимался бы больше. К нему вовремя подошёл Кастальский. Его присутствие всегда отрезвляло. — Иллюзии свои оплакиваешь порой так же горько, как покойников. Марк Родионович встал рядом, как призрак, и мельком оглянул парня, после чего достал сигарету и зажёг её. В своих словах он был прав, и кажется, всегда. Не строй Мирон наивных иллюзий доброго мира, не стоял бы у мраморной колонны так, будто в него только что всадили пулю. Кастальский был неоспоримо прав, здесь даже возражать не было смысла. — Мать меня предупреждала, — холодным тоном заявил Довольский, не желая показаться тряпкой хотя бы душевно, раз уж на вид не вышло. — Она была права, — Марк задержал безэмоциональный взгляд на собеседнике, — У нас здесь будущего ноль, и ты должен был быть в курсе. Мирон словил взгляд Марка, такой взгляд, за который хотелось зацепиться. У Марка, видимо, был какой-то едва ощутимый талант передавать свои эмоции через зрительный контакт. Он смотрел вроде и поверхностно, словно просто проверял состояние человека, но создавалось впечатление, что он смотрел в душу и видел в ней всё. И даже так, стоя рядом и разговаривая, Довольский ощущал пропасть между собой и Кастальским. До него парню было далеко и по положению, и по статусу, это было понятно, но ощущение было другим – до него будто было невозможно дотянуться душевно. Вот он стоит, смотрит и делиться правдивыми мыслями, но это точно не всё, что можно было от него взять, ведь он ощущался куда глубже. К нему хотелось тянуться, и это желание пробуждало стремление к высшему. — Совсем? — Мирон выдержал паузу и затем вполголоса озвучил вопрос. — Ну, будущее-то всегда есть, просто у нас оно с маленькой буквы. Кастальскому очень хотелось бы повторить только что сказанное самому себе и, желательно, признать. А пока эти слова лишь мелькают в голове и не позволяют за себя ухватиться, и с этим остаётся только смириться и ровно сидеть на одном месте. Марк потушил сигарету обувью и покинул компанию Мирона Довольского, свалившегося на его голову с многообещающей схемой и тем самым разрушив собственную жизнь. Он ушёл без прощаний, с каждым мгновением оказываясь всё дальше от места встречи, принёсшей сегодня очередную нежелательную, но вынужденную смерть, а у самого туман в глазах вместо чёткости и внутренняя слабость сменялась на физическую, отбирая последние силы.

📼

Какое-то время спустя все мужики сошлись на том, что хотят выпустить пар и расслабиться. Просто вместе, на базе, с алкоголем, музыкой и парой-тройкой девочек. Насчёт крайнего пункта никто не был толком уверен, ибо Кастальского раздражали такие "гости", но надежда была, и в итоге не зря. Удалось организовать всё по красоте, так, как каждому и хотелось, кроме дури и напыщенного разврата. Кастальский сидел на диване с мужиками, пока к ним не подбежали девушки лёгкого поведения с предложением уединиться. У всех пятки засверкали, а Марк остался наедине с чёрным бокалом бордового вина. Довольский воспользовался моментом и сел на кресло рядом с ним с таким же отстранённым, чуть-ли не усталым от скуки видом. — Я думал, вы пойдёте, — Мирон кивает головой в сторону коридора, ведущего к нескольким комнатам, в которых расположились парни с девушками. — Я тебя умоляю. Кастальский вновь реагирует очень интересно. Экзотически, как бы вульгарно ни звучало. Смотрит прямо в глаза и мимикой без стеснения показывает всю свою неприязнь к таким дамам. Поговаривали, что у него отдалённо были сербские корни. Судя по всему, именно они давали такой по-хорошему странный эффект от всего его образа, манеры речи и поведения. Он действительно был каким-то другим, хотя вырос здесь, среди всех остальных. Да, сам по себе он был интересным, но прощупать его было почти невозможно даже при открытой коммуникации и наличии тем для разговоров. Довольский развивать тему о быстрых интимных связях с девушками не стал, только заметил, что бокал Марка опустошился и оказался на низком стеклянном столе, после чего мужчина поднялся с дивана и, накидывая на себя пиджак, позвал парня за собой. Они вышли на улицу и просто пошли по ней. Кастальский за считанные секунды достал сигарету и на этот раз сначала предложил Мирону, на что тот отрицательно покачал головой. — Ты же понимаешь, что уход от меня добровольный? Марк неожиданно нарушил тишину и сосредоточил взгляд на молодом человеке. Когда тот начал обдумывать свой ответ, мужчина оценивающе спустился глазами на его костюм, из-за чего Мирон невольно отвернул голову в другую сторону. — Этого нет у меня в планах. Довольский прозвучал коротко и сдержанно, как обычно. Это вызвало лёгкую усмешку у Кастальского. — Ты можешь быть честным со мной. Я прошу от тебя этого сознательно. У тебя в голове должен быть не страх меня обмануть, а ужас от одной мысли о лжи самому себе. Это ведь куда страшнее, правда? Марк походил на психолога, но он таковым стопроцентно не был. Просто каждый честный, открытый и справедливый человек покажется психологом и богом после всех лживых предателей. — Вы испытываете ужас, когда обманываете самого себя? — Довольский наконец поднял взгляд на мужчину и попытался разглядеть его реакцию на такой личный вопрос, не до конца понимая, насколько он уместен. — Тут ведь речь даже не про ложь, — Кастальский сделал затяжку и опустил руку с сигаретой, пальцем стряхнув с неё пепел, — Это про честность с самим собой. Ты должен уметь, подойдя к зеркалу, с уверенностью сказать себе, как тебе плохо или хорошо. Мирон опустил глаза на землю под ногами и всерьёз задумался. По большей мере даже не о том, что пытался донести до него Марк Родионович, а то, что он говорил это именно ему. Он чувствовал некую честь в этой возможности. Мыслительный процесс запустился, и Довольский чуть склонил голову вбок, когда Кастальский сделал резкий шаг вперёд и оказался прямо перед ним. — Друг, извини, у меня никаких новостей, — мужчина поспешно сделал последнюю затяжку и откинул сигарету, — Мне, увы, больше нечем с тобой делиться, — Кастальский едва заметно пожал плечами, выдыхая дым, — Я погас, как и сотни тысяч других свечей, — его голос затих, а в лице проявились отдалённые эмоции, — Я болею, друг мой, и не знаю, как мне лечиться. Марк сделал шаг назад и вновь выровнялся с парнем, чьё лицо надо было видеть. Не лицо, а глаза. Это было что-то с чем-то, прямо как и прочтение Кастальского ранее не известного стихотворения. Он произносил эти строки с таким, казалось бы, отстранённым безразличием, а в итоге стало ясно, что в этом скрывалось чувство отчаяния и необратимости. Он точно знал, что читал. — Вот, как ты должен быть честен с собой, — объяснил мужчина и глянул на молодого человека с некой искрой во взгляде, — У меня никаких новостей, я болею, я погас… — Кастальский перечислил основные фразы из произведения, — Так ты должен заявлять с абсолютным бесстрашием, если ты знаешь, что это так. — Вы переносите эти строки на свою жизнь? — Марк Родионович! — низкий мужской голос из ниоткуда внезапно перебил занятное обсуждение, — А возвращайтесь, пожалуйста, к нам, — дружелюбно выкрикнул Лёха Дубров и жестом руки позвал Кастальского обратно, — И вы, Мирон Львович, тоже! Кастальский не сдержал смешка, но не озвучил Довольскому своё удивление тому, что парни помнят отчество Мирона. По возвращении Марк Родионович налил себе ещё немного вина и задержался в компании нескольких мужиков, обсуждая какую-то чепуху. Что-то вроде и по работе, а вроде у кого-то что-то случилось, в общем мужики просили совета Марка. Он вскоре поднял взгляд, прошёлся им по помещению и обратил внимание на отсутствие Довольского. Хлопнул не глядя кого-то по плечу и отошёл к коридору, где он ожидал найти парня. Несомненно, если бы он нашёл Мирона в уединении с девушкой в одной из комнат, мешать бы не стал, но зато понял бы, где он и чем занимается. Кастальский завернул за угол и увидел в конце коридора лишь Лёху Дуброва, зажимающего какую-то деваху, говорил ей что-то совсем не романтичное, будто силой удерживал. — Кастальского сдвинем. Хочешь, сдвину его? Стало ясно, что Дубров на пьяную голову или всерьёз делился планами о свержении Марка Родионовича "с престола". У Кастальского тогда красная тряпка перед глазами промелькнула и он невольно шаг вперёд сделал. Дубров, услышав движение позади себя, обернулся и сразу понял, что его наполеоновские планы были услышаны не тем, кем надо было. Марк молча подошёл ближе, и, когда из-за Лёхи выглянул Мирон Довольский, его пробрало на смех. Дубров буквально зажал в коридоре Довольского и обещал ему свершить великие дела. И зажал он его, судя по всему, совсем не по-дружески. Стоит отметить, что Кастальский даже смеялся отменно – рот раскрывал широко, и смех его звучал заразительно. Ну, надо отдать должное, ситуация была действительно юморной, особенно если вспомнить первую встречу Мирона и Лёхи, когда второй при знакомстве бестактно выдал: "А чё имя пидорское?". Марк даже тогда молчать не стал и сразу пресёк ответной колкостью: "Напомни, как у тебя сына зовут?" (сына Лёхи звали Герман, тот ещё чепушила). — Чего ты там захотел? — Марк оказался рядом с Лёхой и сквозь смех искренне поинтересовался его наивными планами на будущее, — А ты что со мной соревнуешься-то, герой-любовник? Тебе что, пришла в голову шальная мысль, что мы с тобой где-то на равных? Кастальский вопросительно выгнул брови, всем своим видом демонстрируя желание указать Дуброву его истинное место. Рука мужчины приподнялась на уровне груди предателя, удерживая пистолет, после чего палец нажал на курок и выпустил пулю. Она пришлась по груди, задев сердце. Так и планировалось. Крупное тело за считанные секунды рухнуло на пол, оставив Марка и Мирона наедине друг с другом, пока на звук выстрела ещё не сбежались остальные. — Что хотел? Равнодушно спросил мужчина, кивком указав на Дуброва. Его лицо выглядело очень жёстким и в то же время отстранённым. Очевидно, осознать предательство было сложно. Довольский не смог определиться, что его поразило больше всего – насильственные приставания Дуброва, достойная реакция Кастальского или результат произошедшего. Всё случилось слишком быстро. По виду Довольского было понятно, что оказаться прижатым к стенке случайным мужиком было не его инициативой, поэтому Марк выпытывать информацию не стал. — Я благодарен, — со случайной дрожью в голосе сказал парень и опустил взгляд на уже привычную картину безжизненного тела. — И руку помощи подаст, избавив от тревог, и даже вида не подаст, что он тебе помог. Эти слова Кастальский произнёс, немного наклонившись к Мирону со странной улыбкой, больше походящей на улыбку человека, который потерял рассудок, и его можно было понять. Судя по чертовщине, происходящей вокруг, это действительно было так.

