Sinful // Грешный

Тренировка начиналась обычно: Гуменник вновь балансировал на лезвии, исполняя уже слегка надоевшие элементы. В этот раз народу на льду было явно больше, чем обычно, но Петру это совсем не мешало, он же не первый день на коньках. Годы, потраченные на любимый спорт, научили парня ориентироваться в заполненном помехами пространстве чуть ли не с закрытыми глазами, за что нужно сказать отдельное спасибо детям на общественных катках, куда он иногда заглядывал в надежде ощутить хоть каплю новогоднего настроения. А это действительно сложно, если вся твоя жизнь состоит из льда, снега и температуры ниже 10 градусов. Праздник теряет свое волшебство, становится обыденностью, и никакие деды с эльфами тут не помогут. Вот Рождество – совсем другое дело. Особенно, когда твой отец – священник. Фигурист, конечно, в бога не особо-то и верил: негоже ему, студенту одного из лучших технических ВУЗов страны, придаваться вере в абстрактного дядьку, который никогда не появлялся, а, видите ли, был всегда. Только вот Петр был твердо уверен, что у всего есть начало – с этой мыслью он берет разгон для четверного лутца. Фигурист верил в числа, верил в четкие расчеты, графики, траектории. Но крестик он все равно носит: математика, может, логичнее и понятнее, но простая человеческая душа требует поддержки, надежды и любви. Идеальное приземление с прыжка прибавляет юноше уверенности, и он продолжает вырисовывать фигуры на уже не кажущемся таким скользким льду. Дурная это привычка – задумываться об устройстве мира, когда летишь на скорости 25 км/ч, но что ему остается? Гуменник уже свое откатал: да, медаль ему никто отдавать не собирался, зато он получил кое-что намного более ценное – расположение зрителей. Петя не подвел страну, и этого было достаточно. «Нейтральный спортсмен» – да кто вообще этот бред придумал? Все прекрасно знают, кто он и откуда, а если не знают – им будет нетрудно догадаться по высказываниям украинского спортсмена. Как там его? Масрак? Не важно. Петр вообще не особо вникал в биографии своих конкурентов: Милан заинтересовал его в разы больше. Выделялся из толпы только один парень – Илья Малинин, – вроде как с русскими корнями. Но только этот факт и привлек внимание фигуриста. А, да, еще милая мордашка. Гуменник, конечно, слышал от других спортсменов о великих заслугах американца, но был более чем убежден, что толпа фанаток – это результат феномена pretty privilege. С таким лицом любой прокат превращается в показ мод, а пьедестал – в красную дорожку, будь она не ладна. Прыжок. В этот раз – тройной аксель. И снова идеально. В голову Гуменника даже прокрадываются сомнения: он не особо стабильный спортсмен, так что после каждого чистого проката всегда ожидает подвох. А он не собирается падать: сейчас на него смотрят слишком много людей для обычной тренировки. А что они, собственно говоря, забыли тут в таком количестве? Стоп. О, теперь он видит. – Excellent, Ilya. Glad you’re back in shape. Значит, американский паренек завалил произвольную, а на тренировке прыгает четверной аксель? Еще и с руками вверх. Вообще супер. Малинин тем временем наворачивал круги на льду, словно этот лед и не подвел его вчера на главном соревновании в жизни. Он не скользил, нет… Он летал. Каждый поворот, каждый прыжок – в любом его действии чувствовалась такая бешенная уверенность, что, не зная всей ситуации, Гуменник ни за что бы не подумал, что перед ним человек, занявший в турнирной таблице место ниже засуженного российского фигуриста. Но что действительно выводило из себя – красота Ильи. Какая вообще разница, что делает этот парень, если в этот момент его блондинистые кудряшки развеваются так, словно ничего и не весят, а мышцы напрягаются от отточенных движений? Да, он был красив. Да, по этой причине его и любили. Все, кроме Петра Гуменника. Настало время перерыва, и Петя тут же отправился к самому дальнему кулеру: он мог бы не ходить так далеко, только вот перспектива пересекаться с американским придурком не прельщала ему от слова совсем. Набирая бутылку воды и вновь погружаясь в бесконечные мысли, юноша не услышал достаточно громкие шаги позади, которые ясно давали понять всю важность пришедшей персоны. – Not bad at all, Peter. It’s their fault that they didn’t give you a medal. – Специально говоришь на английском? Печально, теряешь возможность пообщаться на русском с носителем языка, еще и бесплатно. – У меня русские родители, Петр. Такая возможность была всегда. – Быстро ты оправился, однако. – Что? – словарный запас русского языка Ильи все-таки оставлял желать лучшего. – Я про прокат. А ведь твоя команда продолжает репостить депрессивные видео, пока ты шляешься по клубам. У тебя просто