Неправильный принц или Драконья ипотека

Меня зовут принц Эдмунд Прекрасный. И я ненавижу дракона. Нет, вы не понимаете. Я не просто его недолюбливаю за то, что он похищает принцесс. Я ненавижу его той самой черной, выжигающей душу ненавистью, о которой пишут в разных книгах. Потому что этот чешуйчатый гад похитил меня. — Опять ты со своим мечом наперевес, — раздается гулкий голос от входа в пещеру. Пол под моими ногами вибрирует и трясётся от его шагов. — Эдди, ну сколько можно? Я же тебе русским языком объяснял: мне нужен бухгалтер, а не рыцарь. Я вскакиваю с кучи золота, неудобной, кстати, монеты вечно впиваются в спину, и выставляю перед собой клинок. Клинок, замечу, волшебный. Он должен светиться в присутствии зла. Но сейчас он не светится. Он просто висит в воздухе тусклой железкой, намекая на то, что у нас с мечом разные понятия о вселенском зле. — Я тебе не Эдди! Я принц Эдмунд Прекрасный! И я требую, чтобы ты меня отпустил! — кричу я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Дракон по имени Горгозих устало вздыхает. Он огромен, его чешуя переливается цветом воронова крыла, из ноздрей лениво вьется дымок, а в глазах читается глубочайшая усталость существа, которое уже не радо своей жизни. — Эдмунд, — терпеливо, как маленькому, говорит он, садясь на задние лапы и складывая крылья. — Я же тебе показывал договор. Твое королевство должно мне триста бочек золота за отраву посевов на южных полях. Три-ста бочек. Я пять лет ждал, пока вы расплатитесь. Не допросился. По условиям контракта, пункт четырнадцать, параграф «Г», в качестве залога я имею право взять ближайшего родственника короля. Ближайший родственник — ты. Это не похищение. Это экономические санкции. — Это ложь и провокация! — я тычу мечом в его сторону, делая выпад. Он даже не моргает. — Ты сжег те поля нарочно, чтобы потом предъявить иск! — О, да ты у нас Шерлок, — усмехается дракон, и от его усмешки по пещере проносится горячий сквозняк. — Поля я сжег, потому что ваш дурак-кузнец решил проверить на мне закалку нового меча. Тыкнул меня в хвост раскаленной железкой. Я от неожиданности чихнул. Адвокат твоего батюшки тогда еще подтвердил, что это форс-мажор. Так что иди, считай. Он лапой пододвигает ко мне огромные счеты и счётную книгу. — Ты должен знать, как я тебя ненавижу, — цежу я сквозь зубы, садясь на золото и беря в руки перо. — Всей своей королевской душой. — Взаимно, принц, — лениво отвечает Горгозих, вытягивая шею, чтобы заглянуть в мои расчеты. — Ты сделал ошибку во втором столбце. Проценты считай, проценты. Ты представляешь, как меня бесит каждое утро просыпаться и видеть тебя, сидящего на моем законном золоте и поливающего меня презрением? Я бы тебя съел, но тогда я нарушу контракт, и ваш король отсудит у меня второе крыло. Бумажная волокита меня доконает быстрее, чем голод. Так проходят дни. Я ненавижу его с каждым утром все сильнее и сильнее. Я ненавижу, как он ворочает фолианты с налоговым кодексом, как ворчит, когда я нарочно путаю дебет с кредитом, как заботливо поправляет мне плед на ночь, в пещере, блин, сыро и холодно! Я ненавижу, что он знает, что я люблю на завтрак гренки, и каждое утро поджаривает мне хлеб своим дыханием ровно одну секунду, чтобы не сжечь. А он, кажется, ненавидит меня за то, что я единственный во всем королевстве, кто не боится смотреть ему в глаза. За то, что я поправляю ему очки для чтения, да, у дракона есть очки, когда они сползают с его огромной морды. За то, что я каждую ночь бормочу во сне «Горгозих — чешуйчатый гад», а он, как выяснилось, подходит и поправляет мне одеяло. Однажды вечером, после очередного безуспешного штурма пещеры моим отцом, я сидел и смотрел на закат сквозь вход. — Эдмунд, — вдруг тихо сказал дракон. — А ведь через месяц выплата. — Я знаю, — буркнул я. — Отец соберет золото, и я уйду. Ты, наконец, вздохнешь свободно от моей ненависти. — Свободно, — задумчиво повторил он. — Знаешь, что самое смешное? Пункт семнадцать. — Какой еще пункт? — Если залог и кредитор за время действия обеспечительных мер придут к согласию и заключат брачный союз, — процитировал он наизусть, — долг считается погашенным, и стороны получают компенсацию от казны за моральный ущерб. Я медленно повернулся к нему. В пещере повисла тишина, нарушаемая лишь треском его сердца или это биение моего собственного? Он смотрел на меня своими глазищами, и в них не было ни капли насмешки. Там была та самая черная, выжигающая душу ненависть, которая, как оказалось, называется совсем по-другому. — Ты... — прошептал я. — Ты это серьезно? Пункт семнадцать? А ты не мог сказать раньше, триста лет тебе в печень?! — А ты бы согласился раньше? — усмехнулся он, и в усмешке этой не было ничего драконьего. — Когда ненавидел меня каждой клеточкой своего тела или когда направлял на меня меч? Я промолчал. Потому что он был прав. Я бы не согласился. Мне нужно было время, чтобы понять, что ненависть — это просто любовь, которую неправильно рассчитал. На нашей свадьбе присутствовали не только мой отец, который рыдал от счастья, и от того, что не пришлось отдавать золото, и адвокат, который наконец-то закрыл это дело, и придворные, которые веселились, и народ, который презирал, но мне было уже всё равно. — Горгозих, — шепнул я ему, когда мы стояли на вершине самой высокой башни и смотрели на звезды. — А что будет, если мы разведемся? — Пункт пятьдесят четыре, — тут же отозвался он, прижимая меня к себе теплым боком. — Раздел имущества. Я забираю тебя, ты забираешь половину моего сердца, но это невыгодно. — Почему? — Потому что тогда нам обоим придется жить без любви. А без любви, Эдди, даже сказочный дракон — просто ящерица с ипотекой. — Ипотека? — переспросил я. — У тебя же есть гора золота! Какая, к троллям, ипотека? Горгозих вздохнул так тяжко, что с ближайшей башни слетела черепица. — Гора золота — это актив, Эдди. А есть ещё пассивы. Налог на недвижимость: эта пещера в статусе памятника архитектуры. Страховка от гномьих набегов. Коммуналка — магическую поддержку огня в очаге кто оплачивать будет? А содержание в надлежащем виде? Чистка чешуи, заточка когтей, огонь изо рта. Я вообще молчу про пенсионные отчисления в Гильдию Древних Ящеров. — Пенсия? — я рассмеялся ему прямо в усы. — Ты живёшь тысячу лет! — Вот именно! Тысячу лет копил на старость, а теперь пришлось потратиться на тебя. Но знаешь, оно того стоило. Пункт семьдесят три: совместное ведение хозяйства освобождает от налога на одиночество. И я, принц, ненавидящий его всем сердцем, улыбнулся и поцеловал его в шершавую ноздрю. Потому что в нашей неправильной сказке любовь и ненависть оказались просто двумя сторонами одной золотой монеты, на которой мы теперь сидели вдвоем.