📼

— Вы не боитесь, что что-то пойдёт не так? — А разве ты мне обещал, что у нас будут проблемы? Марк Родионович и Мирон пытались перекричать музыку, обсуждая успешный прогресс схемы – важная махинация с определёнными документами удалась, и поэтому парни одной большой компанией на один вечер перебрались в ресторан "Град", не желая упускать возможность отметить. Их схема напрямую подставляла людей, это было очевидным фактом, и именно это вселяло ощущение неустойчивости и неуверенности в завтрашнем дне. — Мы подставляем людей, — Довольский сидел за удлинённым столом рядом с Кастальским и допивал алкоголь из прозрачного бокала, — Вы думаете, что нам не воздастся? — Мы не подставляем людей, а используем их бизнес. Ты боишься, что нам прилетит ответка? Марк сидел почти вплотную с парнем, ибо музыка гремела знатно. Одна его рука расположилась на спинке стула Мирона, а вторая лежала на столе возле бокалов. Когда мужчина заметил утвердительный кивок в ответ на свой вопрос, он потянулся к уху собеседника и чётко произнёс: — Ты ошибаешься. Кастальский отстранился ненадолго и повернул голову в сторону своеобразного танцпола, сосредоточив внимание на развязно двигающихся телах, после чего снова приблизился, чтобы дополнить свою фразу. — Ты думаешь, я грани не вижу? Во время произношения слов мужчина невольно заметил, как внезапно щёки и кончики ушей Довольского обрели румянец. Он задержал взгляд, успел рассмотреть, пока говорил, но особого внимания на этом не заострил. — Я ведь прекрасно всё понимаю, и будет очень здорово, если ты тоже поймёшь, о чём я говорю. Пройдёмся? Мирон опустил взгляд на стол, а затем мельком на свои брюки. Алкоголь будто пробудил в нём какую-то энергичность или что-то в этом роде, он сам не понял. Через невыносимую громкость звучащих песен молодой человек пытался прислушаться к себе, к своему телу. По ощущениям щёки горели не сильно, но всё же горели. Внутри чувствовалось какое-то смятение, волнующее тепло. То, что он чувствовал, было похоже на сексуальное возбуждение. Конечно, он может отличить одно от другого, но понять, почему и с какой стати это нагрянуло так неожиданно, вряд-ли. Почему именно после алкоголя, к тому же самого обычного, без экспериментов. Почему после бархатного голоса Кастальского, сквозь музыку доносящегося на ухо парню нарочно громко и, сука, очень привлекательно. Внешних признаков ниже пояса, кажется, не наблюдалось, поэтому Довольский покинул стол и поспешно направился к выходу. На улице, к великой удаче, уже успело стемнеть, а у уличных фонарей от света было одно название, поэтому Мирону удалось скрыть затянувшийся на щеках румянец. — Я успокоил твои переживания? — Кастальский, к удивлению, даже не достал сигарету, поместив обе руки в карманы чёрных брюк и вдыхая свежий воздух. — Конечно, — молодой человек пожал плечами и придал себе непринуждённый вид. — Ты справляешься со всем этим? — мужчина жестом руки указал на безлюдную местность вокруг, на самом деле подразумевая их дела. Мирон задержал взгляд на Марке, которому, кажется, и вправду было интересно его состояние. Это очень хорошая черта для человека, управляющего людьми. Казалось бы, за каждым не уследишь, не побегаешь и подгузник не поменяешь, но дело обретает лёгкость, когда присутствует желание. — С вашей помощью, — вполголоса ответил парень, в ответ на что Кастальский немного удивился, — Вы очень справедливы. Довольский вдруг замолчал и задумался о том, как мало он высказал Марку, как ничтожно мало и неоценимо он его описал, когда такой человек, как он, заслуживает в безграничное количество раз больше, хотя, если посудить по фактам, Кастальский не сделал для него ещё практически ничего, чтобы так его восхвалять и уважать. — Я рад слышать, — ответил мужчина и задумчиво опустил взгляд. — Я ждал стихотворения. Эти слова вырвались без разрешения, сами, самым наглым, хоть и шуточным образом. Реакция на подобный ответ могла быть непредсказуемой, особенно когда дело касалось серьёзного авторитета, ломающего жизни людей по одному щелчку пальцев. Кастальский усмехнулся, не подняв головы, а когда они с Довольским достигли двух фонарей посреди темноты, остановил парня и встал перед ним, как тогда. — Пряный вечер. Гаснут зори. По траве ползёт туман, — слова произносилось по-особенному, с выражением. Между каждым Кастальский помещал душевную паузу, — У плетня на косогоре, — Марк прикоснулся рукой к пиджаку Довольского и показательно оценил его глазами, — Забелел твой сарафан. Мужчина сделал два шага назад и после того, как выдержал театральную паузу, продолжил читать всё те же строки, не отводя взгляд от Мирона. — В чарах звёздного напева, — Марк указал рукой на по-настоящему звёздное небесное полотно, — Обомлели тополя. Его голос в моменте обрёл такую громкость, которая выдавала всю красоту и силу тембра. Внезапно он затих и приблизился к Довольскому, оставляя между их лицами малое расстояние. — Знаю, ждёшь ты, королева, молодого короля. Мирон почувствовал, как к его щекам по-новой прилила кровь. Чёртов румянец вернулся и предательски окутал вместе с лицом кончики ушей. — Король очень занят, — молодой человек внезапно подал голос, не сумев сдержать эмоции. Он произнёс это тихо, но Кастальский точно услышал, ведь на его губах промелькнула улыбка, а в глазах загорелся огонь. — Но плевать мне, где и кем, — брови мужчины едва нахмурились и тут же вернулись в прежнее положение, когда Марк наклонился к уху Довольского, — Будь моею, королева, и не спрашивай, зачем. Мирон едва сделал полный вдох и медленно, очень тихо выдохнул. Марк неспешно отстранился и вернул взгляд на лицо молодого человека. Ноги Довольского вот-вот подкосились бы, но ответить что-то точно было нужно. — Достойно, — кратко выдал парень и улыбнулся одним кончиком губ. — Править вместе не зову, да и королевства у меня нет, но… — Кастальский поднял брови и задумчиво отвёл взгляд в сторону. — Но королева нужна? — с усмешкой предложил Мирон и, пока Марк не смотрел в ответ, опустил блуждающий взгляд на его рубашку. Кастальский отчего-то потянулся ладонью к своей шее и провёл по кадыку, оставив вопрос без ответа. Странно, очень странно. Как же странно Кастальский нравится Довольскому. Он мог бы признаться себе, как тот его недавно учил, и трезво сказать самому себе, что он от него прям тащится, чуть-ли не волком выть готов, но всё это ощущается слишком глупо, быстро, сложно и, пожалуй, неправильно для того, чтобы принять. К тому же, откуда ему знать, что внутри Кастальского кипит то же самое и он так же не понимает, как лучше поступить – издержки стиля жизни и возраста, хотя это наоборот должно внушать ему уверенность в действиях, ведь если хочет, то берёт, но всё было бы куда проще, если бы дело было исключительно в "берёт".

📼

Иногда Довольский по ночам выгибал брови и раскрывал рот, перед этим многочисленно облизывая губы. Зачастую в такие моменты одна из его рук проникала под одеяло, а вторая гуляла по телу. Щёки и уши обретали горячий румянец, когда к чувствительным зонам прикасалась тёплая ладонь. Податливое тело обычно начинало изгибаться, а голова рефлекторно прижималась к подушке либо боковой стороной, либо затылком, а порой вовсе запрокидывалась назад, когда было слишком хорошо. Изо рта доносились вздохи и приглушённые постанывания, которые молодой человек иногда позволял себе не сдерживать. Правда в том, что после этого глаза Мирона всегда встречали тёмный потолок и пустоту в комнате, когда и разумом, и телом очень хотелось видеть перед собой Кастальского, но об этом никто никогда не узнал бы, даже сам Кастальский, чьё красивое лицо, томный голос, чёрное пальто и расстёгнутая сверху рубашка не выходили из головы Мирона.