потрясающие пиарщики. Сколько ты им платишь? Илья впал в ступор. Такого прямого вопроса он явно не ожидал. Хотя, если задуматься, Гуменник так-то видел Малинина настоящего – он бы не повелся на образ грустного короля драмы, который американец упорно старался создать в интернете. – How dare you! А сам что, лучше? Ты ведь тоже этим занимаешься! Я смотрел весь этот nonsense в сети. Какие, к черту, бананы, стратегии, кто вообще это придумывает? – У всех свои методы. Ты вот сопли распускаешь, а я становлюсь королем смешных картинок. Слышал когда-нибудь о теории про мемный отдел Пентагона? – Петр, я спортсмен, а не политик. – В нашей стране это почти одно и то же. Закрыв бутылку крышкой с силиконовой трубочной и пару раз проверив, чтобы ничего не протекало, Гуменник поспешно удалился, оставив Илью в одиночестве рассуждать о том, чем парень заслужил такую необоснованную агрессию к себе. А вот Петру над этим ломать голову совсем не приходилось: он и так все прекрасно понимал. Да, они оба мужчины, да, высокие и подкачанные, только вот вы вообще видели это великолепное, но такое самодовольное лицо американца? Был бы Гуменник главным редактором Vogue, пихал бы Малинина на все обложки номеров, даже не рассматривая кандидатуры худощавых супермоделей, по которым тащились его друзья в пятом классе. Парни, хоть и в разное время, уже вернулись на лед и продолжили тренировку. В глубине души Гуменник осознавал, что просто завидует внешности блондина, поэтому сейчас никак не мог успокоить свою обычно сдержанную и равнодушную почти ко всему натуру. Нет, он не считал себя каким-то уродом, но ведь все познается в сравнении? А сравнивать себя с кем-то Петр не любил: считал, что это просто пустая трата времени, которое лучше потратить на упорные тренировки, чтобы таблоиды уже сравнивали других фигуристов с ним. Но внешность – это другое. Совсем другое. Поток мыслей вновь поглотил юношу, отдавая полный контроль над прокатом мышечной памяти. Когда-нибудь эта глупая привычка точно сыграет с ним злую шутку, но сейчас Гуменник был слишком увлечен рассуждениями об американце, чтобы следить за происходящим вокруг. Он никого не собьет – уже привык кататься в кругу людей, а если кого-то и пропустит – ничего страшного, сами отойдут, не маленькие. На чем он там остановился? А, точно. Фигурист не считал себя уродом, особенно учитывая тот факт, что он учится в техническом ВУЗе. Иногда Петра буквально тошнило от смеси ароматов, заключающей его в свои объятия на парах физики, в чем были повинны его любимые одногруппники, которые, по всей видимости, не мылись неделями. Он часто натыкался на видео наивных девочек в Тиктоке, выискивающих себе парня-nerdа, такого всего в очках и с учебником или ноутбуком. Видели бы эти девочки настоящих физматов, и, что еще лучше, постояли бы рядом с ними хоть минуту с незаложенными носами – сразу бы поняли, почему жены программистов так часто путешествуют без своих мужей. Нет, если и искать парня, то только спортсмена. Чтобы накачанного, дисциплинированного, чистоплотного, красивого… Одна проблема – бесконечные травмы. Но Петр уже давно ничего себе (или другим) не ломал, так что даже перестал как-то уделять этому внимание. А зря, очень зря. Резкий толчок в спину выбивает все мысли из головы юноши, заставляя ледяную поверхность приближаться к его носу с какой-то бешеной скоростью. Быстро сообразив, что стоит сделать, Гуменник выставляет вперед руки, переворачивая свое тело за секунду до то, как его лицо начало бы подметать снежинки со льда. Левая нога больно ударяется о твердую поверхность, а правая… а правая совсем его не тревожит – она, видимо, столкнулась с чем-то мягким. – Shit!!! Oh… holy… Fuck! – Твою мать, Илья, прости меня, прошу… – Petr, are your eyes on your ass?! Малинин корячился от боли на льду, перекатываясь из стороны в сторону и закрывая рукой область паха, куда только что любезно зарядил коньком Гуменник. Бедолагу буквально сбили на огромной скорости, а потом еще и калекой оставить решили. Американцу невероятно повезло, что, приняв основной удар на руки, его соперник порядком снизил силу, с которой несчастному досталось прям меж ног. – Сильно больно? – You must be joking, Peter… I’m literally dying, can’t you see? – Ilia? Are you ok? Need some help? – подоспевший Ника Эгадзэ уже намеревался позвать медиков, как вдруг его одернули: – Don’t you know what will happen if the media finds out about this? They'll laugh at me all year long! – I will take care of him. Do not worry, – кое-как вмешался в разговор Гуменник, – пойдем, Илья. Он помог американцу подняться и, облокотив на себя, почти что потащил в раздевалку, параллельно выслушивая самые нелестные иностранные слова.