📼

Кастальский убедился в своих предположениях насчёт Довольского во время одной из встреч на базе. Кастальский тогда задержался и, придя, уселся на диван напротив Мирона. Один из приближённых к нему мужиков увидел, что у Марка случайно расстегнулась пуговица на рубашке, и подстебал его со словами по типу: "Ты кого тут соблазняешь?". Все поржали, Кастальский пуговицу застегнул и тут же поднял голову на Довольского: тот сидел с проявившимся румянцем и смотрел куда угодно, но не на Марка, причём упорно так избегал зрительного контакта, понимая, что если взглянет на него, то единственным здравым решением для него станет насовсем скрыться из виду. Сначала Кастальскому показалось, что дело в парнях, может, кто-то что-то ему сказал, и он напрягся. Мужчина тогда попросил одного из парней повторно проговорить только что им сказанную информацию по схеме, а сам не мог оторвать глаз от лица молодого человека, такого смущённого и от этого очень соблазнительного. По нему было видно, как сильно ему не по себе, как он хочет снять свой пиджак и всё остальное под ним из-за жара, как хочет избавиться от румянца на щеках и приобрести прежний вид. Кастальский был беспрекословно честным с собой и прекрасно понимал, что между ними происходит, поэтому не оставлял попыток эмоционально дожать Довольского, как последний псих. С его стороны это было ужасно, он это осознавал, но сказать себе "стоп" было слишком поздно. Из-за всех этих пробудившихся чувств Марк сидел и вместо того, чтобы поддерживать обсуждение, пытался понять, чего ему хочется: взять сразу или поиграть ещё немного. Они вскоре опять оказались в ресторане, ухватившись за уважительный повод, день рождения одного из мужиков. Уважительнее некуда. Кастальский опять сидел рядом с Довольским и, честно говоря, на этот раз пересекал всякие дозволенные границы. Дождавшись пика празднования, который обычно представляет собой потушение света и включение танцевальной музыки, Марк пододвинулся к Мирону и положил руку на его плечи, а сам к уху наклонился. Наклонился, но нарочно ничего не стал произносить, после чего резко поднялся с места и направился к уборной, перед этим проведя рукой по плечу парня. Мирон подумал, что мужчина зовёт его пройтись, поэтому вскочил вслед за ним, как послушная собачка. Распахнув дверь просторной уборной с приглушённым светом, Довольский увидел Кастальского: он терпеливо стоял в ожидании Мирона, оперевшись спиной о стену. Смотрел томно, по-привычному, расслабленно держа руки в карманах брюк. При таком освещении разглядеть в его глазах можно было лишь искру от отражения ламп, и этого было достаточно. Именно таким он должен представать перед людьми, чтобы каждый увидел в нём то, что постоянно видит Мирон. Марк мягко отстранился от стены и шагнул к парню. Оказавшись совсем близко, Кастальский потянулся через него к замку и закрыл дверь в уборную, в этот момент свободной рукой удерживая Довольского за талию. Мужчина повторно оказался рядом с его ухом и заметил, как загорелись их кончики. Это каждый раз сводило с ума с большей силой. Спина Мирона вскоре оказалась у стены, очень мягко, но с приятным напором, совсем не так, как пытался сделать тот ублюдок. В каждом движении Кастальского ощущалось очень много уважения и сильного желания одновременно. Одна рука мужчины поднялась к шее молодого человека и обвила её, но даже в этом жесте не было ни капли намёка на насилие или жестокость, пускай и в сексуальном ключе. Он, наоборот, нежно провёл по коже и чуть повернул подбородок Довольского в сторону, чтобы овладеть большим пространством. На шее он оставил пару невесомых и дразнящих поцелуев и вскоре увлёкся более мокрыми, горячими, начиная ставить засосы, но прерываясь на полпути, чтобы не оставить цветных отметин. В тот вечер Кастальский ограничился предоставлением удовольствия Довольскому, совсем не думая о себе. Мысль о том, что он может сделать Мирону хорошо, затмевала любые другие и заставляла забыть обо всём остальном, неважном и совершенно ничтожном.

📼

Всё хорошее быстро сменилось на плохое. Как принято говорить, после затишья наступила буря – стоило Кастальскому дать мужикам возможность адекватно оценить ситуацию со схемой и взять её в свои руки, пока авторитет был обременён другими заботами и отвлечён временным отъездом, всё пошло под откос. И не то чтобы это произошло прямо из-за парней, но напортачили они уж слишком сильно, в каком-то смысле даже непростительно. Взялись за очередную фирму, начали обрабатывать – документы, контракты, давление, угрозы – только взялись они совсем не за ту. Оказалась этой фирмой благотворительная организация, знакомая Кастальскому. Суть даже не в обломе была, мол деньги не стрясёшь, всё было куда хуже, настолько, что хоть в землю сам себя закапывай от того, насколько подвёл людей, потому что Марк Родионович людям из этой организации когда-то лично дал обещание их защищать. До Кастальского сразу после его возвращения в город дозвонилась женщина, ещё совсем недавно имеющая вес в этой организации, решая вопросы и занимаясь основными задачами по помощи людям. Она говорила с заметной тревогой в голосе, спрашивала одни и те же вопросы, но соблюдала тон и уважение, не забывая, с кем разговаривает. Марк выглядел в момент разговора с ней так же встревоженно, из-за плохой связи невольно повышал голос, пытаясь услышать её и донести всю необходимую информацию в ответ. Вот только доносить ему было толком нечего, ибо вопросы, которая беспрестанно задавала женщина, они обсуждали давно и уже много раз, поэтому суть разговора уловить было сложно. — Людмила Сергеевна, давайте я сейчас к вам подъеду и мы всё обсудим, хорошо? — Я всё думала, может, у вас проблемы, сложные времена, помощь нам не оказывали, а от других мы ведь никогда и не ждали… Вы же нас обманули, да? — голос женщины дрогнул и затих, будто ко рту внезапно прижалась ладонь. — Я не понимаю, о чём вы. Рядом с вами сейчас кто-то находится? Женщина положила трубку, и Кастальский не успел договорить начатое, а когда осознал, в чём вероятнее всего дело, устремил взгляд в стену напротив, не отстраняя телефон от уха. Ситуация прояснилась позднее: схема Довольского ещё два месяца назад разрушила благотворительную фирму, крышей которой всё это время являлся Кастальский. Однако, "подбрасывать пистолет" невиновным поздно, винить можно было кого-угодно, но к разрешению уже случившейся трагедии и возврату вчерашнего дня это бы не привело. Так вышло, что парни заплутали на давно протоптанной дороге и не заметили, как свернули с пути – подставили людей, за защиту которых авторитет отвечал лично, и ещё сверху многих других, чьи жизни зависели от теперь разрушенного фонда. Когда Марк с мужиками прибыл на опустевшую территорию фирмы, его встретил охранник. Парни тогда кинулись вслед за ним из машин, на что авторитет в ответ жестом отказался, решив обсудить случившееся лично, без лишних ушей. — Что случилось? Конечно, скосил под дурачка, под мимо проходящего зеваку, ибо прямо сказать, что виной всему этому был он, ни смелости не хватило, ни смысла не нашлось. По территории люди ходили, но лишь бывший персонал, который помогал выносить важные документы и пациентов, в общем освобождать здание, некогда принадлежавшее фирме. — А такое пропустишь? — произнёс пожилой охранник без особых эмоций и внимательно взглянул на Кастальского, — Разгромили черти всю благотворительную деятельность и крошки не оставили, — охранник по-детски насупился и указал рукой на серое строение позади себя. — А люди что? — А людей не спросили, — тон старика внезапно приобрёл пылкое осуждение, будто он был в курсе, что Кастальский полностью причастен к произошедшему, — Поумирали многие… Пожилые, детки… У Прокофьича внуча находилась здесь, в больнице, которая была связана с фондом, они туда напрямую деньги на лечение переводили… — Я знаю, — Марк внезапно замер, услышав про погибших людей, и опустил взгляд, не моргая совсем. — Нет внучи у него теперь. На благое дело вся надежда и была… Подвели по-страшному… Детей больше всего жалко. Взгляд Кастальского в моменте расфокусировался, ушёл буквально в никуда, он словно смотрел сквозь землю и видел там что-то, но перед глазами на самом деле не было ничего, кроме асфальта, начинающего мутнеть из-за копившихся слёз. Голова не поднималась, будто под весом, словно держат его против воли и не позволяют выпрямиться, задышать полной грудью и взглянуть на небо, как раньше, без угрызения совести и потери рассудка. — А вы актёр, что-ли? Лицо знакомое, — охранник выдал лёгкую усмешку, глядя на мужчину, и с интересом прищурил глаза. — Если бы. Кастальский произнёс это с улыбкой, но со скатывавшейся по лицу слезой, такой горькой и невыносимо горячей, но сил протереть её, к большому сожалению, не было. Да и улыбнулся он лишь из-за внутреннего помутнения, прямо как после эмоционального убийства Лёхи Дуброва. Марк медленно развернулся и начал уходить, по ощущениям будто входя в некий вакуум, внутри которого он не мог слышать и чувствовать внешний мир, а вход в свой внутренний намертво и, кажется, теперь навсегда был заколочен. Каждый шаг мужчины по пути к припаркованным за углом машинам был тяжелым, а сам он внезапно потерял прежнюю возможность плавной, ровной походки. На лбу вдруг выступил холодный пот, из носа пошла кровь, а ноги подкосились, давая телу Кастальского беспомощно свалиться на полпути без сознания.

📼

Многие врачи убеждены, что эмоциональное потрясение напрямую влияет на физическое состояние человека, и Марк испытал это на себе, проснувшись, к счастью, не в больнице, но, к сожалению, с худшим самочувствием за все времена. Кастальский пробыл без сознания меньше пяти минут, но в машине, в которой с ним находились мужики, отключился повторно, кажется, просто уснул от переизбытка эмоций. Парням ничего не стоило дотащить его до базы, поэтому Марк проснулся на привычном диване. Он открыл глаза, увидел рядом с собой всех тех, с кем ездил сегодня к зданию фирмы, и задумался, не приснилось ли ему произошедшее, а потом всмотрелся в их обеспокоенные лица и осознал, что ничего ему вовсе не снилось. Звон в голове отошёл на второй план, зрение прояснилось, и Кастальский вскочил с места, прихватив своё черное пальто, теперь "украшенное" грязью из-за лужи, в которую он упал. — Марк Родионович, вы в порядке? — вопрос донёсся от кого-то позади. В ответ он лишь махнул рукой без особых эмоций на лице и подошёл к телефону, чтобы позвонить. — Да не возьмут они, наверное, Марк Родионович… — продолжил тороторить один из мужиков. — А ты, что, знаешь, кому я звоню? — Кастальский развернулся с телефоном у уха, чтобы осадить навязчивого советчика, что, впрочем, вышло успешно, ведь тот незамедлительно замолк. Звонил он Довольскому, когда парням ошибочно казалось, что он зачем-то пытался дозвониться до главных уничтоженной фирмы, будто было что обсуждать. Кроме Довольского, по сути, звонить было некому, уж тем более сразу после пробуждения. В любой другой ситуации и при других обстоятельствах такой звонок вполне можно было бы счесть за романтичный, но этот, к счастью или сожалению, отличался. — Мирон, ты дома? Кастальский проговорил свой вопрос как можно быстрее, ибо не мог тратить время попусту в ожидании слова наподобие "алло", "слушаю" или простого "да" – разговаривали друг с другом по телефону они редко, поэтому Марк даже не знал, как обычно молодой человек отвечал на звонок. Суть не была важна так же, как и, впрочем-то, время, ведь его в тот момент было более, чем предостаточно. Больше тревожили не внешние факторы, а внутренние. Кто знает, вдруг сердце застопорилось бы до того, как Кастальский успел добраться до Довольского. Наконец услышав краткий ответ Мирона, означающий разрешение на приезд Марка к нему домой, мужчина не провёл и пяти минут на улице, как поймал проезжающую мимо машину с простым рабочим за рулём и показал ему дорогу – сейчас мужики рядом были совсем ни к чему, а на случай угроз от водителя под испачканным, но всё ещё солидным пальто был припрятан пистолет. Кастальский ехал к человеку, с которым его связывало по факту ничего, а по ощущениям, испытанным с ним, бесконечно многое. Со стороны это выглядело бы бредово, но мужчина всё-таки что-то видел в парне: что-то неосязаемое и, кажется, недосягаемое, но что-то точно было. Марк видел в Мироне себя, потому для него было так просто окунуться в родственную душу почти с головой – он был уже готов сделать это целиком, ему лишь надо было захватить побольше воздуха и задержать дыхание перед погружением. Определённых ожиданий от их отношений ни у кого из них не было, их связывала схема, прочие дела, а ещё то, что случилось в туалете ресторана. За крайним пунктом в виде дополнения стояли ночные прогулки со стихотворениями Кастальского и, безусловно, красные щёки Довольского. Мужчина медленно поднялся по лестнице и оглядел подъезд: неприметный, но все здесь к такому привыкли. Никого, кроме Марка, на лестничной площадке не было, отчего он позволил себе растерять всю свою статность и солидность по пути к квартире Мирона. Расквасился, в простонародье. Рука бессильно потянулась к звонку, реакцию на который долго ждать не пришлось. Дверь распахнулась, и за ней показался Довольский, молча смотрящий на ожидаемого гостя так, будто в его глазах был сканер с проверкой самочувствия и причины визита. Кастальскому хотелось бы верить, что всю его внутрянку можно рассмотреть по щелчку, чтобы не пришлось заново погружаться в произошедшее ради подробного рассказа, но, увы, придётся, ведь глаза у молодого человека напротив отражали обеспокоенность, перемешанную с бывалой гармонией, которая царила в нём, судя по всему, до звонка Кастальского. Мужчина, не спеша перешагивать порог, опёрся одним плечом и головой о косяк входной двери и заглянул в глаза Довольского. Кажется, взгляд его был громким, потому что лицо молодого человека внезапно приобрело столько печали и скорби, словно он был в курсе. — Мирон, мы их подвели, — слова прозвучали так, будто для их произношения мужчине понадобилось невыносимо много усилий. Эта горькая тональность в моменте очень подходила внешнему виду Кастальского, с виду всегда такому сильному и уверенному в себе, а сейчас потерянному и раздавленному. Он выглядел, как бездомная собака, съежившаяся от холода и надеявшаяся на спасение, только дом у Марка, несомненно, был и прогонять его никто не собирался. — Что случилось? — Довольский сделал пару шагов назад, когда Кастальский зашёл в квартиру. Вскоре Мирон вновь подошёл к двери и закрыл её за мужчиной, после чего почувствовал вес чужих рук на своих плечах – Марк несильно схватился за его плечи. — Я их подвёл, — мужчина интонационно выделил "я", тем самым переменив суть сказанного. Молодой человек невольно положил свою ладонь поверх руки Кастальского и ощутил непривычный холод. Для Довольского это пока было непривычно и неизведанно, но у Марка всегда холодели руки при переживаниях, словно кровь переставала бежать по организму и замедляла весь жизненный процесс, оставляя телу лишь память мышц и способность говорить. Стресс не часто, но иногда ударял по Кастальскому очень жёстко, как раз при таких потрясениях – он начинал терять самообладание, а его поведение походило на результат алкогольного опьянения, даже когда он был полностью трезв. Точно так же стресс проявился и в этот раз: мужчина невнятно проговорил что-то про фирму и упал на колени, теперь держась руками за одежду молодого человека. От одного его вида Довольскому захотелось исчезнуть. Исчезнуть не из-за отсутствия желания поддержать его или решить проблему, а из-за отсутствия сил видеть его таким. Внутри всё ломалось очень стремительно, но с едва слышимым треском, который заглушали слова Кастальского. Очень скоро Довольский приобрёл практически идентичное состояние, которое заставляло желать пасть на колени рядом с Марком. Однако, Мирон всегда чувствовал себя с мужчиной слабо, но в хорошем смысле, рядом с ним у него отключалось первое внимание, потому что за ним он ощущал полную безопасность, абсолютную гармонию и стальную неприкосновенность. В каком-то смысле, приближённом к метафоре, Довольский всегда находился на коленях, а рядом с ним был Кастальский, сохраняя чуть-ли не солдатскую стойку, пытаясь поднять его на ноги и поставить на одном уровне с собой, поэтому мужчина имел полное право на минутную слабость. — Они доверяли мне, понимаешь? — Марк потянулся руками к талии парня и обвил её, прижимаясь к нему так, будто умолял его о чём-то, — Я обещал их защищать. По вскользь озвученным объяснениям Мирон разобрался, что конкретно произошло с благотворительной фирмой. Пару раз он уже слышал об этом, поэтому был в курсе, что Кастальский безвозмездно крышевал благое дело, что выступало очередным доказательством, что он хороший человек. — Ты не отвечал за это, — Довольский впервые обратился к Марку на "ты". — А кто отвечал? — ответ Кастальского прозвучал несколько несдержанно, но если голос и поднялся, то в глазах до сих пор виднелся ужас и огнём горела вина. — Ты же не хотел этого. Молодой человек заговорил с более холодным тоном, испугавшись эмоциональности мужчины. И это сработало: Кастальский затих, быть может, осознав свою грубость, незаметно подкравшуюся на фоне бушующих эмоций. — Прости меня, — продолжал Мирон, — Если бы не моя схема, — он пожал плечами, не договорив. Кастальский разжал руками одежду Довольского и оглянул всего его, всё ещё стоя перед ним на коленях. За эти глаза можно простить что угодно, и Марк ещё не определился, плохо это или хорошо, поэтому решил откинуть все сомнения и просто сильнее прижаться к молодому человеку, который не совсем понимал, как ему на это реагировать. Это не близость и не романтика, разве что где-то там, на фоне, потому что в тот момент им двигали самые худшие чувства на свете. Но, с другой стороны, то, что мужчина пришёл именно к нему, уже что-то значило. Эти мысли сподвигли Довольского мягко опустить руки на плечи Кастальского. — Вот оно, наше будущее, неправильно протоптанное, — Марк опять выдал ту самую "сумасшедшую" улыбку, которая выскальзывала у него без особого повода. Эта улыбка была лёгкой, далеко не широкой, но заметной. Она ему невероятно сильно шла, но в такие моменты она лишний раз напоминала о том, как ему плохо. Это невозможно было выносить. Появилось ощущение, будто Марку стало удобно находиться в таком положении, и Мирон не возражал, разве что внутри мелькали одни и те же мысли наподобие заботливой просьбы встать с колен, чтобы не отбить их. Внезапно мужчина, словно прочитав мысли парня, вскочил и сравнялся с ним, не считая небольшой разницы в росте, ведь Кастальский был повыше. — Ты знаешь, я всё время жалею о себе, — Марк придал своим словам искренность, которую, судя по подаче, долго держал в себе, — Я постоянно думаю, что оставил себя где-то позади… Быть может, на остановке в другом городе или посреди дороги в глуши. Я смотрю на себя и думаю: это же не я, верните мне меня. На крайних словах лицо Кастальского подкосилось из-за нового потока грядущих слёз, которые не давали его глазам просохнуть на протяжении всего пребывания в квартире Довольского, шли на автомате, заставляя тёмные ресницы склеиваться и влажную кожу вокруг глаз приобретать розовые пятна. Мирон поспешно прильнул к мужчине и обнял его, сразу почувствовав отдачу в виде головы Марка на своём плече и его рук у себя на спине. — У прежнего тебя, может быть, пальто было и почище, — сказал молодой человек, заметив грязь, выделяющуюся на чёрной ткани, — Но хорош ты не в чистом пальто, а в этом. Слова "ты мне нравишься и я, возможно, тебя люблю" остались