***

Усаженный на ближайшую к двери лавочку Илья облокотил голову о стену и издал такой страдальческий стон, что Гуменник ощутил себя худшим человеком в олимпийской деревне, нет, во всем Милане. А может быть, и в мире. Только мужчина сможет понять другого мужчину, когда дело доходит до членов, точнее до их травм. Съедаемый чувством вины брюнет носился из стороны в сторону в поисках чего-нибудь холодного, пока его взгляд не зацепился за золотую висюльку, располагавшуюся прям на его же шее. Нет, речь, к сожалению, шла не о медали: околевший от температуры на катке металлический крестик вдруг начал выглядеть как очень даже неплохое решение… Или все-такие плохое? – Ugh… Shit, it hurts. Да, Петр, может, и недолюбливал американца за его смазливое личико, но долго слушать эти мученические стоны он явно не собирался. Взяв волю в кулак и пару раз мысленно попросив у отца прощения, он снял крестик с аристократичной шеи и подошел к сопернику, усевшись на колени между его ног. – Wha…что ты делаешь? – Потерпи немного, потом станет легче, – с этими словами Гуменник расстегнул спортивные штаны своей случайной жертвы, дрожащими руками спуская их вниз. Фигурист запретил себе думать. Сейчас нужно помочь Илье, нужно исправить свою ошибку, загладить вину. Каким способом – над этим парень будет рассуждать потом. Не сейчас. Не здесь. В глазах Малинина промелькнул какой-то странный огонек, когда фигурист увидел золотой блеск украшения в руках сосредоточенного мучителя, а может быть, уже и спасителя. Боль поутихла, оставляя в черепной коробке достаточно места для самых непристойных мыслей, возникающих в голове при виде Петра, стоящего пред ним на коленях. – Собираешься очищать мой член этой побрякушкой? Не думаю, что это сработает, я слишком sinful для этого. Петр замер, не зная, что делать дальше. С одной стороны, ткань трусов уже неплохо пропустит холод крестика, но вдруг этого не хватит? – Ну? Мне все еще о-о-очень больно, Гуменник, – еще недавно корячившийся на льду парень теперь смотрел на спортсмена совсем по-другому: надменно, властно и… возбужденно. Просто делай. Не думай. Не думай, Петя. Просто снимай эти чертовы трусы, да, вот так. Не смотри. Блять. Гуменник вдруг в моменте понял всех фанаток, визжащих имя Ильи на тренировках, выступлениях, да даже просто на улице. Самодовольный, красивый, сильный, знаменитый и… большой. Очень большой. Парень сглотнул, надеясь, что Малинин не замечает такую бурную реакцию на… На что? Не думай, Петя. Просто делай. Он аккуратно подносит золотую цепочку к напряженному члену Ильи, стараясь не гадать о причине возбуждения парня. Только вот это уже было и не нужно, ведь он все прекрасно понимал на своем же примере: чем меньше было расстояние от руки Петра до стояка американца, тем теснее становилось в собственных штанах. Холод металла перетекает на разгоряченный орган, когда Гуменник плавно проходится крестом по члену Ильи и, словно случайно, задевает длинными пальцами головку, вызывая у Малинина приглушенный стон. И этот стон… О боже... К слову о боге: Петр внезапно словил себя на мысли о том, как они с отцом были все-таки похожи: оба молились, только разным богам. И идол Гуменника сейчас смотрел на него сверху вниз тем самым взглядом, от которого подкашивались и без того убитые тренировками коленки. Как он смел раньше недолюбливать это лицо? Брюнет не мог дать точного ответа, но остановился на том, что ему просто нужно было увидеть Илью с другого ракурса: с позиции обожателя, готового припасть губами к пульсирующему члену при первой