несказанными, хотя имели все шансы соскочить с губ Довольского. — Ты сейчас хорош. Такой, какой ты есть. Кастальский отстранился с очень интересным выражением лица, когда Мирон закончил говорить. Вот, это оно, тот самый его вид, абсолютно уникальный и, главное, необъяснимый, который однажды навсегда сохранился в памяти молодого человека. Видеть его снова – благословение. Марк точно понял, что хотел сказать Мирон. Несколько минут спустя Довольский по-хозяйски пригласил Кастальского на кухню, чтобы позволить ему перевести дух и расслабиться – для этого он заварил успокаивающий чай. — А у тебя нет..? — Марк с малой неловкостью хотел спросить про алкоголь. — У меня есть, но не алкоголь. Мужчина откинулся на спинку стула и потянулся за кружкой, особо ощутив усталость от эмоционального перенапряжения, которая никуда не исчезла, она лишь отступила благодаря выбросу эмоций. — А ещё что у тебя есть? — Кастальский понятия не имел, с какой стати выдал нечто вроде странной шутки. Мирон, услышав вопрос и сразу определив его предназначение, не отвёл взгляд в сторону, ощутив себя в лучшем положении по сравнению с тем, в котором находился мужчина. У Мирона на фоне расслабленных "отходов" Марка было больше контроля над ситуацией и меньше вовлечённости в свои действия, что не могло его не радовать. — Пей, — настоял парень, буквально стоя над душой Кастальского. Марк в этом состоянии был особо податливым, и это не могло не забавлять, ведь он поспешно принялся за первый глоток. — Позднее можешь в душ сходить. Вопросительные глаза поднялись на молодого человека, после чего тот смутился, но вида не подал. Нет, он всё-таки не может делать перед Кастальским вид, что ему всё побоку и перед ним не хочется упасть на колени. Не может даже при таком Кастальском, который не заряжен инициативой и самоуверенностью. — Можешь остаться у меня, — произнёс Мирон, а внутри так и просилось продолжение "пожалуйста". Довольский и Кастальский посидели на кухне и умудрились задержаться на ней больше часа. Казалось бы, продолжительно обсуждать что-то было бы некстати, но им удалось зацепиться за душевную тему, которая была одновременно обо всём и ни о чём. В тот вечер Мирону в новинку было видеть Марка таким, каким он был, душевно разговаривать с ним, а ещё впервые увидеть его голый торс. Тогда Марк вышел из душа, обернувшись полотенцем, и вернулся в гостиную к Мирону. Видит бог, молодому человеку искренне не хотелось опошлять печальный день с плохими известиями своими физическими потребностями, но его мнения, если честно, никто не спрашивал. Такая же ситуация озадачила самого Кастальского, когда он заметил румянец на кончиках ушей парня и тут же к чертям отвёл взгляд, чтобы смотреть куда угодно, но не на него. Какой же это отвратительной пошлостью бы стало, заниматься, вероятно, чувственным сексом спустя два часа после обсуждения несчастья. — Как ты? — вопрос, который донёсся от Мирона, рассеял слишком натянутую паузу. — Лучше, — на лице мужчины проскользнула лёгкая улыбка, которую он старательно, но тщетно пытался спрятать после того, как заметил избегающий взгляд Довольского, только избегал этот взгляд совсем не его лицо. Марк присел на диван рядом с креслом, на подлокотнике которого сидел парень. — Почему улыбаешься? — спросил Мирон, глядя свысока из-за своего расположения. — В сером пальто ты сегодня, как-будто, угрюм, — начал всё так же расслабленно, но с выражением проговаривать мужчина, — И красив до безумия со снежинками в волосах, — на этих словах рука Кастальского дотянулась до волос Довольского, — Только в сером пальто я тебя не люблю, — выдержав паузу, он театрально покачал головой и слегка нахмурил брови, — Я люблю тебя в синем несколько лет назад. Мирон в моменте почувствовал себя ужасно. Ужасно не то, что и как делал Марк, а себя, ведь он был абсолютно ужасен, не знал, можно ли ответить мужчине с такой же уверенностью и романтичным рвением. По большей степени, он не был уверен, на что именно ему намекал Кастальский. Захотел бы переспать, наверняка сделал бы это при первом же желании. Дело было в другом и, скорее всего, в чём-то большем, что пока нащупать было очень сложно. Рука мужчины легла на ногу молодого человека в ненавязчивом жесте, будто так он просил ответа или реакции. Присущая Марку ненавязчивость делала хуже, потому что одна только мысль о том, как аккуратно и бережно он всё делал, заводила с первой секунды. — Что ты хочешь? — этот вопрос парень произнёс мягко, ни в коем случае не пытаясь показать нежелание даже малейшей близости. — Ты меня отвергаешь? — интонация мужчину не смущала, он смотрел вглубь вопроса, пытаясь заранее избавиться от возможных недопониманий. — Не отвергаю, — кратко ответил Довольский, — Если бы отвергал, то не открыл бы тебе. — И на звонок бы даже не ответил? — И на звонок бы не ответил. Ладонь, после душа ставшая тёплой, скользила по бедру и хотела достичь большего, но Кастальский терпеливо ждал разрешения. Это выбивало почву из-под ног сильнее. — Тебя, — вдруг утвердил мужчина. — Что? — Тебя хочу, — Марк вспомнил про вопрос Мирона о том, чего он хочет. Эти слова заставили молодого человека покинуть кресло и встать напротив мужчины с розовеющими щеками и ушами. — Мы не будем… — совесть в голове Мирона перетягивала одеяло на себя. — Почему? — Кастальский двинулся вперёд и жадно обвил руками талию молодого человека, как делал до этого в коридоре со слезами на глазах, — Ты не хочешь? Эта тональность не оставляла никаких шансов на отказ. Желания отказать ему не было и в помине. Довольский взобрался ладонями на лицо Марка и поместил их на его скулы. Возможно, Кастальский самый красивый человек, которого ему когда-либо доводилось видеть. — Хочу, — кратко ответил Мирон и начал опускать руки на голые плечи перед собой. Ему хотелось опустить и глаза, но он до сих пор зачем-то сдерживал себя в этом. — Чего хочешь? — пытливый взгляд Кастальского не двигался ни на сантиметр от глаз молодого человека, а руки прижимали его тело ближе, — Расскажи мне, — голос плавно перешёл на шёпот. Если бы у Мирона была возможность посмотреться в зеркало в тот момент, он бы тут же разбил его кулаком. Он представить не мог, как ужасно выглядел с этим румянцем, ему никогда не нравилось, когда он проявлялся на его лице. Но Кастальскому нравилось. Кастальский сходил с ума, когда щёки Довольского краснели. У него сносило крышу от этого, и этот факт неоспорим, а значит Мирону стесняться нечего. — Хочешь, я тоже скажу, чего хочу? Парень кивнул и позволил одной своей ладони соскользнуть с плеча мужчины на его шею, ключицы, а затем на грудь. — Я хочу показать тебе, как со мной может быть хорошо. Хочу снять с тебя одежду и прикоснуться к твоему телу. И если тебе будет некомфортно, я обещаю закрыть эту тему, — Кастальский говорил чрезвычайно спокойно, и это чрезвычайно возбуждало, потому что нет ничего лучше возбуждения в условиях полного умиротворения, принятия и гармонии, — У тебя был опыт? Очевидно, мужчина не имел в виду привычную близость между мужчиной и женщиной. Довольский не знал, что ответить. Опыта такого полового акта напрямую у него не было, но опыт изучения своего тела и своих желаний имелся, поэтому Мирон знал, что делать, он лишь нуждался в инициативе со стороны Марка для того, чтобы начать действовать. Одно было ясно, он точно был готов. Стоял на ногах из последних сил, перед глазами туманилось, а внизу живота отдавало приятным теплом. Наконец парень опёрся руками о плечи мужчины, из-за чего Кастальский откинулся на спинку дивана. Довольский забрался на Марка и расположился на его коленях, тем самым немного стягивая с него полотенце. Руки мужчины начали блуждать по телу Мирона, ухватившись за концы кофты и стянув её. Мягкие губы красивой формы моментально покрыли горячие губы Кастальского. Марк целовал и отстранялся, целовал и отстранялся, а после, словно распробовав получше, затянул парня в более глубокий поцелуй. Во время поцелуя рука мужчины залезла под штаны, из-за чего Мирон издал приглушённый стон прямо в его губы. Марк прикасался к нему, не важно, как и где, и от этого уже хотелось утонуть в удовольствии. — Сверху, — полушёпотом произнёс молодой человек, отстранившись от губ напротив. — Ты хочешь сверху? Уточнение от Кастальского почти свело с ума. Он произнёс это в своей манере, так красиво и учтиво, что слов не найти. На грани возбуждения Мирон почти позабыл о стеснении и перестал думать о румянце на щеках, в особенности после момента, когда мужчина нежно провёл ладонью по его лицу с глазами мечтателя, чьи грёзы стали явью. Он бы отдал многое, чтобы увидеть этот взгляд на себе ещё раз. Та ночь подарила ему, наверное, больше тысячи таких взглядов. Кастальский не скрывал своего восхищения, видя в Довольском совершенство. Он считал его больше, чем неимоверно красивым, приходя в ещё больший восторг при каждом взгляде на него. Пиком восторга стал лучший вид за всю жизнь Марка: сидящий сверху и скачущий на нём Мирон. Он начал плавно и осторожно, ориентируясь на собственные чувства. — Всё в порядке? — спросил Кастальский, располагая руки на ягодицах парня, когда тот начал набирать темп, — Тебе нравится? Второй вопрос мужчины подоспел к моменту, когда брови Мирона чуть выгнулись, а рот раскрылся и издал протяжный стон. Тогда Марк затих, не сводя глаз с объекта наблюдения, успевшим стать объектом обожания. Голова молодого человека чуть запрокинулась назад, и движения стали более характерными: он то двигался медленно, сохраняя плавность, то приподнимался и насаживался вновь в быстром темпе. Кастальскому нравилось и то, и другое, потому что парень совмещал смену темпа и движений идеально. Ладони Марка гладили всё тело Мирона – кажется, нетронутого участка не осталось. Неожиданно мужчина взялся за талию Довольского и, когда тот обратил на него внимание, намекнул на смену позиции, после чего молодой человек оказался на спине. Мужчина вновь оказался рядом и задал свой, неожиданно очень хороший темп. Испытывать терпение не пришлось, хотя очень хотелось, но, к счастью или сожалению, его осталось крайне мало, чтобы тратить попусту. Движения Кастальского были чёткими и быстрыми, отчего на лице Мирона начал виднеться приближающийся оргазм.

📼

— А ты в курсе, что схема ваша дырки содержит? — А ты изъясняйся понятнее, и буду в курсе. До ушей мужиков дошёл лишь ответ Кастальского, тему телефонного разговора они могли только предугадать. Позвонил авторитету некий знакомый, который якобы обладал полезной информацией, разоблачающей намерения Довольского. Марк дураком не был, поэтому стоять с телефоном у уха и высматривать Мирона не спешил, чтобы не бежать вперёд паровоза. — Ты мне предлагаешь поверить исключительно словам? — тональность мужчины заметно перешла на ту, что явно сообщала о его предвзятости и недоверии к собеседнику. — Ну мы же всё с тобой понимаем, — осталось неясным, были эти слова вопросом или утверждением. — Ты начинаешь звучать глупо. — Я виделся с ним, он тоже приходил ко мне со схемой… — Допустим. Допустим не сложилось, какой пункт следующий? Не совсем понимаю причину и пользу этих сказок для тебя тоже не вижу. — Да почему сказок-то? Кастальский завершил разговор и отошёл от телефона в раздумьях. Никто из парней, подобных грамотно дрессированным собакам, не подошёл к нему с расспросами, ибо после бредового разговора он точно не вынес бы никого рядом с собой, кроме Довольского, поэтому подозвал его к себе и вышел с ним на улицу, чтобы проветриться. Марк не донёс до Мирона всё то, что ему нагло залили в уши, ходил, переваривал весь день, а потом получил худую папку с документами, которую обнаружил вечером у базы. Подбросили, конечно, как последние крысы, но Кастальский, в принципе, именно так и воспринимал человека, которого он последний раз видел год назад. Папка открывалась неохотно, с недоверием, будто оттуда сейчас выскочит мышь. Хоть бы этой мышью не оказалась информация, которая целиком изменит представление о Довольском. В сомнительных документах оказались имена всех тех, с кем когда-то сотрудничал Мирон, а также подробное описание прогресса их общих дел, основанных на схеме, с которой он пришёл и к Марку, и причины конфликта между указанными людьми и Довольским. Всё это выглядело, как бред. Взгляд на ситуацию не менялся, даже если прочесть содержимое вслух. Марк после изучения ринулся к телефону, и плевать он хотел, что время было позднее – не для энтузиаста, любящего справедливость. — Зачем это? — Ты досконально ознакомился? — Доскональней некуда. — А я тебе скажу, что есть, куда. Страницу последнюю открой. Я, знаешь, зла тебе никогда не желал, так что воспринимай всё это как предостережение и знай, с кем имеешь дело. До связи, дорогой, не пропадай. Как же этот тип, имя которого Демьян, отчаянно завилял хвостом, как шавка, после упоминания последней страницы. Причиной его предвкушения стала информация о том, что Мирон, если верить изложенному, имел связи в органах, что позволяло ему сдавать участников преступной деятельности с целью их поимки. Схема оказалась даже проще той, с которой он заявился некоторое время назад, хотя придумал, очевидно, давно. Возможно, Довольский был ментом под прикрытием, мысль о чём объясняла причину их близости. Память на автомате достала из глубины воспоминаний самые яркие, помогая голове справиться с эмоциями от полученной информации путём избегания вынужденного осознания, кем на самом деле всё это время являлся Мирон Довольский, мальчик двадцати пяти лет, одетый с иголочки и отличающийся от всех внешне. Как можно было не догадаться? О какой родственной душе могла идти речь? Ладно речь, но что Кастальский мог там разглядеть? Надумал, видимо, от отчаяния и сам не заметил, что смотрел не туда. Папка грубо отлетела в сторону, и Марк остался наедине с поедающими мыслями и своим репутационным авторитетом в городе – каждую высокую преграду перепрыгнул, но споткнулся о ровную поверхность земли. Вот, где его авторитет.

📼

Кастальскому понадобилось какое-то время, чтобы прийти в себя. Он даже невольно задумался, не наступала ли ему на пятки карма за всё плохое и хорошее. Одному богу известно – вот бы он поделился по секрету, что теперь нужно было делать и как поступить. Марку ничего не оставалось, кроме неожиданного визита в квартиру Мирона на следующий день, только так он мог обеспечить разговор без увиливаний, направленный на получение правдивых объяснений или, что было бы лучше, отговорок. Довольский открыл дверь сразу и впустил мужчину без вопросов, чего тот и ожидал. — Доброе утро, любимый, — явзительно произнёс Кастальский и прошёл внутрь, оставляя в коридоре растерянного Мирона с глупой улыбкой на лице. Марк остановился у стола, вытянул перед собой папку и молча бросил её, внимательно следя за реакцией молодого человека. Тот, дойдя до стола и ощутив странную атмосферу, которую принёс с собой Кастальский, напрягся и молча взял документы в руки: в ней отдалённо знакомые фамилии мешались с абсолютно незнакомыми, разбавляя информацию будто-бы случайными датами, в которые проводились определённые мероприятия, связанные с обсуждением схем Довольского и включающие его присутствие. — Это что? — наконец выдавил из себя парень, заранее понимая, что предвещала вся эта ситуация. — Ждала любимого долго, но писем от него всё не поступало и не поступало, а потом оказалось, что любимого-то и не было никогда, — театрально заёрничал мужчина, проговаривая слова из какой-то малоизвестной прозы. — Что это? — Мирон сам не понял, к чему конкретно относился этот вопрос. Марк без комментариев открыл последнюю страницу, тут же устремив совершенно пустой взгляд на молодого человека. Он стоял близко, смотрел пытливо, и создавалось ощущение, будто он даже не моргал. — Кто тебе это дал? — парень немного отстранился, всё ещё удерживая в руке злосчастную папку. — Ты сейчас не в том положении, чтобы задавать вопросы. — То есть ты поверил какому-то там человеку, который с какой-то стати принёс тебе левую информацию, которая не имеет ко мне абсолютно никакого отношения, я правильно понимаю? — А ты с какого-то хера свалился на мою голову, тебя все подняли, дружно отряхнули, и ты с какой-то стати вообразил, что никто ничего не узнает, я правильно тебя понимаю? — поднявшийся голос Кастальского зазвучал совсем иначе. Раньше Мирон, походя на последнего идиота, с ума сходил от внутреннего огня из-за этого голоса, особенно в те моменты, когда мужчина его поднимал. Слушать этот тембр с меняющейся интонацией всегда было особым восторгом для парня, но никак не тогда, когда этот голос поднимался на него в негативном ключе. — Что никто не узнает? — Довольский, перейдя эмоциональный порог привычной сдержанности и самообладания, интонацией выделил "что", искренне не понимая, почему Кастальский верил тому, что не соответствовало действительности. — Что ты мент. Опять эта улыбка. Улыбка, сравнимая с катастрофой. Если бы она имела физическую силу, весь мир раскололся бы в ту же секунду вместе с сердцем Довольского. — Что ты несёшь? — Мирон невольно приобрёл детское выражение лица, подобное лицу ребёнка, который не в силах справиться с сокрушительной силой. — Со мной так не разговаривают. — Не разговаривают? — удивлённо произнёс парень, — Может, мне на колени ещё встать, Марк Родионович? Я не знал, что ты такой ведомый. — А я не знал, кто ты, и поверь, это куда страшнее. В воздухе повисло чувство необратимости. Если Кастальский уйдёт, Мирон его уже не удержит и, если говорить по-честному, больше никогда не найдёт, будь у того такое желание. — Стоп, — Довольский приподнял руки перед мужчиной в характерном жесте, — Я прошу тебя, сядь. Крайние слова молодой человек повторил несколько раз, что побудило Марка покорно, хоть и против воли сесть на стул и повторно устремить недоверчивый взгляд на вероятного предателя, в планах которого было, судя по всему, отправить Кастальского и всю его дружную шайку за решётку. — Скажи мне, кто тебе это дал? — Мирон остался стоять, будто готовился как можно быстрее физически остановить Марка, если тот захотел бы уйти. — Демьян Федько. Услышав это имя, парень сделал глубокий вдох. — Ты знаешь, да, я действительно его знаю, — к Довольскому вернулась его сдержанность, — Пару лет назад мы пытались двигаться с ним по похожей схеме, — рука парня указывает на папку, вновь оказавшейся на столе, — И вот тогда, когда процесс схемы запустился, один из его парней загремел по соответствующему сроку… Мирон склонил голову, пытаясь разглядеть в Марке хоть какую-то реакцию, но тот оставался никаким. — И Демьяну не пришло в голову ничего лучше, кроме ложного обвинения и, как я понимаю, распространения данной информации по людям, с которыми меня связывают общие дела. — Почему посадили? — наконец подал голос мужчина. — Того парня? Да добрались до него просто быстрее, чем до других. — Ты добрался, что-ли? — Марк, я не знаю, что тебе сказать. То, что до тебя донесли, является неверной информацией, это ложь. У пустых голов длинные языки, ты слышал о таком? Кастальский поднялся со стула и сравнялся с молодым человеком. Он смотрел так, будто давал время на изменение ситуации, словно ещё можно было что-то поменять. Между ними с каждой секундой возрастала непробиваемая стена, которая стремительно строилась на нежелательно приобретённом недоверии и искажённом восприятии Мирона Марком. — Ты не веришь мне? — слова парня донеслись практически шёпотом, но остались без ответа. То, что случилось, было крайне жестоким. Кастальский пришёл и без разборов указал Довольскому его место. И как тут докажешь, что он не прав, когда он так уверен в себе и своих слепых убеждениях. Он видел перед собой предателя, который находился где-то наравне с тем же Лёхой Дубровым. Мирон приобрёл репутацию последней крысы, упав в глазах Марка. Оставался лишь один вопрос, почему Довольский не закончил так, как Дубров. Трагично пролежал бы в своей квартире, а потом бы его, дай бог, нашли. — Будь добр, убедись в правдивости всего того, что ты мне приписываешь, — последние произнесённые слова Мирона перед уходом Кастальского из его квартиры. Выйдя на улицу, мужчина закурил, произнеся вслух чёткое "сука". Брови никак не хотели принимать прежнее расслабленное положение, и взгляд оставался потерянным, что нельзя было не заметить со стороны. — Проблемы? — доброжелательно спросил старик, сидящий на скамейке у подъезда. Услышав вопрос, Марк невольно поднял глаза на окно квартиры Довольского, вдруг оно было открыто и все их обсуждения были слышны. Вряд-ли, конечно, но кто знает. Кастальский ничего не ответил, но задержал взгляд на пожилом мужчине. — Все порой совершают глупости… — сказал старик, удерживая свою трость. Марк выдал едва заметную усмешку, решив, что дед взялся читать ему мораль. — Только разный у них габарит, — продолжает незнакомец, литературно выделяя каждое слово интонацией, — Одни Мастера сжигают рукописи, а другие… Своих Маргарит. Кастальский задумчиво кивнул головой и отвёл взгляд в сторону. Старик будто был послан ему сверху, чтобы донести какой-то знак. Что-то в его словах было, напоминающее ситуацию с Мироном, отчего на душе стало дико тоскливо и в то же время жутко. Слова, сказанные Мироном перед уходом Марка, продолжали крутиться в голове, как заевший проигрыватель. Тогда мужчина решил добраться до виновника торжества и выяснить, что к чему. Уж слишком просто всё "выяснилось" про тайную личность Довольского. Кому предназначалась польза от полученной информации? Кастальскому? Не похоже, что Демьян когда-либо отличался желанием помочь ближнему, если он, конечно, внезапно не пережил катарсис и не сменил жизненные ценности. Взгляд Марка на всю ситуацию оставался неизменным – размытым, непонятным, будто его мнение металось между запутанными фактами и собственным недоумением. Да и поговорили они по сути максимально глупо из-за эмоций и растерянности обоих. Одно не покидало голову: как Кастальский подпустил так близко человека, в котором был уверен на все сто процентов, не имея никаких сомнений в его намерениях?