же команде. Петр обматывает золотым украшением орган, незаметно поднимая и приспуская ладонь, трется холодным крестом о вены, как-то слишком громко и непристойно сглатывая. Илья прекращает сдерживать стоны, ожидая большего. Знают ли парни, что это богохульство? Знают. Знают ли они, что в раздевалку сейчас может зайти кто угодно? Знают. Останавливает ли их это? Гуменник не выдерживает и припадает губами к такому желанному члену, посылая к дьяволу здравый смысл. Ничего страшного, они еще встретятся с ним в аду. Подцепляет языком крест (словно восьмиклассницы на аватарках в Телеграме), посасывает головку и смотрит прямо в глаза, почерневшие от желания настолько, что голубой цвет радужки остается только вспоминать, чем он в последнее время и занимался, лежа по ночам в кровати и рассуждая о том, что же такого чарующего во внешности Малинина. Но теперь фигурист все это прекрасно понимал и просто старался запомнить похабный взгляд Ильи, его напряженные кубики пресса и сильные мужские руки, в какой-то момент начавшие поглаживать длинные волосы Петра. – Sh… Надень его. Крестик. Пете два раза повторять не надо: он аккуратно разматывает украшение и цепляет его себе за шею, попутно игнорируя все лезущие в голову молитвы и укоры отца. – Вот так, да, молодец. Пускай Бог видит, как низко ты готовь пасть ради меня. Или это еще не предел? – Илья наклонятся, подносит руку ко рту Гуменника, приоткрывая его и давая возможность погрузить туда почти всю длину. Член неприятно упирается в горло, напоминая Петру про существование всяких разных рефлексов, но Малинин дальше не заходит – дает привыкнуть. Гуменник же постепенно набирает скорость, двигая головой, и создает вакуум, вбирая в себя весь воздух и вызывая у американца гортанный стон, который, наверное, неплохо было слышно даже за незапертой дверью. Долго терпеть Илья не может: с каждым действием брюнета ему хочется больше, глубже, сильнее. Тихие постанывания мучителя срывают последние тормоза, и Малинин зарывается рукой в волосы на затылке Петра, забирая инициативу в свои руки. Он толкается в горло грубо, быстро, несдержанно, не давая Гуменнику даже вздохнуть. На ресницах того появляются аккуратные слезы, но он готов на все, лишь бы иметь возможность видеть перед собой такого Илью, которого слишком просто спутать с богом. – Fuck… If only я получил эту гребаную медаль, я бы сейчас отдал ее тебе, – Малинин словно вытрахивает из фигуриста всю душу, уже не контролируя звуки, которые могли бы спокойно привлечь внимание любого человека, проходящего мимо двери в раздевалку, температура в которой, как казалось парням, вполне могла бы расплавить даже золото православного креста. Делая последний толчок, Илья достает член изо рта Гуменника, кончая в руку, чтобы не испачкать одежду. Только вот пара капель все равно попадает на украшение, аккуратно обволакивающее шею Петра. Замечая это, Гуменник приподнимает крестик, слизывая с него остатки спермы и как-бы невзначай причмокивая. – Чистейшей воды blasphemy, – подмечает Илья, неотрывно следя за направлением языка брюнета. – Знаешь, есть лишь одна вещь, связанная с Библией, с которой согласится даже самый упертый атеист: «запретный плод сладок». Собирался Малинин уже что-то ответить, как неподалеку послышались шаги человека, явно идущего именно в раздевалку. – Ilya! Your dad just came in; he's asking if you're hurt. Неохотно разорвав зрительный контакт, Малинин наклонился к уху Петра, прошептав самым томным голосом, на который только был способен: – Номер 192. Одиннадцать вечера.