📼

— Скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты, — авторитет стоял с пистолетом в руке, направленном на Демьяна Федько, жалко забитого в угол, — Знаешь, что означает эта пословица? Когда от Демьяна в ответ донеслась лишь тишина, один из мужиков резко пнул его в рёбра, из-за чего тот скатился по стене на пол и съежился. — Знаю, — сбито ответил Демьян. — И? — Кастальский ждал объяснений. — Тебе нужно пословицу объяснить? — не успев договорить, парень получил очередной удар, из-за чего на брови начала просачиваться кровь, — Ну, типа если у меня там друг вор, то я, получается, тоже вор… Марк улыбнулся и по-уличному присел на корточки рядом с Федько. — Нет, дорогой, неправильно ты понимаешь, — Кастальский передразнил Демьяна его излюбленным словом "дорогой", — Если твой друг – вор, а ты расскажешь мне, каким прекрасным и отзывчивым человеком он является, я смогу посудить, что ты такой же, понимаешь? Взгляд Демьяна стал ещё более жалким, потому что он понятия не имел, зачем они вообще обсуждают пословицу. — Я это к тому, Демьян, что ты рассказал мне про Мирона Довольского, — выражение лица авторитета сменилось на более серьёзное, отчасти вымотанное, — Ты сам дров наломал и спичку бросил. Теперь гори. Кастальский оставил Федько раздумывать над сказанным, а сам покинул территорию, оставив его с мужиками. Спустя пятнадцать минут раздался выстрел. — Он признался, что это была клевета, Марк Родионович, — с солдатской сдержанностью утвердил один из парней, который вытягивал из Демьяна последнюю информацию. — Ну и с какой целью? — мужчина даже не посмотрел на собеседника, устремив взгляд перед собой в никуда. — Многое со схемы перепало Довольскому, но сам он двигался ровно, так что здесь у Демьяна сыграло простое чувство несправедливости. В общем, нормальный Довольский, Марк Родионович. Чертовски глупо. Кастальский был готов произнести это вслух, но сдержался. Выдохнул и устало протёр лицо руками. Чувство было такое, будто война прошла, так и не начавшись. По крайней мере, стало ясно, что интуиция у Марка работает достойно, не зря же он принял двадцатипятилетнего парня и посчитал, что он заслуживает доверия. Мужчина остался стоять на улице ещё несколько минут, а перед глазами мелькало воспоминание о паническом взгляде Мирона, который так отчаянно пытался сохранить свой спокойный вид, но не догадывался, что его всё время предательски выдавали глаза. Ну и, действительно, какой из него мент под прикрытием, когда он так сильно переживал и хотел доказать обратное, чтобы отстоять выстроенную репутацию и уважение в глазах бесцеремонного Кастальского. Когда мужчина осознал это, ему захотелось выстрелить себе в голову.

📼

На Кастальском чёрное пальто, но теперь уже чистое, без единого пятна. Однако, какое ему дело до пальто, когда душа запятнана хуже любой одежды. В руках у него бордовые розы, которые с большой вероятностью вскоре оказались бы на полу, но думать об этом не очень хотелось. Вообще думать не хотелось. Он вновь пришёл к Довольскому с видом побитой собаки, но на этот раз прихватил с собой побольше уверенности. Звонил несколько раз, стучался, даже слышал, что в квартире раздаются шаги, но Мирон ему не открывал, чего и стоило ожидать. — Мирон, нам нужно поговорить, — Кастальский прижался к двери, опустив руку с букетом вниз, — Ты же знаешь, я иногда путаюсь… — он затих, подбирая подходящие слова, — Мирон, прости меня, слышишь? Его голос начал подниматься, чтобы Довольский, стоящий по ту сторону двери, точно его услышал. В голосе Марка не было ни капли злости или чего-то подобного, он произносил каждое своё слово с искренним сожалением, словно от этого зависела его жизнь. — Знаешь, я тогда подумал, что за тебя никогда не умру. Не пожертвую своей жизнью ради тебя, — мужчина сделал глубокий вдох, выдыхая последующие слова, — А я, честно говоря, умер бы. Я бы точно умер, но желательно до тебя, ведь без тебя я бы не смог жить. Кастальский отстранился и оглядел дверь напротив себя, после чего направился к выходу из подъезда. Он вышел на улицу, чтобы глазами найти окно квартиры Мирона и кричать во весь голос, чтобы хоть так получить его ответ. — Я спокоен, вполне, но, как-будто бы, сдал, и в упадке эти полгода… Марк кричал эти строки, но умело сохранял выражение. Глаза его были устремлены лишь в одну точку, в окно Довольского. Когда Мирон показался у окна, мужчина заулыбался и в нём проснулось непреодолимое желание кричать громче. — Возвращайся ко мне, я тебя разыграл, — на крайних словах на глазах Кастальского выступили слёзы, а голос его приобрёл некий надрыв, — И люблю тебя больше свободы. Фигура Довольского перестала виднеться у окна, и шторы отобрали у мужчины возможность разглядеть в нём что-то ещё, из-за чего Марк опустил безнадёжный взгляд, будто больше не имел права наблюдать. — Я читаю тебя по строкам, отголосками всех имён, — тихо бормотал он себе под нос, — И во мне тихо шепчет тревога: "он в тебя ни черта не влюблён", — последние слова сопроводила отчаянная кривая улыбка, которая символизировала осознание возможного отсутствия каких-либо чувств молодого человека к мужчине. Плевать он хотел на догадки и затоптать свои беспочвенные переживания тоже хотел, поэтому опять пошёл в подъезд, с надеждой прижимая букет роз к груди. Поднялся по ступенькам с задумчиво наклонившейся вниз головой, подошёл к уже знакомой двери и увидел Мирона. Лицо у него имело несколько выражений сразу, будто он боролся с тысячью разных чувств одновременно, не в силах отделить эти потоки друг от друга и сосредоточиться на чём-то одном. Он молчал. Его можно было понять, учитывая наличие горького послевкусия их конфликта. Марк тоже стоял как вкопанный и боялся сделать первый во всех смыслах шаг – он не мог позволить себе допустить очередную ошибку. — Что ты хочешь? — слова, режущие острее ножа и звучащие невыносимо холодно. "Тебя", осталось несказанным. "Я очень сильно хочу тебя", крутил в голове Кастальский, но не нашёл в себе достаточно сил, чтобы сказать вслух. Это вовсе не про пошлость, а про что-то высокое, недосягаемое, до чего дотянуться удаётся не каждому. — Прости меня, — вполголоса сказал мужчина. — Нет, ты говорил что-то ещё, — выражение лица молодого человека совсем не менялось, из-за чего прочесть его было невозможно при всей его холодности и выделяющейся надменности. — Мирон, я люблю тебя, — Марк зазвучал так, словно пытался пресечь всякие издёвки над собой, ведь он был уверен в своих словах и чувствах. Довольский молчал и тщетно убеждал себя, что ему не нравится слышать то, что говорит ему Кастальский. Ему ведь так хочется, чтобы всё было по-другому, ужасно хочется. Хочется головой, но не сердцем. — Почему ты не поверил мне? — парень напомнил о причине разлада. — Мне стоило, ведь… — Да, тебе стоило, потому что я бы тебе поверил, ты знаешь это? Ты можешь себе это представить? — Могу. — А я больше нет. — Мирон, — мужчина шагнул вперёд и оказался рядом с молодым человеком. — Хватит. — Я прошу тебя. Ты мне нужен. — Для чего? — Для меня. Ты делаешь меня полноценным. Когда я с тобой познакомился, я перестал… — Что? — Не важно. — Объясни. — Я раньше неосознанно искал смерти. Не боялся лишний раз подставиться под пистолет, шёл посреди дороги, будто надеялся, что вот-вот выскочит машина. А теперь ты постоянно у меня перед глазами. — Ты, что, выпил? — Я никогда не смогу это развидеть или изменить. Я доверяю тебе так же, как себе, а то, что произошло, было ошибкой. Но я ведь не мог в тебе ошибиться. И, может быть, если бы всего этого между нами не было, мне было бы проще уйти. — А ты собрался куда-то уходить? Кастальский выглядел очень отчаянно, потому что он был совершенно искреннен. Хотелось бы ему вновь упасть на колени и, желательно, вдребезги разбить себе коленные чашки, чтобы надолго остаться в этом положении перед Довольским. Он никогда не найдёт в себе достаточно слов, чтобы озвучить каждую свою мысль, хотя он впервые в жизни был так сильно уверен в том, что его обязательно поймут. Это что-то отдалённое от реальности, что-то смешанное и запутанное, что заставляло мужчину одинаково хотеть и жить, и умереть. В своей голове Кастальский уже долгое время лежал на грязном кафеле всё в том же испачканном пальто с заплаканными глазами и, судя по ощущениям, с пистолетом у виска. — Нет, — ответил Марк, выдавив лёгкую улыбку. "Я не смогу уйти от тебя, но я бы ушёл ради тебя", отдавалось звонким эхо, безнадёжно желающим стать озвученным.

📼

Мирон не видел Марка с их последнего разговора, не приходил к нему и не звонил. Кастальский в то время был занят делами, ему было как-то не до этого, если склониться к лживым убеждениям. Конечно, внутри было неописуемо погано, и он будто даже вернулся к прежнему состоянию, где-то между существованием и безжизненностью. Брови по-новой свелись друг к другу, образуя не самое доброжелательное выражение лица, да и в целом всё вокруг застопорилось, словно и не было никакого Довольского. А пистолет, который в душе беспрестанно был прижат к виску, отстранился, но не насовсем – держал его кто-то вдалеке и направлял на Кастальского. Оставалось лишь дождаться, когда выстрелит. На одной из полок с мелочью валялся полароид, которым баловался один из мужиков, принеся его однажды от кого-то и решив таскать везде с собой, чтобы были фотографии на память. На той же полке лежали сделанные не так давно снимки: на каких-то были изображены только парни, на других левые девушки, которых Кастальский никогда не видел, а на остальных трёх красовался сам авторитет с Мироном. Кто бы сомневался, когда они прилепились друг к другу настолько, что даже на фотографиях везде в обнимку то сидят, то стоят. На одном из таких снимков Марк запечатлён с Мироном на диване, они тогда сидели и, кажется, выпивали, ибо улыбались в объектив шире, чем другие. Эта фотография выглядела очень душевно, даже лёгкое размытие не мешало ощутить уникальную атмосферу и окунуться в тот вечер, когда рука Кастальского поднялась с талии Довольского на его плечо в момент, когда на них направили камеру. На второй фотографии они стоят на улице, у какой-то белой стены, там Марк стоит вполоборота весь в чёрной одежде и нахмуренно курит, а Мирон, как на обложке журнала, устроился рядом и смотрит прямо в объектив, в момент создания снимка что-то говоря. Третий снимок был особенно красив и эстетичен: Довольский, такой деловой и красивый, сидит в кресле, нога на ногу, а сзади стоит Кастальский и опирается руками о спинку кресла. Эта фотография буквально отображала всю их связь, именно так между ними всё и было – Кастальский стоит за Мироном, словно готовясь в любой момент его поддержать, направить и защитить. Мужчина, глядя на все эти фотографии, не смог сдержать улыбку и взял каждую в руки, протерев осевшую пыль и ловким движением руки убрав все три снимка к себе во внутренний карман пиджака. Там им будет лучше. У себя дома Марк ещё долго не сводил глаз с полароидов, как их принято коротко называть. Сидел, как сумасшедший, и рассматривал, словно у изображений были шансы оживиться. Но оживляться им, собственно, и не надо было, ведь запечатлённые в прошлом моменты должны были оставаться частью прошлого, на то и задумка фотографий. Так и смотрел Кастальский на Довольского и моментами поджимал губы, когда прокручивал в голове воспоминания и осознавал что-то. Угнетающую тишину перебил внезапный звонок. Марк оставил на столе снимки и прихватил с собой один, на котором они с Мироном сидят на диване в обнимку и улыбаются. Подойдя к телефону и поднеся его к уху, мужчина опёрся о стену одним плечом и вытянул перед собой фотографию. — Да, — произнёс Марк в телефон. В ответ раздалась тишина, причём такая, будто по ту сторону вообще никого не было. — Я всё соврал, — наконец донёсся голос. Кастальский склонил голову и оторвал взгляд от фотографии, пытаясь понять, кто с ним разговаривает. — У вас обычные глаза. Мирон. Это был голос Мирона. — И голос ваш такой же, как у многих. Я врал, что всё хотел вернуть назад, сплетая воедино две дороги. Мужчина внимательно вслушивался в каждое слово, которое по-особенному, по-глубокому произносил молодой человек, эмоционально выделяя строчки тональностью. — И ваши безмятежные черты ничуть меня не душат среди ночи. Он читал стихотворение, решив донести свои истинные чувства до Кастальского в привычной для него форме, чтобы тот точно понял, раз поэзия имела для него особое значение, когда дело касалось души. — Да и в объятьях ваших глубины, мне кажется, не больше, чем у прочих, — голос зазвучал крайне холодно, а затем затих, — Ещё я врал, что шёл за вами по пути, что выдержал разлуки еле-еле… Пауза. — Я так же врал, что вас когда-нибудь любил. Кастальский увёл глаза в сторону, а затем переместил их на пол, тихо делая глубокий вдох и бессознательно задерживая дыхание. — Я врал себе, но так и не поверил. Поэзия порой вызывает эмоциональный контраст, и, казалось бы, кому, как не Марку, об этом знать. Увы, он попался и почти совсем перестал дышать, глупо поверив жестоким словам об отсутствии чувств Довольского. Поверить такому было бы действительно очень глупо. На лице мужчины проскользнула улыбка, а сам он выдохнул и поднял голову, встретив глазами потолок. — Убей во мне эту тоску по тебе зверскую, — томно, негромко произнёс Кастальский, — И меня, меня убить не забудь. Его голос пропустил ту самую эмоцию, которую он так долго и тщательно ото всех скрывал, в особенности от Мирона, у которого были все шансы заглянуть в его душу. — Выпусти пулю смертельную, что пройдёт прямо сквозь грудь. Голос звучал так, словно мужчина действительно просит молодого человека об этом. — Ты попадёшь в самое сердце. Оно, в свою очередь, будет извиваться, как молодая куница, которая, вскоре, умрёт, — вздох, — Я не буду вопить от боли, словно жаворонок, помещённый в неволю. Я всё стерплю, я тебе обещаю, — голос поднялся из-за переизбытка эмоций, — Ты стреляй и иди, я не серчаю. Просто оставь мне чай с бергамотом… Кастальский вжался в стену, тоскливо рассматривая полароидный снимок. — Ты прости, что я был таким идиотом, — завершил мужчина. По ту сторону раздалась сдержанная усмешка. Марк мог отчётливо представить, как Мирон улыбнулся. — Ты понял, о чём это? — задумчиво спросил Кастальский. — Понял. А ты понял, о чём было моё? — Мирон, — мужчине захотелось закрыть ладонью рот и скатиться на пол, вместо чего он просто поджал губы и свёл брови к переносице, подбирая слова, — Я не хочу внушать тебе неправдивое. Не хочу держать тебя зря и тратить тебя попусту. — Я тебя люблю, — перебил парень, — Я постоянно обретаю ужасную панику, когда думаю о твоих словах. — О каких словах? — О смерти. Я ведь вижу тебя, мне даже иногда кажется, что насквозь. — И что ты видишь? — Это не объяснить словами, — Мирон вновь усмехнулся, — Я вижу тебя таким тёмным, но не в плохом смысле. Ты будто блуждаешь с самого начала своего пути. И мне так хочется, — пауза, — Мне так хочется показать тебе, что ты мне нужен. Ты очень сильно мне нужен. Марк слушал молча. — Я простил тебя ещё до твоего прихода с цветами. Слышишь? — А почему… — "ломался", чуть не ляпнул Кастальский, но вовремя остановился, — Почему сразу не сказал? — Чтобы ты не сразу ушёл. — А я бы не ушёл от тебя. — Совсем? — Мирон, я не смог бы от тебя уйти, — мужчина отчаянно улыбнулся и покачал головой. После завершения разговора Довольский ринулся к Кастальскому без предупреждения. Побежал, как последний дурак, как только повесил телефон. Марк открыл ему дверь сразу же, и Мирон, зайдя в квартиру и закрыв за собой дверь, подошёл к нему и оглядел его всего. Они не виделись несколько дней, что было сравнимо с вечностью. Пауза, затянувшаяся между ними, имела силу, которой невозможно было противостоять, терпеть – да, но победить – никогда. Молодой человек прикоснулся к щеке Кастальского с особой аккуратностью, на что тот отреагировал с нежностью: прильнул к ладони Мирона и глаз не сводил с него, пока глаза обоих говорили громче любых слов. Они молчали, но понимали, что хотели сказать друг другу. Когда парень обнял мужчину, за ним он увидел телефон, полароидную фотографию на полу и лежащий рядом пистолет. — Ты чего? — спросил Марк, ощутив, что Мирон неожиданно дёрнулся, всё ещё находясь в объятиях. — Тебе пистолет зачем был нужен? Довольский почувствовал поцелуй на своей щеке, а после на шее. — Марк, зачем? — молодой человек отстранился и посмотрел в глаза напротив. Глаза эти в моменте были сумасшествием. Катастрофой. Снежной лавиной, посреди которой застрял Довольский и не мог пошевелиться. Лавина эта по своей сути представляла некий обрыв, край платформы, еле ощутимую грань, через которую Кастальский вот-вот переступил бы. Как сильно Мирону хотелось его удержать, как сильно. Ведь нет ничего хуже того, чтобы видеть ушедшую душу в живом человеке. Как хорошо, что эта душа возвращается, подобно призраку, всякий раз, когда они воссоединяются. Какая же эта милость, то, что эта душа может продолжать жить и дышать. Он уверен, что тоже не смог бы жить без Марка, в определённых обстоятельствах предпочтя умереть раньше него, если бы у него только была такая возможность. — Ты думаешь, я бы смог жить без тебя? — произнёс мужчина шёпотом, наклонившись к уху Мирона.

📼

Веришь, я никогда не умру –  Я не стал бы тебя печалить.  Да и ты мне не дашь отчалить  И покинуть свою кожуру. В этом мире есть столько цветов,  Что растут, хоть мы их не садили. А потом их сорвали – убили. Стать цветком я ещё не готов. Знай, что я никогда не умру –  Не с такого я слеплен теста. Я настолько живой, что аж тесно –  То и дело вот грудь раздеру. А потом с неё тихо уйду,  Растворюсь над землей туманом  И твои облобызаю раны  Тихим ветром в осеннем саду. Знаешь, я никогда не умру –  Я всегда буду жить идеей,  Пролетая воздушным змеем,  Над твоей головой поутру. Ты посмотришь мне в след, чуть дыша,  Понимая, что мы знакомы –  Вопреки всем известным законам,  В твои руки присядет душа... Помни: я никогда не умру –  Не могу ж я тебя лишиться. Так что просто позволь мне родиться  Летним ливнем в сухую жару. Выходи и танцуй подо мной,  Раскрывая ладони всё шире –  Мы с тобою одни в этом мире.  И с тобою я вечно живой...